Nec merui

Amare timeo, sed cor vult.

Лэйн стояла на коленях перед унитазом, вцепившись в фаянсовые края так, что побелели костяшки. Очередной спазм выгнул спину дугой. Из горла вырвалась рвота, только вместо желчи и пищи летели алые лепестки, перемешанные с прозрачной слизью. Три бутона, сцепленные вместе, выпали с глухим шлепком в воду. Ещё один застрял в глотке — Лэйн захрипела, прочистила горло и выплюнула его. Вода окрасилась в розовый. Наконец рвотные позывы стихли. Девушка опустила голову на руку, прислонившись к холодному ободку. Дрожь прошла по телу мелкой, противной волной. Ноа не пришёл ночевать в лабораторию. Она знала, что надеяться глупо. Ей ведь больше не нужна капельница. Но ведь и раньше девушка всегда ночевала одна. У отряда были отдельные комнаты в доме. Лестер просто шутил. Она поднялась на ватных ногах, опираясь о стену. Руки тряслись. Голова гудела — даже не от пластины, а от бессонной ночи. Всю ночь девушка листала сборник, скользила пальцем по строкам, пока глаза не начало жечь. Ханахаки. Цветочная болезнь, причиной которой является безответная любовь. Лишь ответное чувство сможет её вылечить. Лэйн хмыкнула тогда, в тишине палаты. Чушь. Какая ещё любовь? Она не способна на такое. Три года ада выжгли всё, что можно. Осталась только пустая оболочка, функция, оружие. Чувства — это слабость, а слабость в её положении — смерть. Но пальцы предательски сжали край одеяла, когда в голову пришло единственное имя. Ноа. Колючий, язвительный, вечно недовольный. Тот, кто первым начал с ней разговаривать, как с человеком. Кто ругался из-за отключенной капельницы. Кто просидел у ее койки до рассвета, хотя мог уйти. Лэйн тут же одернула себя. Это просто симпатия. Они ведь дружили? Организм цепляется за любого, кто проявляет тепло, — обычная реакция сломанной психики. И потом, откуда она вообще взяла, что это именно он? Болезнь могла зародиться еще в Роткове, привязаться к кому угодно. Дмитрий, Грег, даже… Лестер. Просто Ноа часто мелькал возле лаборатории последнее время. Но когда она прочитала о болезни, на ум пришёл только он. Закатанные глаза, всегда аккуратно уложенные волосы. Привычка постукивать пальцами по столу в такт своим мыслям. Он умён, талантлив, симпатичен — настолько, что Лэйн ловила себя на том, что смотрит на его руки дольше, чем следовало. И если бы не судьба Избранной, если бы не Баал, если бы не всё это безумие… Нет. Лэйн мотнула головой, отгоняя наваждение. Это ошибка. Другой недуг, похожий по симптомам. Или вообще совпадение. В книге написано про любовь, но кто сказал, что это единственная причина? Вдруг это магия, проклятие, побочный эффект от лечения Донован? Она твёрдо решила: вечером ждёт вылазка в башню. Там должны быть другие фолианты, где, возможно, найдется лекарство. Или хотя бы способ замедлить эту дрянь. Потому что на взаимность рассчитывать не придётся. Даже если это любовь — а она не верила, — Ноа никогда не ответит. Девушка стянула через голову больничную рубашку и замерла перед зеркалом. Сначала не поняла, что видит. Решила, что это игра света, галлюцинация. Но нет. Под левым ребром, там, где последние часы тупо ныло, кожа странно натянулась, потемнела, словно под ней был какой-то твёрдый предмет. Лэйн провела пальцами и явственно ощутила острый бугорок, тянущийся наружу. Секунду она просто смотрела, не в силах пошевелиться. Но сразу же ощутила боль. Острую, режущую, как будто кто-то раздирал мышцы изнутри тупыми когтями. Лэйн вскрикнула, согнулась пополам, прижимая ладонь к животу. Кожа лопнула, а из разреза показался зелёный кончик стебля, за которым тут же потянулся алый бутон. Мак. Маленький, ещё не раскрывшийся, но уже пульсирующий