1. 21

Это был какой-то невероятный институт — будто не учебное заведение, а крепость из старинной легенды. Он прятался в глубине лесов, окружённый огромным рвом, чьи тёмные воды отражали хмурое небо. Сюда изредка заглядывали туристы — скорее не ради экскурсий, а чтобы на пару дней сбежать от суеты, почувствовать себя героями забытой сказки. На каникулах тут становилось чуть оживлённее, но в обычные дни тишина стояла такая, что казалось, будто лес сам шепчет свои тайны. Кэролайн тосковала. Не по дому, не по привычной жизни, а по тому ощущению, когда знаешь, чего ждать от следующего часа. Но Энзо, её наставник и спаррингпартнёр, не давал ей утонуть в этой тоске: уроки фехтования, приёмы борьбы, изучение магических артефактов — каждый день был расписан по минутам. Кэролайн всерьёз казалось, что столько она не училась никогда. Даже в школе, даже в те времена, когда пыталась быть идеальной во всём, такого темпа не было. Вот и сейчас они сражались на мечах. Энзо не давал ни секунды передышки. Его клинок мелькал перед глазами, быстрый и безжалостный, как молния. От этих тренировок всё тело ныло так, что порой было тяжело сделать глубокий вдох. Но Кэролайн держалась. Она чувствовала, что силы на исходе, что ещё минута — и ноги просто откажутся её слушаться. Мозг отчаянно искал выход, цеплялся за любую возможность, и вдруг нашёл. В один миг она сорвалась с места, в припрыжку добралась до дерева и взлетела на него, словно пума — легко, грациозно, будто гравитация над ней не властна. А затем, с лёгкой, чуть дерзкой улыбкой, приземлилась прямо на Энзо и приставила клинок к его горлу. В его глазах что-то изменилось. В теле появилось странное напряжение — то ли от неожиданности, то ли от чего-то большего, о чём Кэролайн не хотела думать. Потому, что не хотела терять эту хрупкую, выстроенную с таким трудом дружбу. — Я победила! — звонко заявила она и с лёгкостью поднялась с его тела, перешагнула и даже не оглянулась. Она услышала, как он улыбается — немного кривовато, но тепло: — Молодец. А потом в два счёта оказался рядом. — Так и напишу Клаусу: «Твоя жена повалила меня с самого дерева и приземлилась прямо на меня». Хотя последнее мне лучше не писать, — подмигнул он. — Ну, давай, иди отдыхай. Кэролайн закатила глаза и устало выдохнула: — Никаких вечеринок. Я устала. Хочу спать. И мне нужно в кампус. А ты иди… соблазняй бедных блондиночек. Гроза студенток. Каждый шаг отдавался лёгкой болью, и она слегка морщилась, стараясь не показывать, насколько вымотана. Но едва она отошла на пару шагов, как услышала за спиной: — Не забудь принять вербену. — Знаю я, — буркнула она, не оборачиваясь. Её тело за этот месяц тренировок и правда окрепло. Возможно, сыграла роль старая привычка — когда то она была черлидершей, и растяжка давалась ей легко. Но борьба, фехтование, магия — всё это оказалось куда сложнее, чем она думала. «Кто ещё в этом веке сражается на мечах?» — подумала она с горькой усмешкой, тяжело переступая ногами и слегка хмурясь от боли. Наконец она добралась до ближайшего кафе — его построили специально для студентов. Внутри пахло корицей, свежим хлебом и чем то пряным, восточным. Меню предлагало огромный выбор блюд из разных уголков мира, а на стенах висели снимки студентов, учившихся здесь в разные годы. Многие из них были детьми дипломатов, наследниками влиятельных семей — представителями той самой «верхушки» общества, от которой Кэролайн всегда старалась держаться подальше. Она невольно фыркнула: «Супербогатый университет.» Ей хотелось сказать, что она не нервничает, что всё под контролем, но беспокойное чувство не отпускало. Это было странное, колючее ощущение непонимания: что будет дальше? Клаус, как и обещал, звонил часто и писал почти каждую неделю. К письмам он прикладывал снимки Хоуп, снова и снова делясь с Кэролайн новыми, пусть и короткими, но такими ценными моментами. Их переписка казалась чем-то дивным и забавным: иногда он отправлял ей её же портреты — те, что рисовал по памяти. К каждому был короткий комментарий: «Я скучаю, дорогуша. Надеюсь, ты там хорошо учишься», «Будь осторожна — я слышал, там сейчас похолодание», «Давина жива, не переживай. Так же, как и Фрея. Хотя мне это многого стоит». И от этих слов, от этой заботы, спрятанной между строк, на сердце становилось чуть теплее. Даже здесь, в этом странном, чужом месте, она не была одна . ***** Кэролайн записалась на семь дополнтельных классов — и сама порой удивлялась собственной решимости. Ирландский язык, который заметно отличался от английского, оказался неожиданно увлекательным, а история кельтов здорово помогала разбираться в магических артефактах. Ещё она вступила в разные организационные кружки, включая экологический: там они высаживали деревья, ухаживали за саженцами, и в этом тихом, размеренном труде было чтото успокаивающее. Всё это она делала, чтобы хоть както занять себя в этом чужом, строгом институте, где каждый уголок будто напоминал, что она здесь не на своём месте. Энзо лишь присвистывал каждый раз, когда видел её расписание. — Вот скажи мне, зачем тебе всё это? И как ты вообще всё успеваешь? — Это всего лишь хорошие организаторские способности… Когда нечем заняться, лучше уж быть при деле. Это, знаешь ли, очень важно., — отрезала она, а потом вдруг осеклась и закрыла рот, поняв, что сказала не то. — Прости… Я просто—В его взгляде на долю секунды чтото изменилось — будто он увидел в ней не упрямую студентку, а кого-то другого, уязвимого. Но уже в следующий миг он снова стал прежним — расслабленным, чуть насмешливым. — Расслабься. Я-то знаю, с кем ты хочешь быть тут. — Я вообще не хочу здесь быть, — буркнула она и отошла от него ровно на пять шагов, будто дистанция могла защитить её от этого разговора. Он вдруг улыбнулся: — Знаешь, он мне сказал, что ты всегда мечтала