1.20

3 недели назад Кэролайн ступала осторожно, аккуратно оглядываясь по сторонам. Она запоздало поняла, что пришла без Энзо — и, скорее всего, Клаусу это не понравилось бы. Все эти дворцовые интриги и вереницы охранников были ей чужды, почти непонятны… хотя в глубине души чтото в этом её цепляло. Вернее, нравилось не само хитросплетение власти, а то, что она оказалась рядом с Клаусом — таким сильным, властным, пугающим для остальных… и при этом на удивление мягким с ней. Когда он только появился в Мистик-Фоллс, она поначалу не поверила ни единому его слову. Он казался ей увеличенной копией Деймона: те же сладкие речи про то, какая она особенная, тот же расчётливый блеск в глазах. Только без дорогих подарков и показного блеска. И закончилось всё тогда ужасно. Деймон умел быть обходительным, умел притворяться джентльменом — ровно до тех пор, пока это было ему выгодно. Именно на эту маску она и купилась когда-то. А Клаус… он одновременно жутко её интриговал и пугал. Она бы солгала, если бы сказала, что ей не льстило быть в центре его внимания — даже когда он был по уши занят разборками с оборотнями, ведьмами и всеми этими бесконечными угрозами. Кэролайн и правда верила, что для него она — особенная. По крайней мере, пока. Её забавляло, что Клаус будто застрял в средневековье: строил вокруг себя феодальное минигосударство, раздавал приказы, словно был королём, и, казалось, искренне не понимал, что сейчас другое время. Пытаться его переделать было бы нелепо — да она и не стремилась. В отличие от Елены, Кэролайн никогда не пыталась никого «спасти» или перекроить под свои идеалы. Она была сосредоточена в первую очередь на себе: ей нравилось узнавать новое, бросать себе вызовы, добиваться высот. Иногда она ловила себя на мысли, что ей даже жаль Стефана — особенно когда невольно становилась свидетельницей его ссор с Еленой. По сути, он был зависимым: его тянуло к человеческой крови, как наркомана к дозе, и потому он снова и снова срывался. Ругать наркомана за то, что он употребляет, — всё равно что добивать раненого. Ей было искренне жаль, что у вампиров не существовало ни психологической помощи, ни реабилитации. Двенадцати шаговая программа, наверное, хоть немного помогла бы Стефану. Кэролайн ценила его за то, чему он её научил: держать себя в руках, следовать правилам, контролировать порывы. Клаус был полной противоположностью. Он был тем самым вечным хаосом, который врывался в её упорядоченную жизнь, манил свободой и разрешением нарушать любые границы. И, стыдно признаться, но она даже была благодарна Элайдже за то, что тот привёз её в Новый Орлеан — заставил столкнуться с этим хаосом лицом к лицу. Если бы не он, она бы так и бежала от Клауса. А теперь… теперь она знала: сколько бы столетий ни прошло, он всё равно будет её ждать . Бойня встретила её тишиной. Но если прислушаться, можно было уловить едва слышное биение сердец в разных комнатах дома. Кэролайн ступала мягко, почти бесшумно, будто хотела сделать кому-то сюрприз или просто не хотела нарушать хрупкое спокойствие. И тут прямо перед ней возник Марсель. Его глаза в полумраке казались почти чёрными, а в них читалось то самое сожаление, которое она терпеть не могла — оно всегда звучало как «прости, но я всё равно сделал, как хотел». Он шагнул вперёд, будто хотел коснуться её руки, но в последний момент отдёрнул пальцы. — Кэролайн… — Не надо, — резко оборвала она, и собственный голос прозвучал в этом гулком пространстве неожиданно твёрдо. — Ты должна меня понять. Она мне как дочь. Кэролайн резко развернулась, выставив вперёд руку — не столько чтобы оттолкнуть, сколько чтобы поставить границу, которую он уже однажды переступил. — В том‑то и проблема, Марсель! Если бы ты пришёл ко мне и сказал всё как есть, я бы пошла. Даже зная всю правду — пошла бы, это было бы моё добровольное решение. Если бы я знала… всё было бы по‑другому. Она ткнула пальцем ему в грудь, голос поднялся ещё на октаву: — Ты использовал меня! Не сказал ни слова. Тут она резко замолчала, будто сама испугалась, сколько правды только что вывалила наружу. Кэролайн развернулась и пошла дальше по дому, надеясь найти хоть когото, кто не станет смотреть на неё с этой невыносимой смесью жалости и упрёка. В тишине вдруг отчётливо прозвучал глухой стук молотка и скрип досок — начало ремонтных работ. Кэролайн удивлённо подняла брови: в этом доме даже ремонт казался частью какой-то скрытой стратегии, будто стены перестраивали не ради уюта, а чтобы заново расставить границы влияния. Давина, скорее всего, была в колледже. А вот Хейли… Хейли должна была быть гдето здесь. И правда — по коридору плыл её запах, похожий на аромат хвои и морозного ветра, будто