в такт сердцу. Кровь потекла по животу, смешиваясь с прозрачной сукровицей. Лэйн зажала рану рукой, но цветок не исчез. Она попыталась ухватить его ногтями, потянуть. Из раны полезли новые ростки. Они распускались прямо на глазах, впитывая кровь, становясь ярче, крупнее. Лэйн отшатнулась, прижимая ладонь к животу, но цветы уже прорвались сквозь кожу, цепляясь за края поврежденной кожи. Девушка рухнула на кафельный пол, сжалась в комок. Рыдания вырывались вместе с лепестками изо рта, смешиваясь с кровью из расцарапанного бока. Холодная плитка обжигала спину. Три года в плену у Баала. Три года её лишали чувств, выдирали эмоции, оставляя пустую оболочку. А когда, наконец, удалось вернуть себя — это обернулось недугом. Умереть от неразделенной любви. Смешно. Если бы кто-то рассказал Лэйн об этом год назад, она бы просто пожала плечами. Теперь лежала на полу и не могла остановить слёзы. Не потому, что было больно. А потому, что поняла: это конец. Цветы будут расти с каждым ее вздохом, с каждой мыслью о нём. А он даже не знает. И никогда не узнает. Потому что если Ноа поймет, к кому она неравнодушна, то либо пожалеет, либо отвергнет. Лэйн не вынесет ни того, ни другого. Лишь спустя полчаса, она заставила себя подняться. Даже смыть грязь в душе. На негнущихся ногах, цепляясь за раковину, добралась до настенной аптечки. Йод, бинт, пластырь. Обработала рану под ребром. Жжение заставило зашипеть, но маки, насытившись кровью, замерли и больше не лезли наружу. Лэйн перевязала живот, натянула мешковатую чёрную кофту с длинными рукавами и широкие штаны — такие, что не видно очертаний тела. Она уже застегивала пуговицы на вороте, когда в дверь в душевую постучали. — Лэйн? Девушка замерла, прижав ладонь к груди. На секунду разум просто отключился. Ни боли, ни страха, ни мыслей о скорой кончине. Она стояла, прижимаясь спиной к холодной стене, и дышала ровно впервые за много часов. — Минуту, — ответила так уверенно, насколько могла. Вышла из ванной, стараясь ступать плавно, не хромая. Ноа ждал у порога, прислонившись плечом к косяку. Под глазами пролегли тени. Видимо, сам он тоже не спал. — Анна сказала, что можешь не всегда лежать в той конуре. Пойдём позавтракаем на кухне. — Хорошо, — она даже сумела изобразить подобие улыбки, вполне похожую на усталую. Ноа скользнул взглядом по её рукавам, по высокому вороту. Лэйн поспешила одернуть кофту. Он слегка задумался, но все же спросил: — А что вообще стало с лабораторией? Там свечи и куча лепестков красных. — Лестер все подготовил, чтобы мы ночевали вместе, — от услышанного Ноа выпучил глаза и громко простонал.

***

Лэйн осторожно сервировала стол. Если так можно было назвать их скромный завтрак на двоих. Пальцы слушались плохо в свете недавних событий, но она не останавливалась. Тёплый запах вареной каши тянулся с плиты, смешиваясь с горьковатым ароматом кофе. Воспоминание пришло само собой. Просторная кухня поместья в Роткове. Тогда Ноа болтал без умолку. Рассказывал, как в детстве помогал бабушке месить тесто, жаловался, что Лэйн режет лук слишком мелко, и невзначай пытался ее покормить с ложки. Они готовили вдвоем для всех, то и дело задевая друг друга локтями. Тогда, несмотря на все подколы отряда, он показался ей милым. Хоть вслух девушка никогда бы в этом не призналась. Однако, вот уже час, как Ноа не обмолвился и словом. Молча готовил все, даже не раздавал указаний. Работу приходилось искать себе самой и сначала это даже задело. Девушка поймала себя на мысли, что ждёт его подколов, шуток про её нерасторопность или хотя бы простого «подай ложку». Но парень сосредоточенно помешивал кашу. Но… хотя бы сосуществовать с ним стало легче. Лэйн не