пойти в колледж. И он просто выполняет то, чего ты хотела. Кэролайн, он переживает. Хочет дать тебе всё самое лучшее. Она резко развернулась и строго произнесла: — Я не хочу это обсуждать. Ты не мой муж. Да и вообще… Я что, ребёнок? С Хейли он так не поступает. Голос её дрогнул на последних словах, и она тут же резко закрыла рот, понимая, что сказала больше, чем хотела. Энзо лишь пожал плечами: — Хейли для него не так важна. Вспомни, что он сделал, когда Хоуп была в опасности. — Я поняла, — с раздражением бросила Кэролайн и ушла, оставив его одного. Сама она не ожидала, что эти слова так сильно её заденут. Раньше ей казалось, что, если она прямо признается в своих чувствах к Клаусу, он останется в Мистик Фоллс, и именно поэтому она молчала, старалась держаться ровно, не показывать, насколько он ей нужен. А теперь от этой старой логики хотелось лишь горько усмехнуться. Возможно, она зря так долго берегла эту тишину. Не то чтобы она требовала от него постоянного внимания — нет. Просто она представляла себе всё это както иначе. Ее спутало введение … Чёртова магия. Когдато она не понимала Елену: та, будучи человеком, общалась с вампирами, мечтала о детях, хотела построить обычную, счастливую жизнь с Деймоном — и всё это одновременно. А это невозможно Ведь Деймон низачто не принял бы лекарство Кэролайн тогда видела в этом противоречие, почти нелепость. А теперь сама оказалась в такой же ситуации: любит Клауса всем сердцем, но не знает, стоит ли эта любовь всех тех жертв и расстояний, которые им приходится терпеть. И вот она уже полчаса бродила по лесу, прислушиваясь к каждому шороху, и думала, где бы устроить привал, чтобы снова погрузиться в изучение магических книг. Как вдруг она снова услышала тихий звук — и с раздражением бросила через плечо: — Энзо, я всё сказала. Мне не нужна нянька! — Ауч А затем тихо охнула. Сердце едва не выпрыгнуло из груди — то ли от неожиданности, то ли от радости. Она резко обернулась и встретилась со слегка насмешливым взглядом Клауса. — Привет, Кэролайн. — О, мой бог… — только и смогла выдохнуть она, сама не понимая, как это вообще возможно. Его ухмылка стала шире, а в глазах заиграл знакомый дерзкий огонёк. И в тот же миг она сама оттолкнула его к дереву и поцеловала — так, будто пыталась сказать без слов всё то, что не решалась произнести вслух. Но тут же острая, привычная боль от тренировок дала о себе знать. — Ай… В его глазах тут же проскользнуло беспокойство. Он отстранился лишь на секунду — ровно настолько, чтобы мягко обнять её за плечи. — Больно? — Серьёзно Клаус? , ты сам сказал Энзо сделать такие интенсивнее тренеровки, — обиженно буркнула она, а затем резко отошла и ткнула в него указательным пальцем. — И не смей сейчас смеяться. Он посмотрел на неё, слегка покачав головой, и попытался спрятать улыбку. — Не буду. А потом медленно подошёл ближе. — Я соскучился. Этот его долгий, чуть щенячий взгляд всегда делал её слабее, чем она хотела казаться. И вдруг он резко поднял её на руки, не обращая внимания на слабые протесты. — Я любезно позволил себе погостить в самой шикарной аудитории твоего университета, — парировал он с невозмутимым видом. Она лишь закатила глаза: — Так и скажи, что ты комуто внушил нужные мысли. Клаус слегка пожал плечами: — Я плачу достаточно денег за такое маленькое неудобство. К тому же там есть джакузи. В нём можно прийти в себя после тренировки. Он рассказывал ей обо всём подряд: про Фрею и Давину, которые, по его словам, испытывали его терпение так, что «это уже большое великодушие с моей стороны, что они всё ещё дышат». На это у Кэролайн оставались только закатанные глаза и лёгкая волна раздражения. Он говорил про Хоуп и Хейли, которых поселил в соседнем доме, и про Джексона — и в том, с каким недовольством он произносил это имя, Кэролайн что-то улавливала Но она была настолько уставшей от тренировок и одновременно такой счастливой от того, что он пришёл, что почти не заостряла на этом внимания. — Ладно, я поняла. Ты со всем справляешься. Ты молодец. Так держать, — сказала она, всё ещё слегка злясь, но уже не всерьёз. — Но я хочу с тобой позавтракать завтра. Если хоть на миллиметр сдвинешься и уедешь раньше — пеняй на себя. Его брови удивлённо поползли вверх, а на губах появилась лёгкая улыбка: — Не знал, что ты умеешь готовить. Она фыркнула и лениво провела пальцем по его груди, будто объясняя очевидное: — Я дочь матери одиночки. И шерифа. Мне пришлось научиться готовить рано. Она заметила, как он снова улыбнулся, а потом спрятал улыбку в её волосах и оставил лёгкий поцелуй на лбу. — Спи. Спи, мой маленький воин. — Я тебе не Хоуп, — устало проговорила она. —Я знаю, что ты так её называешь. Прекращай. Веки её в тот же миг стали тяжёлыми — то ли от накопившейся усталости, то ли от того удивительного чувства покоя, которое приходило только рядом с ним. Тревожные мысли о том, что она всё делает неправильно, постепенно растворялись, уступая место чемуто тихому и счастливому. И это чувство было таким редким, таким драгоценным, что она позволила себе просто закрыть глаза и довериться ему. **** Октябрь окутал университетский кампус золотисто‑багряным покрывалом. Листья кружились в воздухе, оседая на дорожках, и в этом осеннем танце было что‑то одновременно печальное и умиротворяющее. Её тело уже не так болело от постоянных тренировок — мышцы привыкли к нагрузке, стали послушнее, выносливее. А знания, которые поначалу приходилось буквально вколачивать в себя, теперь ложились ровно, будто всегда там и были. Любопытство Кэролайн разгоралось всё ярче: кельтские руны, символы викингов — всё это казалось ей сложными, но притягательными ребусами, которые отчаянно хотелось разгадать. Присутствие Энзо уже не раздражало так сильно. Его подначки и нарочито небрежные «hello, gorgeous» теперь