4

4

Человеческая жизнь состоит из решений, которые мы принимаем не сами. Это иллюзия думать, что мы хозяева своей судьбы. На самом деле судьба — это череда уступок обстоятельствам, которые мы оправдываем красивыми словами: «я так решил», «я сделал выбор», «я взял ответственность». Но если вглядеться, каждый наш выбор — это просто реакция на то, что подсунула жизнь. Мы выбираем не из бесконечного меню возможностей, а из двух-трёх блюд, которые оказались на столе. И часто выбираем не то, что вкуснее, а то, что ближе лежит. Грета не собиралась замуж. Во всяком случае, не в ту зиму. Ей было двадцать восемь, и она давно примирилась с мыслью, что брак — это не её жанр. Она жила одна, работала, записывала погоду, читала по вечерам. Иногда ходила в кино с коллегами, иногда ездила к матери в Люнебург. Жизнь была ровной, как Эльба в безветренный день. Без штормов. Без порогов. Без любви. Но жизнь, как известно, не терпит пустоты. И в декабре 1986 года пустота начала заполняться. Его звали Клаус. Он работал хирургом в той же больнице — высокий, широкоплечий мужчина тридцати четырёх лет, с руками, которые умели держать скальпель так же уверенно, как держали пивную кружку. Он был из тех людей, которые никогда не сомневаются. Сомнение, говорил он, — это помеха. Хирург не имеет права сомневаться, потому что на столе живой человек. И в жизни, считал Клаус, тоже не надо сомневаться. Надо действовать. Грета познакомилась с ним три года назад, когда только пришла в отделение. Клаус был старшим ординатором — фигура, внушающая трепет. Он шутил громко, оперировал виртуозно, а по вечерам играл в карты с анестезиологами и рассказывал анекдоты, от которых медсёстры краснели. Грета не краснела. Она спокойно выслушивала его шутки и возвращалась к работе. Это спокойствие его зацепило. — Вы странная, Грета, — сказал он однажды в ординаторской. — Все смеются, а вы нет. — Я смеюсь, когда смешно. — А мои шутки не смешные? — Они громкие. Клаус тогда расхохотался, искренне, без обиды, и с этого дня начал за ней ухаживать. Ухаживание по-клаусовски: без цветов и серенад, но с практической заботой. Он приносил ей кофе из врачебной столовой (там кофе был лучше, чем в сестринской). Он подменял её на дежурствах, когда она уставала. Он однажды починил ей настольную лампу, просто зайдя в гости и увидев, что она мигает. Всё это было удобно. Слишком удобно, чтобы сопротивляться. Мать, познакомившись с Клаусом на Рождество, вынесла вердикт: — Хороший мужчина. Надёжный. Не упусти. — Я не ищу мужа. — Поэтому и не упусти. Те, кто ищут, обычно находят не тех. Это был своеобразный комплимент — в духе Эльке, которая даже похвалу оборачивала в колючую проволоку. Грета ничего не ответила, но материнские слова засели. Мать редко говорила что-то просто так. Если она сказала «не упусти», значит, видела в Клаусе то, чего Грета не замечала за три года. Или не хотела замечать. В декабре Грета и Ян виделись дважды. Один раз в Гамбурге, в том же кафе на Даммтор, где всё началось. Второй раз снова в Бремене, куда Грета приехала под предлогом рождественской ярмарки (она не любила ярмарки, но любила повод). Каждая встреча была короткой — час, полтора, но плотной, как концентрированный бульон. Из таких встреч состоит всякая большая любовь на ранней стадии: вы не живёте вместе, не едите вместе завтрак, не ссоритесь из-за немытой посуды. Вы встречаетесь только для того, чтобы говорить. И говорите обо всём, о чём не говорите с другими. Ян рассказывал про отца-капитана, который уходил в море на полгода и возвращался чужим человеком. Про мать, которая ушла, когда Яну было десять, и оставила записку: «Я устала ждать». Про то, как он сам, в шестнадцать лет, сбежал из дома и доехал автостопом до Италии, чтобы увидеть Альпы — и облака над Альпами. Там он впервые увидел высококучевые облака.  «Они висели над вершинами, как НЛО, — рассказывал он. — Я стоял и смотрел три часа. Замёрз, но не мог уйти. Это было похоже на молитву». Грета рассказывала про отца, который работал на консервной фабрике и умер в пятьдесят три года от инфаркта — тихо, на смене, упал у конвейера, и банки с огурцами катились по полу, пока приехала скорая. Про то, как она решила стать медсестрой, потому что после смерти отца хотела понимать, как устроено тело. «Тело — это единственное, что у нас есть, — сказала она. — Душа — это гипотеза. А тело факт». — Душа — это тоже факт, — возразил Ян. — Просто у неё нет температуры. Её не измерить. — Всё, что нельзя измерить, вызывает у меня подозрение. — Тогда любовь вызывает у вас подозрение. — Да, — сказала Грета и запнулась. Потому что поняла: слово произнесено. Не ими, но при них. Оно висело в воздухе, как пар от кофе, и они оба делали вид, что не замечают. Любовь. Странное слово из пяти букв. Самое затасканное и самое непонятное. Мы произносим его, когда не можем объяснить, почему нас тянет к человеку, который неудобен, невыгоден, нелогичен. Мы говорим «любовь» и думаем, что всё сказано. А на самом деле всё только начинается. Но почему же Грета, влюблённая в Яна, продолжала встречаться с Клаусом? Ответ не так прост, как кажется. Да, Клаус был рядом, а Ян нет. Да, Клаус предлагал определённость, а Ян только облака и барометр, который врал. Да, Грета боялась. Но страх — это не объяснение. Страх — это слово-затычка для сложных душевных процессов. На самом деле Грета делала то, что делают миллионы людей: она жила две жизни одновременно. Одна жизнь — внешняя, с Клаусом, с больницей, с планами на отпуск и рассуждениями о том, не пора ли завести ребёнка. Другая — внутренняя, тайная, где были только она и человек, с которым она говорила об облаках. Эти жизни не пересекались. Они текли параллельно, как два поезда, и Грета наивно полагала, что так может продолжаться всегда. Но поезда имеют свойство сходить с рельсов. Особенно когда машинисты не смотрят на приборы. В марте 1987 года Клаус сделал предложение. Это было не романтично, он просто сказал за ужином: «Нам нужно пожениться. Я устал жить один, ты устала, больничные сплетни утомляют. Давай узаконим». Слово «узаконим» резануло Грету больше, чем она ожидала. Как будто их отношения были нелегальным бизнесом, который пора вывести из тени. — Я подумаю, — сказала она. — Думай. Но не долго. Мне тридцать пять, тебе двадцать девять. Биология не ждёт. Биология. Вот что двигало Клаусом. Не страсть, не нежность, не желание просыпаться рядом с конкретным человеком. Биология. Ему нужно было продолжение рода, а Грета была подходящей кандидатурой — здоровая, неглупая, без вредных привычек и скандального прошлого. Она знала, что должна отказаться. Но не отказалась. Почему? Грета не отказала Клаусу по той же причине, по которой не попросила Яна остаться. Она не умела говорить «да» и «нет» тому, что действительно имело значение. Она могла сказать «нет» лишней чашке кофе, «нет» прогулке в дождь, «нет» духам, которые ей пытались продать в парфюмерном отделе. Но когда дело касалось жизни — настоящей, большой, — она плыла по течению. Плыть по течению легко. Гораздо легче, чем грести против. — Я выхожу замуж, — сказала она Яну. Они сидели в кафе в Ганновере — городе, который выбрали для встречи, потому что он был ровно посередине между Гамбургом и Бременом. Ганновер был серым, скучным, идеально подходящим для такого разговора. Ян ничего не ответил. Он отпил кофе, поставил чашку, поправил очки. Молчание длилось, наверное, секунд пятнадцать. Для разговора такого рода вечность. — Жаль, — сказал он наконец. Это было четвёртое слово. Четыре буквы. Самое короткое после «Вот». И самое честное. «Жаль» — это не «я против». Не «я не согласен». Не «я тебя люблю, не делай этого». «Жаль» — это констатация факта. Сожаление, которое ничего не меняет. Ян не стал бороться. Не стал уговаривать. Не стал говорить, что она совершает ошибку. Он просто сказал: «Жаль» и дал ей возможность услышать в этом слове всё, что она хотела услышать. Она услышала поражение. — Я думала, ты что-то скажешь, — произнесла она после паузы. — Я сказал. — «Жаль» — это не ответ. — «Жаль» — это единственный ответ, который не враньё. Я мог бы сказать «я рад за тебя». Это была бы ложь. Я мог бы сказать «не выходи». Это было бы насилие. Я сказал «жаль». Это правда. — И всё? — И всё. Грета почувствовала, как внутри что-то обрывается. Не сердце, сердце болело бы иначе. Что-то другое. Какая-то нить, которая связывала её с этим