заметила, когда именно ушли боль и тяжесть. Цветы внутри не царапали лёгкие, не давили корнями рёбра. Девушка втянула носом воздух и не закашляла. На губах сама собой расцвела улыбка. — Знаешь, — Ноа оторвал взгляд от кастрюли и прищурился. — Смех без причины… — Признак того, что я впервые покинула лабораторию за черт знает сколько времени, — дополнила девушка, вскинув подбородок. Ноа отложил половник, подошел ближе. Внимательно принюхался к ее чашке с кофе. — Ты подлила сюда виски из запасов генерала? А то видок у тебя… — Самый обычный кофе, — перебила она, хотя внутри затрепетало от его переживаний, спрятанных за язвительностью. Парень кивнул, удовлетворенный, и вернул ей кружку. Слегка помялся, однако принялся разливать стряпню по тарелкам. Девушка поправила ложки, продолжая внимательно наблюдать за каждым движением сослуживца. — Чем вообще собираешься заниматься, пока отряда нет? — все же он не выдержал игры в молчанку, подавая завтрак. — Будешь читать Книгу Апокалипсиса, пока не выучишь ее наизусть? — Уже, — Лэйн хмыкнула. — Но, вообще-то, Лестер принёс несколько других книг на местном языке. Попрактикуюсь. Она взяла кружку, сделала маленький глоток. Напиток оказался крепким, горьким, с нотками подгоревших зёрен — именно таким, как ей нравилось. — А у тебя какие планы? — девушка спрятала взгляд за паром. Ноа пожал плечами, откусывая хлеб. — К тебе зайду. Посижу в компьютере, иначе скука смертная. Лэйн кивнула, чувствуя, как внутри ликует от облегчения. Пускай хоть немного, но жить будет не больно. Эти бесы внутри утихнут и перестанут беспокоить. — И заодно прослежу, чтобы ты ничего не натворила, — добавил Ноа, бросив на нее быстрый взгляд из-под ресниц. — А то, может, ты от нас ещё какую способность скрываешь. Не доверять же тебе, Избранная наша. Он усмехнулся, и Лэйн закатила глаза. Но про себя подумала: если бы он только знал, что она уже скрывает. Что сегодня, как только стемнеет, сбежит в башню, потому что все книги в доме перерыла, а ответа так и не нашла. И ещё кое-что не менее важное. Цветы внутри довольно шевельнулись, словно подтверждая: да, чувства. Те самые, которые Лэйн отказывалась называть любовью. Она не способна на такое. Пускай болезнь кричала противоположное. Лэйн быстро расправилась с завтраком. Приятно было ощутить на языке что-то помимо травянистого привкуса. Вскоре Ноа вышел, бросив через плечо, что скоро зайдет.

***

Коридор встретил серыми стенами и сыростью. Девушка прошла несколько шагов, потом еще. Лаборатория ждала в конце длинного перехода. Лэйн свернула за угол, но в тот же миг правое бедро пронзила острая, рвущая боль. Она ахнула, прижала ладонь к ноге, нащупала под тканью штанов что-то твёрдое, пульсирующее. Пальцы ощутили теплую влагу. Кровь. Много крови. Медленно, боясь дышать, девушка отвела руку. На ладони остались алые разводы. Лэйн судорожно выдохнула, закусила губу и, хромая, двинулась дальше. Дверь за спиной захлопнулась и только тогда она позволила себе сползти по стене на пол. Девушка стянула ткань, зашипела: из раны торчал тонкий стебель, весь в алых каплях. Она выдернула его, не глядя, скомкала бинт со стола, плеснула спиртом из флакончика. Жжение скрутило мышцы, но она стиснула челюсть и перетянула бедро наспех. Медлить больше нельзя. Она вытащила из-под подушки книги про болезни, разложив их на узкой койке, достала блокнот и несколько еще не просмотренных фолиантов. Пальцы лихорадочно перебирали страницы, впивались в пожелтевшие уголки, перепрыгивали с абзаца на абзац. Какой-то роман, несколько легенд — всё, что притащил Лестер, было перевёрнуто вверх дном. Под повязкой на бедре пульсировало. Лэйн понимала: если не найдёт ответа