скорее грели, чем бесили. В них чувствовалось простое, человеческое тепло. Но Кэролайн твёрдо держала границы: не позволяла себе лишнего флирта, чтобы не разжигать тот странный блеск в его глазах. Она дала себе слово до перерыва не заводить никаких романов. Во‑первых, потому что любила Клауса. Во‑вторых, искренне его уважала. А в‑третьих — с Энзо этого делать было нельзя: стоит только позволить себе чуть больше, и назад эту хрупкую дружбу уже не вернуть. Ей не хватало Бонни, Давины, Хейли. Даже о Фрее порой вспоминала с тёплой тоской. Здесь, в стенах этого строгого университета, она чувствовала себя одиноко. Местная «верхушка» так и не приняла её: Кэролайн держалась особняком, вечно с книгой в руках, и эта её отстранённость одновременно интриговала и раздражала окружающих . **** На календаре было 10 октября. День, который заставлял её лишь горестно вздыхать. Это был её двадцать второй день рождения — и она встречала его без мамы. Прошлый день рождения навсегда отпечатался в памяти: грустные мамины глаза, запах лекарств и маленький торт. Тогда она была настолько измотана всем, что натворила, что даже не подумала никого пригласить. Только они вдвоём, а потом зашёл Деймон со своими вечными колкостями — и хоть как‑то разрядил обстановку, заставил её улыбнуться. Этот же день был совсем другим: тихим, пустым, будто время замедлилось и застряло где‑то между вдохом и выдохом. **** Она проснулась от настойчивого стука в дверь. Приподнявшись на локтях, Кэролайн увидела в проёме насмешливый взгляд Энзо. Он стоял с огромным букетом роз и лилий, будто собирался штурмовать крепость одним лишь цветочным арсеналом, и терпеливо ждал, пока она окончательно проснётся. — Тебе прислали огромный букет, — произнёс он, чуть растягивая гласные, и вошёл в комнату, аккуратно ставя цветы на стол. — А у меня для тебя свой подарок. Кэролайн удивлённо моргнула и резко села на кровати, пытаясь сообразить, что происходит. — Подарок? Энзо, явно довольный её реакцией, слегка улыбнулся: — Давай спускайся. Встретимся в кафе. Полчаса спустя они уже сидели за столиком, пили кофе и ели вишнёвый пирог. Настроение понемногу поднималось, и даже октябрьский холод за окном казался не таким пронизывающим. Энзо аккуратно поставил перед ней небольшую коробку — она тут же напряглась, вспомнив другую коробку, в которой Клаус когда‑то принёс ей браслет. — Я не приму украшения, — быстро проговорила она, чуть нахмурившись. — Это не они, — спокойно ответил он, заставляя её удивлённо приподнять брови. — Расслабься, Кэролайн. Я прекрасно понимаю, что, если подарю тебе что‑то подобное, вопросов будет больше, чем радости. Ну же, давай. Ты моя ученица, и мне просто хочется тебя порадовать. Любопытство победило осторожность. Кэролайн открыла коробку. Внутри лежала изящная серебряная ручка с тонкой гравировкой её имени, а чуть ниже — небольшой оберег, похожий на миниатюрный ловец снов. Она читала о таких в одном из гримуаров: индейский амулет, который помогал найти то, что потерял, — будь то покой, сон или облегчение боли. — Твоя связь с ним довольно сильна, — тихо пояснил Энзо, будто читая её мысли. — Если его ранят и тебе станет слишком больно, ты сможешь использовать его. Он, скорее всего, даже не думает об этом, но… пусть у тебя будет хоть какая‑то защита. Пальцы Кэролайн машинально скользнули по гладкой поверхности оберега. — Спасибо, — прошептала она, и голос чуть дрогнул. — Очень красиво. А потом она вдруг резко подняла глаза на Энзо: — Так… а я хотел быть первым, кто поздравит. Осознание накатило волной, и она тут же подскочила, встретившись с его взглядом. Что‑то в нём было не так — словно тень легла поверх привычной насмешливой улыбки. Он будто стал темнее, серьёзнее. — Ты здесь, — тихо прошептала Кэролайн и тут же улыбнулась, стараясь скрыть смятение. — Ты был первым. Просто… мне передали твой букет. Спасибо. И вдруг, не сдержавшись, она сорвалась с места и крепко его обняла. — Я так рада тебя видеть. Очень. Клаус на мгновение замер, а потом резко расслабился и выдохнул. Его руки сами собой обняли её, будто наконец‑то нашли то, что так долго искали. Но Кэролайн тут же осознала, что они не одни, и поспешно отпрянула, бросив короткий взгляд на Энзо. Тот лишь едва заметно кивнул, , и тихо вышел, оставив их наедине. Клаус лишь легко улыбнулся, чуть покачав головой: — Ничего. **** Он внушил всем преподавателям, что Кэролайн заболела, и теперь просто увёз её прочь из этих холодных коридоров. Они бродили по развалинам старой Ирландии, и он рассказывал ей истории о том, как бывал здесь раньше, когда мир был другим. Потом они зашли в уютный ресторан, известный традиционными ирландскими блюдами, а вечером собирались отправиться на представление в настоящий ирландский паб. Всё было хорошо — до того самого момента, пока Клаус не остановился, глядя на неё чуть пристальнее, чем обычно. — Я вот думаю, что тебе подарить. Украшения ты не очень любишь… — Дело не в этом, — тихо перебила она Ладно, говори. — Мы с тобой так и не съездили в медовый месяц. Поэтому… на твои первые каникулы мы поедем в Токио, Рим, Париж, — растягивая слова, произнёс он, стараясь придать фразе романтичности. — Серьёзно, Клаус? — переспросила она, улавливая в его интонации совсем другой смысл. — Первые? Он тихо выдохнул, понимая, что она всё заметила: — Тебе нужно закончить курс, Кэролайн. У тебя будет хороший диплом. Ты сама хотела учиться в колледже, сама хотела этих возможностей. — Нет, это невозможно, нереально. Ты делаешь то же самое, что делает с тобой Тайлер. Его глаза мгновенно потемнели, радужка стала почти чёрной. — Не сравнивай меня с ним, пожалуйста. — А разве это не так? Мы договаривались на год. Осознание ударило её почти физически. — Подожди… Ты кого‑то убил? Давину? Фрею? В его взгляде промелькнуло раздражение, но он