человеком. Она думала, что он будет протестовать. Она почти хотела этого. Его протест дал бы ей повод передумать. Но он не дал повода. Он дал свободу. А свобода — это самое страшное, что можно дать человеку, который не умеет выбирать. В русском языке «жаль» происходит от того же корня, что и «жалость». Но между «жаль» и «жалостью» — тонкая, почти непроходимая грань. Жалость — это чувство сверху вниз. Мы жалеем слабых, несчастных, обделённых. Жалость унижает. «Жаль» — это чувство равного к равному. Мы говорим «жаль», когда что-то ценное уходит безвозвратно. Жаль, что лето кончилось. Жаль, что поезд ушёл. Жаль, что мы не встретились раньше. Жаль, что ты выходишь замуж. Ян сказал именно это «жаль» — не жалостливое, а печальное. Печаль — единственная эмоция, которая не требует действия. Гнев требует мести. Радость требует продолжения. Ревность требует скандала. Печаль — просто сидит рядом и молчит. Она ничего не требует. Она просто есть. И Грета, услышав это «жаль», вдруг поняла: он её отпускает. Не потому, что не любит. А потому что любит настолько, чтобы не мешать. Но ей от этого было не легче. Ей было тяжелее. Потому что лёгкость свободы — та самая невыносимая лёгкость — давила сильнее любого принуждения. После Ганновера они не виделись месяц. Потом ещё месяц. Потом ещё. Грета готовилась к свадьбе. Выбирала платье, заказывала ресторан, рассылала приглашения. Клаус был доволен: всё шло по плану. Он даже стал меньше работать, чтобы помогать ей с приготовлениями. Его помощь была практической, он договаривался с музыкантами, обсуждал меню, считал бюджет. Грета кивала и делала вид, что ей интересно. Она записывала погоду каждый день. В мае 1987 года в Гамбурге было на удивление солнечно — кучевые, маленькие пушистые облака, похожие на разбросанные по синей скатерти куски ваты. Давление стабильное. Ветер южный, тёплый. Идеальная погода для свадьбы. Идеальная погода для ошибки. Вечером перед свадьбой Грета долго сидела у серванта, глядя на два барометра. Отцовский показывал «ясно». Янов — «переменно». Она посмотрела на Янов, постучала пальцем по стеклу. Стрелка дрогнула и переползла на «дождь». — Врёшь, — сказала она вслух. Барометр не ответил. Барометры вообще не отвечают. Но Грета вдруг поняла, что говорит с ним, с маленьким латунным прибором, как с живым. Как с посланником. Как с частью того человека, которого она любила и которому не сказала об этом ни разу. Она взяла дневник. Записала: «15 мая 1987. +18°C, 1016 гПа, ветер южный. Облака кучевые. Завтра свадьба. Барометр Яна показывает дождь. Я знаю, что он врёт. Но мне страшно, что он не врёт». Закрыла дневник. Легла спать. Завтра была свадьба, и нужно было выспаться, так сказал Клаус. Грета закрыла глаза и увидела облака над горами. Высококучевые. Неподвижные. Одинокие. Прекрасные. Она так и не увидела их в реальности. Свадьба состоялась 16 мая 1987 года в небольшом ресторане на берегу Альстера. Гости — коллеги, немногочисленные родственники, мать Греты в новом платье, купленном специально для этого случая. Клаус был в белом смокинге и выглядел как человек, который только что выиграл турнир по гольфу. Грета была в простом сером платье, она отказалась от белого, сказав, что белое ей не идёт. На самом деле белое казалось ей ложью. Священник говорил о любви, верности, терпении. Грета слушала и думала об облаках. Когда пришло время говорить «да», она сказала «да». Голос не дрогнул. Руки не тряслись. Никто не заметил, что внутри неё что-то сломалось. Это была та самая профессиональная выдержка, которую она тренировала годами. Медсестра не имеет права на истерику. Невеста тоже. Вечером, когда гости разошлись, а Клаус уснул (он выпил слишком много шампанского и храпел), Грета вышла на балкон их нового, общего дома. Небо было звёздным, ни облачка. Она посмотрела на звёзды и произнесла вслух, тихо, чтобы никто не услышал: — Жаль. Это было её слово. Не его. Её собственное «жаль», сказанное в пустоту. Самое горькое слово из тех, что она когда-либо произносила. Где-то в Бремене, в старом доме с видом на реку, Ян в этот же момент записал в блокноте: «16.05.1987. +14°C, 1014 ГПа, ветер ю-з. Облака кучевые. Она вышла замуж. Облака плывут, я остаюсь».