сегодня, завтра стебли полезут из рук или шеи. Главное, чтобы не задело внутренние органы. Ладонь машинально прижалась к груди — сердце пока билось. Дверь распахнулась без стука. Ноа вошёл и замер у порога. Взгляд скользнул по разбросанным книгам, по её побелевшим костяшкам, панике на лице. — Ты чего? — спросил он тихо, но тон был полон недовольства. — Ничего, — Лэйн не обернулась. — Просто читаю. — Да? — тот шагнул ближе, и она услышала, как скрипнул пол под его ботинком. — Бардак такой зачем тогда развела? — Ладно… — Лэйн судорожно попыталась собраться с мыслями. — В Книге Апокалипсиса описаны некоторые болезни бессмертных, — ложь полилась изо рта, однако отступать было уже поздно, — но ничего нет о их лечении, а в литературе от Лестера есть полезная информация. Хочешь помочь разобраться с этим? Повисла тишина. Лэйн чувствовала его искрящийся неверием взгляд. Парень явно сомневался и сдерживал браваду. Заслужено, впрочем. — Хорошо, давай. Девушка вопросительно подняла бровь. Она ожидала закатанных глаз, недовольства. Но такого ответа точно нет. — Сможешь это перевести? — всё ещё считая ситуацию абсурдной, она протянула парню первую попавшуюся тонкую книжку. Ноа все-таки закатил глаза, уселся поудобнее среди разбросанных фолиантов. Внимательно оглядел обложку. Лэйн прищурилась, пытаясь разгадать его действия. — Подтянул языки немного на досуге. Тут в доме приличная библиотека, — он неловко почесал затылок. — Твоего пернатого дружка же больше нет, а это похоже на латынь. Думал, будет полезно. — Ты серьезно сейчас? — девушка опешила. — И латынь? — Я между прочим довольно образованный, — Ноа обиженно цокнул языком. Он провел пальцем по обрезу, протерев пыль. Лэйн, честно говоря, не верила в этот новый факт. Ноа же устроился напротив, подтянув к себе стопку литературы, и принялся перебирать корешки с видом человека, который делает одолжение. Пальцы ловко скользили по выцветшим тканевым переплетам. — И что ищем? — бросил он, не поднимая головы. Лэйн помедлила. Сказать правду? Выдать себя? Но врать о каждой мелочи было бы слишком долго. Придется выкручиваться. — Есть одна болезнь у бессмертных. Люди ею не болеют, но… — она сделала вид, что углубилась в текст, — я наткнулась на упоминание и в другой книге. Сначала бессмертный кашляет лепестками, после обрастает цветами. А про лечение нет ни слова ни там, ни там. Мне интересно всё, что связано с этим. Ноа поднял взгляд. Секунду смотрел пристально, словно взвешивал каждое слово. Лэйн замерла, но он лишь хмыкнул , вернувшись к книгам. Откинулся на изножье кровати, раскрыл первый том и углубился в чтение. Лэйн вздохнула, уткнувшись в свой экземпляр. Ручка быстро записывала заметки, но мысли цеплялись за его присутствие. Тяжелое, теплое, сбившееся дыхание. Цветы внутри зашевелились, но Лэйн, огромными усилиями, заставила себя не обращать внимания. Время тянулось медленно. Шелест страниц, скрип койки, когда Ноа менял позу. Он перебрал три книги, отложил их в сторону, на четвертой задержался. Лэйн глядела на него искоса, делая вид, что сосредоточена. Через два часа они уже работали в унисон. Даже притащили стопку книг из его комнаты. Ноа читал вслух оглавления, Лэйн отсеивала неподходящие главы. Связка фолиантов на небесном наречии перекочевала на его сторону — он действительно неплохо переводил. Лэйн поймала себя на мысли, что смотрит на его губы, когда он шевелит ими, проговаривая фразы про себя. Отвернулась, закашлялась в кулак, скрывая румянец на щеках. — Слушай, — Ноа отложил очередной фолиант, потянулся. — Ты упомянула цветы. Какие именно? — Маки, — выдохнула она. — Знаешь, что они означают? — В языке цветов мак — это забвение и смерть. Раньше