тут же взял себя в руки: — Не неси бред. Обе ведьмы оккупировали мой дом, и мне приходится сдерживать порывы, чтобы терпеть капризы шестнадцатилетнего подростка. — Тогда в чём дело? — тихо спросила она. — Что случилось? Он шагнул вперёд и осторожно взял её за руки. — Я вижу, что ты делаешь. Ты приехала сюда, хотя тебе это не нравилось. Ты учишься, стараешься, хотя злишься. Я это ценю. Он на секунду замолчал, и Кэролайн показалось, что пауза тянется невыносимо долго. — Хейли… она королева оборотней. На её стороне вся стая, Элайджа. Она гибрид. А ты обычеый вампир Кэролайн резко выдернула руки: — Ну спасибо. — Послушай меня, прошу, — настойчиво произнёс он. — Ты мой самый драгоценный «обычный вампир» в этом мире. Я никогда от тебя не откажусь. А если вдруг случится так, что я окажусь не в себе и решу это сделать… поверь, мир встретит самого ужасного Клауса Майклсона, который будет помнить каждую секунду, когда ты была рядом. — Ты что, шантажируешь меня тем, что будешь убивать людей, если мы расстанемся? — фыркнула она, но в голосе не было настоящей злости. — Я ничего не могу с собой поделать. Каждый раз, когда ты уезжаешь, когда мы ссоримся… В прошлый раз, когда я это допустил… В его глазах мелькнуло такое глубокое раскаяние, что у Кэролайн перехватило дыхание. Он резко подался вперёд, через стол, и осторожно коснулся её щеки. — Только ты можешь до меня достучаться. Поэтому прошу: если я когда‑нибудь решу теюя отпустить, знай — я не сделаю этого по своей воле Я никуда тебя не отправлю, — твёрдо ответил он. — Ни сейчас, ни потом. Даже если мне придётся приложить все усилия, чтобы оставаться в Новом Орлеане. Считай это подготовкой. Вступление в мою семью — это как посвящение: сначала обучение, год, два… иногда больше. — Это не оправдание, — жёстко сказала она. Он мягко взял её за руку, и его пальцы едва заметно скользнули по её кольцу. Кэролайн тяжело вздохнула, и её взгляд зацепился за его перстень. — Ты его носишь, — с лёгкой улыбкой заметила она. — Ну конечно. **** Позже, когда город укрылся ночной тишиной, она лежала у него на груди, слушая ровное, уверенное биение его сердца. Он нежно гладил её по рукам — так невесомо, будто боялся спугнуть этот редкий момент покоя. — Спасибо, — вдруг тихо произнесла она. — За этот день. За то, что ты здесь. Она хотела сказать что‑то ещё, но голос предательски дрогнул: — В прошлый день рождения мы были с мамой… А потом мне пришлось её убить. Я хотела, чтобы она стала вампиром. Думала, так спасу её. А оказалось, что рак… даже вампиризм не лечит. И я не знаю, хотела ли она вообще стать такой, как я. Его рука замерла на мгновение, а затем мягко легла ей на локоть, слегка прижимая, словно удерживая от падения в эту бездну боли. — Она тебя любила, — тихо сказал он. — Поверь мне. Если бы она стала вампиром, мир встретил бы двух самых доблестных, самых справедливых вампиров. Ты не могла знать, что так получится. Моя мама просто бы смотрела как я умирал. И не впустила никого с моим спасением. Слезы тихо скатились по её щекам, но она не пыталась их вытереть. А он просто продолжал держать её, позволяя горю быть, не пытаясь его заглушить. Сострадание заполнила ее сердце. — Если с тобой что‑то случится, я тебя не брошу, — прошептала она. — Я впущу всех, кто сможет помочь. Он вдруг рассмеялся — звонко, искренне, и этот смех, такой неожиданный, заставил её смущённо нахмуриться. — Эй! — возмутилась она и швырнула в него подушку. — Что? Я могу это сделать, — он снова рассмеялся. — Я знаю, что ты можешь меня защитить. Я нисколько не сомневаюсь, что моя королева это сделает, — серьёзно добавил он, но в глазах плясали весёлые искорки. — Всё же я выбрал в жёны очень сильную женщину. Кэролайн лишь фыркнула, делая вид, что ни на секунду ему не поверила. Он снова провёл пальцем по её щеке, заставляя посмотреть ему прямо в глаза. — Я ценю это, Кэролайн. Ты даже не представляешь насколько. Их взгляды встретились, и время будто остановилось. А потом его взгляд скользнул к её губам, и на её лице появилась дерзкая, чуть нахальная улыбка. — Я тебя очень люблю, — тихо произнёс он. —Ага, — буркнула она, но тут же притянула его к себе. Поцелуй начался с лёгкого касания, а потом стал жадным, сбивающим дыхание, путающим все мысли. Её руки потянулись к его лицу, притягивая ближе, а он медленно, но уверенно уложил её на кровать, нависая сверху и продолжая смотреть на неё так, будто она — единственное, что имеет значение в этом огромном, мире. ***** Ноябрь цеплялся за город ледяными пальцами: ветер пробирался под воротники, швырял в лица колючие капли дождя, а деревья стояли голые, будто выпотрошенные холодом. В старом зале, где проходил конкурс, было душно от сотен взглядов и слишком сладко пахло цветами — будто ктото пытался спрятать сырость и промозглую тоску за тяжёлым ароматом лилий. Энзо уже третий час перебирал кипы бумаг, страницы которых были почемуто слегка зелёными и едва уловимо надушенными — словно их хранили между страницами старых травников. Кэролайн, склонившись над ними, хмурилась, выискивая слабые места возможных соперниц. — Напомни мне, почему мы это делаем вместо того, чтобы тренироваться? — пробурчал Энзо, потирая переносицу. Кэролайн лишь закатила глаза: — Прости, это ты победил конкурс красоты, мисс Мистик Фолс Он открыл было рот, чтобы огрызнуться, но тут же прикрыл его и слегка улыбнулся: — Нет, мне это не интересно —. Раз я собираюсь участвовать в этом конкурсе, я должна знать всевсе слабые места. Нельзя недооценивать противника. Энзо устало выдохнул, мысленно досчитал до трёх, а потом всётаки рассмеялся: — О боже. А вы похожи, знаешь? — Не имею ни малейшего понятия, о чём ты, — буркнула она, хотя уголки губ всё равно дрогнули. — Пойдём. Мне нужно примерить десять платьев и понять, в каком я буду идеальна. — А я