она только что вернулась с улицы. Этот запах заставлял Кэролайн оборачиваться, вглядываться в каждый проём, искать знакомый силуэт. И она увидела её. Хейли стояла, опустив голову, и держала в руках миску с чем-то явно очень вкусным — от неё тянулся тонкий, уютный запах корицы и тёплого теста. Кэролайн не успела даже подумать — просто кинулась к ней и крепко обняла, будто в этом объятии можно было спрятать все свои сомнения и страхи. Хейли удивлённо моргнула, а потом слабо улыбнулась: — Я рада видеть тебя, Кэролайн. Правда. В её голосе было такое странное, почти лихорадочное воодушевление, что Кэролайн невольно насторожилась. Но она уже тараторила дальше, будто боялась, что если остановится хоть на секунду, слова рассыплются: — Ты выходишь замуж! Нам нужно устроить девичник, обязательно. И вообще… — Тут она вдруг удивлённо понизила голос: — Почему Джексон? Хейли виновато понурила голову и закусила губу. — Ты меня обвиняешь? — Её голос дрогнул на последнем слове. Брови Кэролайн медленно поползли вверх. — Ну, я, конечно, была довольно обвиняющим человеком. Но Если ты не заметила, Я выхожу замуж за отца твоего ребёнка. А роман я с ним закрутила ещё когда была в Мистик Фоллс. Она резко осеклась, будто сама испугалась того, сколько всего вывалила разом, и быстро глянула в сторону, надеясь, что Клаус этого не услышал. — Ну… как роман, ну, ты понимаешь? — добавила она тише. Хейли чуть склонила голову и легонько кивнула: — Я не о том,— проговорила она, поправляя несуществующие складки на костюме, будто этим простым движением могла вернуть себе хоть каплю спокойствия. —Ты же вроде любила Элайджу. Хейли уже открыла рот, чтобы ответить, но с балкона вдруг донёсся ленивый, тягучий голос Клауса: — Преимущества запечатления, дорогуша. Наш юный волк однажды проснулась и поняла, что его тянет именно к Джексону. Ведь так, волчонок? Что-то в глазах Хейли дрогнуло — какая-то быстрая, почти незаметная тень, — но Кэролайн не успела понять, в чём дело. — Да, ты прав, — тихо согласилась Хейли. — И я так великодушно решил устроить ей свадьбу. С красивым белым платьем, девичником… и, видимо, свободной предбрачной ночью. Последняя фраза прозвучала с такой горькой иронией, что Кэролайн резко обернулась на Клауса. В его взгляде скользнула насмешливая заинтересованность — он будто изучал её реакцию, как редкий экспонат. Его взгляд неторопливо скользнул по её костюму, и на губах мелькнула довольная улыбка. А Кэролайн вдруг почувствовала, как её саму режет эта фраза: «предбрачная ночь». Она прозвучала как насмешка, как подачка от Первородного — дешёвый антураж к чему-то, что должно было быть важным. — Что, чёрт возьми, здесь происходит? — выдохнула она, и это было адресовано не Хейли, а скорее самому воздуху, в котором витало слишком много недоговорённостей. — Ты здесь как-то замешан? — резко спросила она у Клауса, и в её глазах скользнуло откровенное недовольство. — Как можно, Кэролайн? — протянул он с обманчиво невинным видом. — Я всего лишь выполняю просьбу той, которая мне доверена по случаю жизни. К тому же ты сама говорила, что не хочешь жить в моём «гареме». Значит, я должен выдать её замуж и освободить этот дом… только для тебя. Кэролайн удивлённо раскрыла рот и обернулась на Хейли: — Я не это имела в виду! Хейли слабо улыбнулась и пожала плечами: — Всё нормально, Кэролайн. Я сделаю то, что должна. И вдруг снова резко обняла её, слегка покачивая, будто хотела передать хоть немного своего спокойствия: — Я рада, что ты здесь. Наконец-то ты проснулась. И я не злюсь на тебя за то, что так получилось. Хватит избегать, Хоуп… . Кэролайн почувствовала себя неловко. Она буквально ощущала, как взгляд Клауса скользит по ней — насмешливый, осторожный, будто он одновременно дразнил и пытался не спугнуть. И в этом его взгляде вдруг проскользнуло понимание: он знал, почему она столько месяцев не приезжала. Не потому, что относилась к Хоуп плохо или не понимала, насколько та важна для него. Просто Кэролайн чувствовала себя виноватой. Виноватой за то, что чуть не сотворила, когда была без эмоций. За то, что, по сути, «выкрала » хотя на деле просто спасла её от оборотней. Два дня спустя после того случая она, копаясь в кармане старой куртки, нашла записку с адресом, который дала ей Камилла, — тот самый, где жила Хоуп. Но Кэролайн решила промолчать. Не хотела запускать новый виток кровопролития. — А я-то думал, ты должна быть с Энзо, — его голос, мягкий и тягучий, с нотками недовольства, вырвал её из воспоминаний. Керри нехотя разорвала объятия и буркнула, махнув рукой в сторону коридора: — Он мне не нянька. Сам говорил. Я и так согласилась на тренировки. И он и так устроился в мой университет. Хватит