их сажали на кладбищах, чтобы души умерших находили покой. — он посмотрел на неё, и в глазах мелькнуло что-то нечитаемое. — А ещё это мои любимые цветы. — Правда? — Лэйн не сдержала удивления. Мысли забегали, пытаясь покрепче ухватиться за эту нить. Она судорожно принялась листать свои записи. — Ага. — Он усмехнулся, откинулся на стуле. — В детстве бабушка пекла просто изумительные пироги с маком. Я мог съесть целый за раз. С тех пор и полюбил. Лэйн смотрела на него, и внутри что-то переворачивалось. Мысленно повторила записанные строки: «Цветы, прорастающие из плоти, принимают форму, угодную объекту привязанности. Влюблённый обрастает любимыми цветами того, кто не отвечает ему взаимностью». Значит, всё верно. Он любит маки, а она постепенно становиться ими. Шансы на то, что диагноз неверен, а у нее есть шанс, таяли на глазах. — А что? — Ноа прищурился, заметив её задумчивость. — Ничего, — Лэйн криво усмехнулась. — Просто подумала: как хорошо, что это не розы. Было бы слишком банально, — на самом деле больно втройне. Девушка поежилась, представляя как шипы раздирают трахею. — А сама небось гортензии любишь? Вон скромная какая. — Ноа вернул ее к реальности. — Не угадал, — уголки губ приподнялись в ухмылке. —Мальвы. — А значение у них какое? — Ноа слегка кивнул, подначивая. — Этого не знаю, — собственный голос показался чужим, но как же быстро сегодня удавалось врать. Шелест страниц заполнил возникшую тишину. Она держалась, чтобы не захохотать от осознания: мальва означает «истерзанный любовью». Словно, сама судьба, играя ее жизнью, дала огромную подсказку много лет назад. Лэйн перелистывала фолиант за фолиантом, отмечая закладками всё, что хоть как-то касалось растений. Ноа работал рядом, иногда комментировал вслух, отбраковывал главы про грибковые споры и лишайники. В какой-то момент их плечи почти соприкоснулись, когда оба потянулись к одной книге. Она отдернула руку первой, но парень не отодвинулся. Так прошёл почти весь день. Без того слабый свет за окном почти исчез, уступая место ночи. Лэйн отложила очередной прочитанный том, потерла переносицу. Все тело дрожало от усталости. Вскоре и Ноа покинули силы. Дверь За ним закрылась, а Лэйн осталась одна. Цветы в груди затрепетали, рвались вслед за любимым, причиняя девушке неистовую боль. Она сползла на подушку, прижала ладонь к груди. — Из-за пирога, ха, — с губ слетел очередной лепесток. — Я вляпалась в это из-за чертового пирога с маком. И, не выдержав, рассмеялась. Громко, натужно. Как не смеялась никогда в жизни. До слез в уголках глаз, колик в животе. Как смеются лишь те, у кого не осталось сил на страдания.

***

Лэйн двигалась быстро, почти бесшумно, хотя каждые десять шагов приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание. Знакомая башня показалась через четверть часа. Подвесной мост скрипел под ногами, но девушка уже не боялась высоты. Она боялась только одного: не успеть. Внутри, на верхнем этаже, нашёлся ещё один стеллаж, заваленный пыльными фолиантами. Девушка рухнула на колени, принялась вытаскивать тома один за другим. Движения с каждым разом ставали истеричнее, а кипы книг за спиной лишь больше. «Проклятые растения» — пальцы замерли. Довольно тонкая книга, в кожаном переплете, с выцветшими буквами на латыни. Лэйн раскрыла её наугад, пробежала глазами оглавление. Взгляд зацепился за знакомое слово: ханахаки. Сердце пропустило удар. Потом заколотилось где-то в горле, мешая дышать. Она принялась читать, переводя с латыни по слогам. Симптомы — всё совпадало. Причина — безответная любовь, как она и знала. А дальше шёл абзац, который заставил воздух застрять в лёгких, леденея. «Единственный путь ко спасению