теперь лакей, да? — Не ворчи. Это всего на неделю. Потом вернусь к твоим тренировкам. Энзо снова устало выдохнул. А потом она тихо, почти нехотя, проговорила: — Ты будешь меня сопровождать. Его брови удивлённо поползли вверх. — Ну как бы у тебя муж есть? Я уверен, что… Она снова закатила глаза: — Это не так серьёзно. Я могу справиться с этим сама. Вдруг ещё проиграю. Брюнет устало вздохнул, понимая, что она подводит его в очень опасную ситуацию, но буквально не мог ей отказать. Он в неё влюбился — странно, неловко, посвоему. Даже вкус у него будто изменился: раньше ему нравились совсем другие девушки, а теперь — блондинки с голубыми глазами, которые умеют смеяться даже тогда, когда мир рушится. Но он знал своё место и никогда бы не посмел сделать ничего, что могло бы расстроить её или, хуже того, разозлить её создателя. Он был слишком ему благодарен. Слегка улыбнувшись, он тихо прошептал: — Ладно. Я буду твоим кавалером. **** Осознание того, что Хейли — девушка, которую он, может, и не любил, но которой безоговорочно доверял, — обманула его, до сих пор обжигало изнутри. Она хотела украсть его дочь, ускользнуть, разорвать все связи, будто и не было этих лет, будто не существовало ни клятв, ни долга. Эта мысль снова и снова накатывала волной ярости, такой густой и тяжёлой, что даже решение наложить проклятие казалось теперь пустяком, почти ничего не значащим жестом. Она знала, с кем имеет дело. Знала, что с ним нельзя шутить, нельзя играть в молчанку, нельзя строить заговоры за его спиной. А она пошла против него. Сговорилась со своей стаей, а может, и не только с ней — они все, будто разом забыв, что Хоуп — его дочь, его принцесса, его маленький, хрупкий свет в этом бесконечном мраке. Пусть он не любил её мать так, как когда‑то мечтал любить женщину. Но девочку он любил. Искренне, до дрожи. Одна её улыбка растапливала в нём весь лёд, все старые обиды, всю ту тяжесть, что годами копилась в груди. Даже в самые тёмные минуты, когда совесть царапала его за едва не принятое жестокое решение, стоило Хоуп посмотреть на него своими большими глазами — и мир будто становился чуть светлее. Клаус Майклсон любил свою дочь. Она была одним из немногих существ в этом мире, кто любил его просто так, ничего не требуя взамен, не пытаясь переделать, не ожидая от него чудес. Она принимала его таким, какой он есть — по крайней мере, сейчас, по крайней мере рядом с ней. Его бесил Джексон, который иногда держал её на руках, бесил Элайджи, который позволял себе нянчиться с ней, будто имел на это право. Его собственнические чувства едва сглаживались тем, что рядом всегда была Кэролайн — его тихий, надёжный якорь, чья любовь каким‑то чудом умела укрощать даже самые бурные штормы в его душе. Иногда Кэролайн обижалась, когда он держался с ней чересчур отстранённо, будто возводил между ними ледяную стену. А он и не хотел так. Просто желание защитить, уберечь, спрятать её от всего зла этого мира было в нём сильнее любых слов. Он держал дистанцию, чтобы не втягивать её в свои битвы, но она всё равно оказывалась в самом эпицентре — и не отступала. Он баловал её, да. Но не потому, что не видел её силы. Он признавал её стойкость, её упрямство, её внутреннюю сталь — просто боялся, что однажды она столкнётся с чем‑то, к чему не будет готова. Приближающееся новолуние заставляло его сердце биться чаще, а нервы натягиваться до предела. В такие дни инстинкты становились громче разума, а старые раны — свежее. Но он держался. Держал себя в руках, потому что знал: если сорвётся, пострадают те, кого он клялся защищать. Телефон на столе вдруг привлёк его внимание — экран вспыхнул, высветив короткое сообщение. И почти в тот же миг в дверях появился Энзо. Он стоял, слегка ссутулившись, будто не зная, с чего начать, и в его взгляде читалась та самая осторожность, которая появляется у людей, когда они собираются сказать что‑то, способное взорвать тишину. — Слушай, друг… — наконец выдавил он, подбирая слова. — Я, правда, не знаю, может, она и права… У неё этот конкурс красоты. А кавалером она попросила быть меня. Просто… она подумала, что это неважно. Последняя фраза повисла в воздухе, и Клаус сразу понял, зачем она была сказана. Энзо специально добавил её, чтобы пресечь любые дальнейшие вопросы, чтобы не дать этой теме разрастись в полноценный шторм. И злость внутри Клауса взметнулась до самых краёв, обжигая, выжигая всё остальное. Он вдруг с пугающей ясностью вспомнил, что именно Энзо первым поздравил Кэролайн, первым подарил ей тот нелепый, трогательный подарок, первым был рядом, когда ей нужна была простая человеческая поддержка. Вспомнил, что Энзо тренировался с ней, смеялся с ней, видел её усталой, злой, счастливой — видел всю её, день за днём. А ещё, лишь изредка, но Клаус ловил тот взгляд, которым Энзо смотрел на Кэролайн. Тот самый взгляд — смесь обожания, лёгкой насмешливости и желания защитить, который он сам носил в себе, как тайный, запретный огонь. И теперь эта ревность заиграла в нём с такой силой, что руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. — Я понял, — глухо произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало. — Я буду там. Желание увидеть её, почувствовать её запах, найти в ней ту самую опору, которая удерживала его на краю бездны, смешалось с обидой, с горьким привкусом чужой близости, которую он не мог ни запретить, ни принять. Сердце колотилось где‑то в горле, заглушая все доводы разума. Он понимал: Энзо к ней не подойдёт. Не посмеет. Он слишком предан, слишком хорошо знает цену своим поступкам — иначе Клаус никогда не подпустил бы его к Кэролайн. Но сердце не слушало доводов. Оно шептало старые обиды и подбрасывало старые, выжженные в памяти фразы: «Ты даже калорий моих не стоишь, которые я на тебя трачу», «Серьёзно, отвали», «Я могу, и я