страждущего — искреннее признание в любви от того, чей образ пустил корни в душе. Ежели чувство сие взаимно, цветы увядают в тот же час, и больной исцеляется. Ежели же признание продиктовано ложью, жалостью или сомнением — недужный умирает в муках лютых, не прожив и суток после слов тех. Иного врачевания не сыскать, ибо сама природа любви не терпит обмана». Лэйн перечитала первый раз. Потом второй. Потом третий, шепча слова, будто надеялась, что они изменятся. Пальцы, сжимавшие книгу, онемели. Лэйн посмотрела на них, но не почувствовала. Словно руки стали чужими, пришитыми к телу грубыми нитками. В голове пульсировало набатом: «Признание убьёт. ». А он не любит. Конечно, не любит. Он помог ей со скуки. Ушёл, потому что устал. Он даже не знает, что внутри нее цветы. И если узнает — что? Она захлебнётся бутонами у него на глазах. Тошнота подкатила к горлу от ужаса. Лэйн представила: Ноа стоит на коленях перед ней, а из ее тела тянутся сотни алых соцветий. Он пытается совать их, но они всё растут, пока она не умрёт и не превратиться в маковое поле. Книга выпала из рук и стукнулась о каменный пол. Звук показался оглушительным. Лэйн отшатнулась, прижимаясь спиной к стеллажу. Деревянные полки впились в лопатки, но боли не было. Ничего не было. Только пустота внутри и гады, которые ворочались там, празднуя победу. Ноги не слушались. Казалось, они налились свинцом, приросли к полу. Лэйн посмотрела вниз: она вся тряслась мелкой, противной дрожью, которую нельзя было контролировать. В горле запершило, а потом её выгнуло в приступе кашля. Не такого, как раньше, а рвущего, судорожного, точно легкие решили вывернуться наизнанку. Изо рта посыпались лепестки. Целые соцветия, перемешанные с кровью. Они падали на пыльные плиты, оставляя багровые кляксы. Лэйн упала на четвереньки, зажимая рот ладонью, но цветы лезли и лезли, заполняя глотку. Она задыхалась от количества лепестков, которые не успевала выплевывать. Страх захлестнул с головой — липкий, животный, лишающий воли. Она попыталась позвать на помощь, но вырвался только влажный хрип, больше похожий на всхлип. Вцепилась пальцами в пол, ногти скрежетали по камню, но ухватиться было не за что. В какой-то момент темнота навалилась со всех сторон. Сознание отключилось, оставив тело лежать среди маков, которые всё сыпались и сыпались из приоткрытых губ. Последнее, что Лэйн увидела, проваливаясь в пустоту, — собственные руки, сжимающие лепестки. Словно пытающиеся удержать жизнь, которая утекала сквозь пальцы алыми дорожками.

***

Книга, летевшая в постель, отпрыгнула и хлопнулась на пол. Ноа стащил ее из-под подушки Лэйн, чтобы понять, что та скрывает. Болезни бессмертных… Какая интересная отговорка. Разве не бессмертные главная опасность для людей, а они только то и делают, что ищут их слабости? Еще эти лепестки маков в комнате. Как Анна упустила подобное при обследованиях? «Ханахаки. Цветочная болезнь, причиной которой является безответная любовь.». Ноа перечитал несколько раз, пока смысл заголовка не пробил броню негодования. Странный кашель, внешняя бледность и паника в глазах. Ноа выругался сквозь зубы и направился к девушке. Койка Лэйн была пуста. Смятая простыня, подушка в бурых пятнах. Ноа замер в дверном проеме, чувствуя, как внутри нарастает липкое, холодное беспокойство. Он подошёл ближе. На столе стояла приоткрытая аптечка, а под ним валялись окровавленные вещи. Сердце пропустило удар. Ноа стукнул кулаком по столу, огляделся. На полу виднелись мелкие капли крови, ведущие к выходу. Он опустился на корточки, провёл пальцем по одной из них. Ходила тут совсем недавно. — Черт, — выдохнул одними губами. Ноа метнулся в свою комнату, натянул