ненавижу». Эти слова, чужие, но почему‑то так точно вторящие его собственным сомнениям, снова и снова вспыхивали в сознании, заставляя его вновь проживать те самые мгновения, когда казалось, что потерять её — это самое страшное, что может случиться. «Нет», — мысленно отрезал он, стискивая зубы. Он не мог этого допустить. Не мог потерять её. Не мог позволить ей уйти, раствориться в чужом внимании, в чужой заботе, даже если эта забота была искренней. Она была его опорой, его светом, его якорем — и он не собирался отпускать этот канат, даже если от напряжения у него трещали кости. ***** роки ирландского традиционного танца оказались куда сложнее, чем казалось поначалу: каждое движение требовало точности, каждое па — внутреннего ритма. Но Кэролайн справилась. Как справилась и с выбором платья: руки сами тянулись к красному, словно подсознание кричало, что именно в нём Клаус увидел бы её поособенному. Платье было глубокого, насыщенного оттенка — цвета старого вина, в котором прятались отблески заката и тень спелой вишни. Лёгкий, едва заметный корсет подчёркивал талию, не сковывая движений: в нём можно было и кружиться в танце, и, если понадобится, сорваться с места в бег. По лифу шла тонкая вышивка тёмнобордовыми нитями — витые кельтские узоры, будто намёк на те руны, что она так старательно учила. Рукава были короткими, из полупрозрачной ткани, и лежали на плечах, как лёгкое обещание тайны. Юбка мягко ниспадала волнами, а в складках при каждом повороте вспыхивали алые искры — словно внутри платья прятался собственный огонь. Сдержанный крой придавал наряду строгость, но глубокий Vобразный вырез шептал о смелости, а разрез сбоку, едва приоткрывавший ногу, напоминал о том, что под шёлком скрывалась не только изящность, но и сила. Не то чтобы она хотела, чтобы он пришёл, — просто в глубине души ей хотелось, чтобы он гордился. Она научилась справляться сама ещё тогда, когда Мэтт не пришёл изза работы, а Клаус… Клаус ведь не бармен, Клаус — король. И он не обязан был бросать всё ради чьегото конкурса. И вот она медленно спускалась по лестнице, стараясь держать спину ровно, а шаг — лёгким. Платье струилось следом, будто живое, и в каждом его движении таилась та самая дерзость, которую она в себе берегла. И вдруг с удивлением поняла: на другом конце зала стоял не Энзо. Стоял Клаус. В его теле читалось едва уловимое напряжение — он будто слегка подрагивал изнутри, как натянутая струна, готовая сорваться. Новолуние. Даже при том, что он был свободен от обращения, полная луна действовала на волков удушающе, выворачивала инстинкты наизнанку. Обычно в такие дни он исчезал из дома, чтобы никого не ранить. Но сегодня пришёл. Ради неё. Он аккуратно взял её за руку, и от этого прикосновения по коже побежали электрические разряды. — Расскажешь мне, почему Энзо написал мне про это событие? — голос у него был ровный, но в нём звенела туго натянутая проволока. Он был зол — настолько, что его едва заметно трясло, и Кэролайн никак не могла понять, в чём дело. — Я просто… думала, — начала она тихо. А потом начался танец. Она двигалась с грацией и плавностью, которую успела выучить, и в каждом движении сквозили её упрямство, её желание быть достойной. Платье при каждом повороте будто вспыхивало, ловило свет люстр и превращало его в собственное сияние. — Клаус, что случилось? — тихо спросила она, когда он уверенно вёл её в повороте. Он хотел чтото ответить, но замолчал, заворожённый тем, как она двигалась. — Не знала, что ты знаешь этот танец, — с лёгкой улыбкой сказала она. Он фыркнул, будто это пустяк: — Это традиционный ирландский танец. А я, так и быть, гостил в Ирландии несколько раз за свою длинную жизнь. Его взгляд медленно скользнул по платью, и едва уловимая улыбка тронула губы: — Оно мне нравится. — Знала бы — выбрала бы чтонибудь другое, — буркнула она, но в голосе не было настоящей досады. — Ты хорошо справилась, — спокойно произнёс он. — Три часа выбирала, — фыркнула она. — Бедный Энзо побыл вешалкой. Клаус сделал аккуратный поворот, заставив её слегка закружиться, и в этот момент в его голосе проскользнули те самые опасные нотки, которые не сулили ничего хорошего: — Энзо, значит … — Ты ревнуешь? Серьёзно, Клаус? Танец вдруг закончился, и он резко отошёл, оставив после себя волну напряжения, которую можно было почти потрогать. Официальная часть шла своим чередом: перечисляли заслуги, звучали аплодисменты, поздравления. И Кэролайн снова выиграла корону. Она улыбалась — широко, искренне, но искала его взглядом по залу. Он смотрел на неё с гордостью, но она чувствовала: чтото не так. Чтото сломалось, треснуло, и она не могла понять, где именно. Директриса вручила ей корону, произнесла тёплые слова, а Кэролайн поймала себя на том, что уже не слышала её. Клауса нигде не было. Он будто испарился, и от этой тишины у неё сердце подпрыгнуло к горлу. Елееле отделавшись от поздравлений, она вышла из здания. Его запах — тонкий, едва уловимый, но такой родной — тянулся в сторону леса. Она пошла на него, прислушиваясь, как прислушиваются к чемуто жизненно важному. Через полчаса она нашла его: он стоял, слегка подрагивая, прислонившись к дереву, будто пытался удержать себя в руках. — Уйди. Зря я пришёл. Надо было, чтобы тебя сопровождал Энзо. Хотя… вы ведь все меня бросите. — Клаус, — тихо начала она. — Что случилось? — Ничего не случилось, Кэролайн. — Ты обиделся, что я тебе не сказала… Прости. Я просто не думала, что это важно. Она нервно закусила губу, чувствуя знакомые волны страха, но желание успокоить его оказалось сильнее. — Это ведь не мой день рождения и не наша годовщина… Он резко обернулся, подошёл вплотную, будто пытаясь её напугать: — Я сказал: уйди. Она испуганно отступила на шаг, но тут же взяла себя в руки, встряхнула головой: — Ты сам отправил меня с ним сюда. Ты пичкал меня тренировками, Обманчиво ласково, почти мурлыча, он прошептал: — Значит, можно заводить романы? Осознание того, что он сказал, накатило на неё ледяной волной. — Да как ты можешь?! — она встряхнула головой, будто отгоняя саму мысль. — Спешу тебе напомнить, что я подпустила тебя только тогда, когда рассталась с Тайлером. Хотя меня к тебе тянуло ужасно. Она резко замолчала, понимая, что сказала слишком много. — И здесь я даже флирта себе не позволяла. Потому что ты мой муж. И потому что мы вроде как не на перерыве. Хотя кто тебя знает, Клаус? Развернувшись, она сделала шаг прочь, не замечая, как он замер, как дрожь в его теле вдруг прекратилась, как он начал слушать её — не слова, а то, что пряталось между ними. — Я знаю, что вы считали меня легкомысленной, — её голос дрожал, и в нём слышались слёзы. — Но я не изменяла. Я не изменяю человеку, находясь с ним в отношениях. Я не знала, что для тебя это важно. Я привыкла решать всё сама. Он резко развернулся, и в его глазах вспыхнул огонь: — Значит, тебе было сложно устоять передо мной, да? Она закрыла рот, осознавая, что только что призналась ему в том, о чём старалась не думать. — Неважно, — гордо произнесла она, подняв подбородок. — Я ухожу. Не хочу смотреть на твой кризис. Но не успела она сделать и шага, как он оказался рядом. — Я никогда не воспринимал тебя как легкомысленную, Кэролайн. Прости, что обидел тебя. Ничего не могу с собой поделать. Я жуткий собственник. Он подошёл вплотную, но оставил ей право отойти. Она чуть задохнулась от переизбытка чувств. — Ты дурак, Клаус, — только и выдохнула она. И, не в силах больше сдерживаться, сама потянулась к нему и поцеловала. Дальше было знакомое ощущение коры под спиной — прохладное, шершавое — и одновременно — жар его рук, его тела, его дыхания. Возбуждение покалывало на кончиках пальцев, растекалось по венам. — Ты ведь любишь гибридский секс, да, дорогуша? — прошептал он ей на ухо, и она закатила глаза, но тут же сдавленно охнула, когда он поднял её, обвив ногами его талию. — Я соскучился, — произнёс он прямо в её губы, и по коже побежали мурашки. — Я вижу, — выдохнула она. — Прости, но твоему платью придётся отправиться в мусор. По её шее побежали поцелуи, лёгкая щетина кололась, он улыбался, и это вызывало у неё смех от щекотки. —щекотно, Клаус. Он посмотрел на неё, и его глаза вспыхнули оранжевым отблеском — цвет волчьей силы, цвет их общего безумия. — Лес — это наше место, да? Ты ведь моя волчица. В этой фразе было столько уязвимости и нежности, что у неё сжалось горло. — Спешу тебе напомнить, что я вышла за тебя замуж, дурачок, — тихо сказала она, проводя пальцем по его подбородку, заставляя его придвинуться ближе. — Наше место. Наше. — Ну же, поцелуй меня, — невинно хлопая глазами, прошептала она. — Или ты заставишь свою жену ждать? Он зарычал, подался вперёд, и дальше были только чувства, только свобода, заставлявшая её буквально порхать, даже когда земля оставалась гдето далеко внизу. ****** Декабрь набросил на город тяжёлое снежное одеяло: сугробы лежали плотными, почти неподвижными пластами, а воздух звенел от мороза, будто каждое слово, сорвавшееся с губ, тут же застывало в воздухе. Когда на пороге её комнаты появился Элайджи, Кэролайн сразу подумала, что что‑то не так. Он стоял, чуть склонив голову, и говорил какие‑то вежливые, пустые вещи — спрашивал, как у неё дела, не хочет ли она поехать домой на каникулы. Его тон был безупречно учтивым, но в нём не было тепла — скорее, это была броня из хороших манер, за которой пряталось напряжение. Три часа они обменивались этими любезностями, пока Кэролайн наконец не выдохнула, не выдержав: — Послушай, ты не самый мой любимый брат. Из всей его семьи тебя я люблю даже меньше, чем Ребекку. Брови Элайджи удивлённо поползли вверх, но он лишь слабо хмыкнул, будто принимая этот укол как должное. — Ничего личного, Эл. Но ты предал Елену. А значит, ты склонен к предательству. Так чего тебе надо? Она устало проговорила это, без злости — скорее с изнеможением человека, который слишком долго ждал подвоха и наконец перестал притворяться, что его не замечает. Элайджи слегка выдохнул. В голове у него в этот момент стремительно проносились причины, по которым он здесь, но ни одну из них он не решался озвучить прямо. Проклятие Хейли, её метания по лесам в волчьем обличье, внезапное появление старых знакомых в особняке, непредсказуемая Аврора, общий секрет, который он хранил вместе с другими… Всё это сплеталось в тугой узел, и каждое слово казалось либо слишком тяжёлым, либо слишком опасным, чтобы сорваться с языка. Он ступал по тонкому льду и боялся одним неверным звуком обрушить всё. Вместо этого он сказал тихо, почти осторожно: — Ты должна вернуться. Каникулы ведь не за горами? Кэролайн лишь тихо вздохнула. Она и сама знала, что каникулы близко, но сейчас это звучало не как приглашение, а как просьба о помощи, которую не хочется принимать. — Что случилось? — спросила она, уже догадываясь, что ответ ей не понравится. — Сама увидишь, — уклончиво ответил он. — Пожалуйста, вернись. Я не могу его контролировать. Он очень зол. Это не было вопросом. Это была констатация факта, от которой у неё внутри всё сжалось. — Вы что‑то сделали, — это был не вопрос, а чистая констатация. — Если бы вы ничего не сделали, он бы ничего не предпринял. Элайджи горько выдохнул, и в его взгляде мелькнуло то самое измученное выражение, которое бывает у тех, кто слишком долго несёт чужую вину. В этот миг ему хотелось выложить всё: и про Хейли, и про Аврору, и про то, как он боится, что гнев Клауса снова падёт не на того. Но он сдержался. Не из хитрости — из осторожности. — Да, — тихо признался он. — Мы кое‑что сделали. Но у нас не было выбора. Поэтому я взываю к твоему милосердию. Кэролайн устало прикрыла глаза. Она