пальто, прихватил с собой шарф потеплее. Схватил фонарик и вышел в ночь. Следы вели к подвесному мосту. Он узнал это место. В башне находилась неплохая библиотека, куда сам заглядывал иногда. Шёл быстро, почти бежал, низко пригнувшись, хотя понимал, что бессмертных здесь нет уже давно. Взгляд выхватывал из темноты капли на досках, дорожке, ступенях, ведущих в башню. Внутри пахло пылью и сыростью. Ноа поднялся на верхний ярус и замер. Девушка лежала на боку, скорчившись, среди россыпи алых лепестков. Фонарик дрогнул в руке. Луч скользнул по её лицу — бледному, осунувшемуся, с синяками под закрытыми глазами. Парень рухнул на колени, не чувствуя, как каменный пол врезается в кости. Она не шевелилась. Грудь поднималась едва заметно. Ноа схватил её за плечи, встряхнул. Голова мотнулась, как у тряпичной куклы. Тогда он нашарил пальцами пульс на шее. Слабый, неровный, но есть. Рядом с её рукой валялась тонкая книга в кожаном переплёте. Ноа потянулся, раскрыл её. Страницы были заложены уголками. Он перевернул на первую, прочитав заголовок на латыни. «Ханахаки». Он перескакивал со строки на строку, не веря своим глазам. Причина — безответная любовь. Сначала лепестки при кашле, затем целые соцветия. Обрастание тела цветами. «Единственный путь ко спасению страждущего — искреннее признание в любви от того, чей образ пустил корни в душе.». Страницы стали размываться в сознании. Ноа посмотрел на Лэйн, потом на маки вокруг неё, потом снова в книгу. «Цветы же, из самой плоти страждущего произрастающие, облик принимают такой, какой угоден тому, к кому обращена сердечная привязанность недужного». Он перечитал эту фразу дважды. Потом еще раз, шепча слова, будто они могли изменить смысл. — Нет, — голос сорвался на крик. — Нет, нет, нет. Она больна и кашляет маками. Его любимыми цветами. Потому что… Такое просто невозможно. Он отказывался в это верить. Неужели, она любит его? Не как друга, не как сослуживца. А эта любовь убивает её. Он представил, как она кашляет кровью одна в темноте. Как лепестки забивают ей горло. И его собственное дыхание перехватило. Маки прорастают в её лёгких, потому что он не ответил. Потому что не знал, отмахивался, прятался за колкостями. Даже не приходил раньше, обвиняя ее во всех смертных грехах и бедах человечества. Некоторое время даже чувствовал презрение за вранье отряду. Из-за нее убили Амира. Да она начала чертов Апокалипсис! Ноа сжал книгу так, что побелели костяшки. Ярость поднялась изнутри… Но не на Лэйн. На себя. На свои тупость и слепоту. Как бы не старался, возненавидеть ее по-настоящему не смог. Лишь делал вид, что ему все равно, потому что так было проще. Признать, что эта сломленная, израненная девушка для него больше, чем просто… никто, — страшно. — Лэйн, — позвал он тихо, почти умоляюще. Она не ответила. Только веки дрогнули, словно в беспокойном сне. Ноа положил фолиант на пол, придвинулся ближе. Рука сама потянулась убрать лепесток, прилипший к щеке. Кожа под пальцами была холодной, липкой от пота. Он провёл тыльной стороной ладони по её лбу. Он не знал, что делать. Как остановить это? В книге было написано про признание, но и про смерть от жалости тоже. Если он сейчас скажет «я люблю тебя», а внутри останется хоть капля сомнения — она умрет у него на руках. Если не скажет… умрёт немного позже. Парень опустил голову, уткнулся лбом в её плечо. Послышался запах крови, пыльцы, чего-то приторного. Отравы, которая росла у нее в груди. Видимо, так пахнет смерть. — Почему ты это скрывала, — прошептал в ткань её кофты. — Зачем вообще… выбрала меня? Ответа не было. Только тихий, прерывистый вдох Лэйн, которая начала дышать глубже. На лице проступал здоровый румянец.