понимала: если она сейчас скажет «нет», он всё равно останется стоять здесь, спокойный, безупречный, но с этой тяжестью в глазах, которая никуда не денется. — Ладно, — проговорила она наконец. — Дай мне две недели. Я сдам сессию досрочно. Но для этого нужно поговорить с деканатом. Я не могу просто так всё бросить, потому что ты пришёл и, ничего толком не объяснив, просишь меня вернуться. Элайджи едва заметно кивнул, будто с его плеч упало хоть немного груза. — Спасибо, — сказал он просто, без пафоса, без лишних слов. — Я всё устрою. И Кэролайн вдруг поняла: он действительно всё устроит. Потому что для Элайджи «всё устроить» — это не просто фраза. Это обещание, которое он выполнит любой ценой. А она смотрела на него и думала о том, что впереди её ждёт не спокойный отдых на каникулах, а буря, которую кто‑то уже разжёг до её возвращения. И от этой мысли морозный воздух в комнате казался ещё холоднее. **** Клаус уже полчаса пытался незаметно избавиться от назойливых прикосновений Авроры. Она без умолку щебетала, то и дело возвращаясь к их прошлому, и в какой‑то момент ему даже пришлось показать ей ту самую картину — словно этот застывший миг мог убедить её, что всё осталось по‑старому. Раньше её импульсивность казалась ему почти очаровательной: эта смесь детской непосредственности, проницательности и безудержной энергии будто освещала самые тёмные углы его мира. Но сейчас всё это действовало на нервы. Её красота, её ум, даже эта особая чистота, которую он когда‑то ценил, — теперь всё это звучало как слишком громкая, нестройная музыка, от которой хотелось заткнуть уши. — Я так рада, что ты разрешил нам с братом погостить у тебя, Ник, — пропела Аврора, и в её голосе скользнули те самые певучие ноты, будто она пыталась его околдовать, как змея завороживает жертву. — Я правда расстроена, что ты поселил меня так далеко от тебя… У нас ведь есть прошлое. Она будто невзначай провела пальцами по его плечу — и Клаус едва заметно вздрогнул. Её взгляд тут же скользнул к кольцу на его руке, острый, цепкий, изучающий. — Не помню такого, — бросила она с лёгким прищуром. Клаус хотел было отшутиться, но вовремя понял, что шутка сейчас прозвучит фальшиво и только подольёт масла в огонь. Вместо этого он быстро нашёлся: — Во многих культурах волчица — символ волчьей природы. А это кольцо — знак уважения к моей истиной природе. — Я рада тебя видеть, дорогой, — снова проворковала она, но тут же — Да, я знаю, — перебил он чуть резче, чем хотел, и тут же смягчил тон: — Прости. Просто день выдался непростой. Аврора лишь легкомысленно махнула рукой, не уловив ни напряжения в его голосе, ни того, как сжались его пальцы на подлокотнике кресла. В этот миг сердце Клауса вдруг подпрыгнуло и пустилось в бешеный пляс — не из‑за Авроры, а потому что дверь распахнулась, и в зал вошла Кэролайн. Она должна была приехать только через месяц, никак не сейчас. Он увидел это по её глазам ещё до того, как она успела скрыть вспышку эмоций: взгляд метнулся к руке Авроры, всё ещё лежавшей на его плече, и в этом взгляде мелькнуло столько острого, обжигающего чувства, что Клаусу стало не по себе. Кэролайн уже хотела было выдать своё коронное «Серьёзно, Клаус?», с этой привычной смесью иронии и укора, но он опередил её, лихорадочно ища способ переключить её внимание. Рядом с Кэролайн стоял Энзо — спокойный, собранный, будто готовый в любой момент встать между ней и любой бедой. И Клаус ухватился за эту возможность, как за спасательный трос. — Аврора, ты же помнишь Энзо? — выпалил он, резко переводя фокус на брюнета. Аврора удивлённо повернула голову, окинула Энзо оценивающим, чуть хищным взглядом — словно примерялась, насколько он может быть ей интересен. — А, да. Встречалась с ним… когда-то. Он ведь теперь вроде как… спутник Кэролайн? Клаус тут же подхватил эту мысль, нарочно подчёркивая связь: — Так вот, Энзо погостит у нас, — продолжал он, чуть повышая голос, чтобы в нём звучала хозяйская уверенность. — Вместе со своей спутницей. Кэролайн Форбс. Она у нас новичок, но, должен сказать, весьма достойная компания. Кэролайн удивлённо вскинула брови, и Клаус уловил в её взгляде ту самую уязвимость, которая всегда заставляла его сердце сжиматься: она будто на мгновение поверила, что для него она и правда «новичок», случайный человек, чьё имя он произносит впервые. Но почти сразу в её глазах вспыхнул упрямый огонёк — она не собиралась позволять ему так легко её отодвинуть. — Я предоставлю вам лучшие спальни, мои дорогие, — произнёс он нарочито гостеприимно, а затем, чуть повернувшись к Энзо, добавил с отчётливым подтекстом: — Энзо, ты ведь должен показать Кэролайн её комнату. Нельзя заставлять леди ждать. Энзо быстро нашёлся, будто сразу понял негласную просьбу Клауса — взять ситуацию в свои руки и увести Кэролайн подальше от этой напряжённой сцены. — Да, ты прав, — спокойно кивнул он и шагнул к Кэролайн, готовый проводить её. Но она резко вырвала руку, будто не желая ничьей помощи — ни его, ни, тем более, молчаливого покровительства Клауса. Затем, неожиданно низко поклонившись, произнесла с ледяной вежливостью: — Спасибо, мой король. После этого она развернулась и, не глядя ни на кого, твёрдо выговорила, обращаясь к Энзо: — Пойдём, дорогой. Пойдём, любовь моя. Нам нужно проверить диваны на прочность. И, резко развернувшись, вышла из зала, оставив после себя звенящую тишину и тяжёлый шлейф невысказанных слов. Энзо на мгновение замер, будто сам не до конца понимал, в какую игру она решила сыграть, но потом лишь пожал плечами и последовал за ней, сохраняя невозмутимое выражение лица. Клаус остался стоять, сжимая кулаки, чувствуя, как внутри разрастается жгучее, разъедающее чувство ревности. Он ясно понял, что только что сделал ей больно. И ещё яснее понял, что теперь придётся как‑то это исправлять.