***

Сознание возвращалось толчками. Сначала звуками дыхания рядом, после запахом мужского одеколона. Рядом виднелся силуэт, закрывающий серый рассвет из окна. Рука, сжимающая ее пальцы, дрогнула, но не отпустила. Лэйн едва смогла приоткрыть глаза. Только чувствовала тепло, разлившееся по венам вместо крови. Боль отступала, постепенно покидала тело, уступая место вселенской усталости. Сознание ещё плавало, цеплялось за явь, проваливалось обратно в темноту. Девушка потянулась к силуэту, как замёрзший к огню. Нужно ещё совсем немного сил. Хотя бы капельку, чтобы на душе стало легче. Чтобы демоны внутри насытились, уснули вечным сном. Как же не хотелось умирать после всего, что пережила. Но было чувство, что вместе с Божьим Даром прилагался жнец. Стояло хоть немного расслабиться, попытаться быть счастливой, как он крепко сжимал горло, напоминая ее место в мире. И шептал на ухо: «Навсегда одна». Лэйн возненавидела Бога за это. Пальцы сами нашли чужую щеку, коснулись невесомо. Кожа оказалась тёплой, мягкой, с лёгкой небритостью, которая приятно колола подушечки. В груди растеклось что-то тягучее, сладкое, похожее на первый глоток воды после долгой жажды. Тело налилось приятной истомой, какой не было много месяцев. Ей хотелось мурлыкать, как сытому котёнку. Хотелось, чтобы этот момент длился вечность. Но резкий выдох над ухом обжег кожу. Веки распахнулись. Серые стены башни. Холодный мраморный пол. И Ноа. Живой, реальный, напуганный. Лэйн дёрнулась, ударилась спиной о стеллаж. Осознание ударило наотмашь, выжигая остатки бреда. — Ты дура, Лэйн, — прошептал он. — Если не умеешь говорить, то и врать не берись. Она хотела ответить, но не смогла. Изо рта вырвался только всхлип. Стыд и паника перемешались, не оставляя слов. Но внутри, под ребрами, уже начинало ныть. Цветы зашевелились, заскребли корнями лёгкие, требуя возвращения тепла. Лэйн почувствовала, как к горлу подкатывает знакомый спазм. Не сейчас. Только не сейчас. Она зажала рот ладонью, но лепестки уже лезли наружу, щекотали нёбо. Страх захлестнул новой волной. Она не хотела умирать. Ни за что и никогда. Она отчаянно будет бороться за собственную жизнь, кто бы не пытался ее забрать. Больная, дикая идея ударила в голову. Она поняла, что должно сработать. Лэйн рванулась вперёд, вцепилась в ворот пальто. Быстро прижалась губами к его губам. На секунду все исчезло. Холод, страх, каменный пол. Осталось только его дыхание, пальцы, вцепившиеся ей в плечи — то ли отталкивая, то ли не давая упасть. Она не останавливалась. Целовала жадно,как будто это был последний поцелуй в её жизни. Язык скользнул по его нижней губе, требовательно, нетерпеливо. Она балансировала на грани ужаса и безысходности. Каждое движение ощущалось глотком свежего воздуха, хоть разум и понимал, как все это неправильно. Казалось, остановись сейчас и она попросту погибнет. Рассыпется красными лепестками по белому полу. Ничего от нее не останется. Лэйн больна, совершенно больна. И умом, и телом. Израненное сердце так давно жаждало любви, что решилось подхватить этот вирус. Подтолкнуть ее к невозможному. Привязаться к неправильному, совершенно не тому, кому нужно. Ноа никогда не ответит. Никогда не поможет. Тогда чего же так сладко целует? Отвечает на каждый порыв. Слизывает с губ металлический привкус вперемешку с пыльцой. Его поцелуи имели тот же привкус отчаяния. Она тихо простонала, углубляя поцелуй. Ноа замер. Всё его тело напряглось, как струна. Одна рука всё ещё сжимала её плечо, пальцы впивались в ткань кофты. Другая повисла в воздухе, не зная, куда деться. Он рвано выдохнул ей прямо в губы, отшатнулся, как от удара током. Задел локтем кучу книг, опрокидывая их на пол. — Легче? — за стеклами очков, в глазах плескалась надежда. Щеки парня покраснели, то ли от злости на нее, то ли... Лэйн не ответила, лишь кивнула. Сидела, тяжело дыша, и смотрела на него снизу вверх. Губы горели, а в груди бешено колотилось сердце. Ноа отвернулся. Несколько секунд сидел неподвижно, сжимая и разжимая кулаки. Он думал. Лэйн видела, как ходят желваки, как шевелятся мысли за этим каменным лицом. Потом резко встал, стянул с шеи вязанный шарф. Наклонился и молча, не глядя ей в глаза, обмотал вокруг плеч. Ткань скользнула по шее, укутала, впитала остатки страха. Лэйн замерла, не осознавая происходящее до конца. Она попыталась подняться, но ноги не слушались. Слишком много произошло за эту ночь. Ноа присел, подхватил её одной рукой под спину, другой под колени. Поднял, словно та ничего не весила. Лэйн не сопротивлялась. Не было сил, да и не хотелось. Она уткнулась лицом в его плечо, глубоко вдохнула знакомый запах его одеколона. Видимо, так пахнет жизнь. — Я что-нибудь придумаю, — бросил Ноа, шагая к выходу. Скорее, как приказ самому себе.