ещё одного такого «тебя» в моей жизни — моя психика не выдержит. Брови Клауса удивлённо поползли вверх, а губы расплылись в широкой улыбке: — Ты сама сказала, да дорогуша. Хейли, наблюдая за ними с едва уловимой улыбкой, но через пару мгновений все же оставила их одних — Ты чем-то недоволен? Он вдруг сорвался с места с вампирской скоростью и подскочил к ней, оказавшись прямо перед ней в долю секунды. — Я очень даже доволен, дорогуша, — протянул он, а потом вдруг аккуратно, будто она могла раствориться от одного резкого движения, провёл пальцами по ткани её костюма. — Этот костюм мне очень нравится. Щёки Кэролайн стремительно окрасились в ярко-красный, но она лишь фыркнула, пытаясь скрыть смущение за привычной дерзостью: — Это не для тебя. Я просто захотела красиво одеться. Клаус склонил голову набок, и улыбка его стала чуть мягче, почти тёплой: — Как скажешь, дорогая. **** И вот уже через два часа они сидели за большим столом, накрытым так, будто готовились не к обычному ужину, а к коронации: серебро тускло поблескивало в свете свечей, хрусталь ловил отсветы пламени, а воздух был густ от запахов пряного мяса, свежей выпечки и едва уловимого аромата воска. К компании присоединился и Энзо — он скользнул на своё место с привычной ленивой грацией, подмигнул Кэролайн и тихо шепнул: «Держись. Когда он начинает «торжественно», лучше просто кивать». Клаус вдруг поднялся, и в комнате словно стало тише — даже скрип стула прозвучал слишком громко. Он выпрямился, расправил плечи, и на лице его застыло выражение, в котором смешались властность, лёгкая театральность и что‑то ещё, почти уязвимое. И тогда он начал произносить речь — торжественно, будто оглашал указ, от которого зависела судьба целого королевства: — У нас запланировано две свадьбы. Сначала — наша королева оборотней. А затем… моя королева. Кэролайн, сидевшая рядом с ним, удивлённо моргнула, подняла настороженный взгляд — и в первую секунду ей правда захотелось ударить его ногой под столом. Но он, будто заранее зная её порыв, чуть отодвинулся, едва заметно усмехнувшись уголками губ. — И хоть никто не будет знать, что она моя жена официально… пока, — продолжил Клаус, и это «пока» повисло в воздухе, тяжёлое и многозначительное. — Я надеюсь, вы все поймёте, насколько она мне важна. И таких историй больше не продолжится. Он говорил, глядя прямо на Элайджу, не мигая, и Кэролайн с холодным ужасом поняла: он до сих пор не простил брата за тот случай. В его взгляде не было ярости — только ледяная, выточенная веками твёрдость: «Ты знаешь, чего от меня ждать». — А где Ребекка? — вдруг выкрикнула Кэролайн, отчаянно пытаясь хоть как‑то разрушить эту напряжённую тишину, сбить градус, который становился невыносимым. Давина лишь пожала плечами, глядя куда‑то в сторону, будто надеялась, что кто‑нибудь другой подхватит разговор. А Клаус тут же обратил на Кэролайн внимание — его взгляд метнулся к ней, быстрый и острый, как клинок. — Ты что, забыла, что она с Хоуп? — спокойно уточнил он. — Да, её практически никогда не бывает здесь. И Кэролайн вдруг почувствовала себя глупо — ровно так же, как когда была человеком и говорила что‑то, не подумав. Она нервно закусила губу, и в теле появилось знакомое напряжение: желание провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать незаметной. Но вдруг Клаус рассмеялся — громко, искренне, и этот смех рассыпался по комнате, как звон бокалов. — Успокойся, любовь моя. Кинжалов в сердце больше не будет, — проговорил он и аккуратно сжал её ладонь. Большим пальцем он начал выводить на её коже успокаивающие узоры — медленные, ровные, будто рисовал карту, по которой она могла бы найти дорогу обратно к спокойствию. — Я всего лишь хотел представить тебя семье. — И почему твоё представление звучит как угроза? — обиженно буркнула она, но в этом бурчании уже не было настоящей злости — скорее привычная защитная броня, которую она не знала, как снять. Он лишь пожал плечами и мягко улыбнулся: — Я такой. Ты знаешь. А потом снова вернул своё внимание к собравшимся — к тем, кто сидел за столом очень притихшими, будто боялись спугнуть этот редкий момент. Даже Энзо перестал улыбаться и теперь смотрел на Клауса с каким‑то новым, уважительным вниманием. — Ну, раз уж две леди выходят замуж в нашей семье, я просто настаиваю: ты, моя дорогая, — он крепче сжал ладонь Кэролайн, и в этом жесте было столько тихой уверенности, что у неё перехватило дыхание, — займёшься девичниками. И Хейли, и… нашей свадьбой тоже будешь заниматься ты. Кэролайн хотела возразить — открыть рот, сказать, что она не организатор, , что всё это слишком быстро, слишком громко, слишком…. Но он чуть наклонил голову, будто заранее знал каждую её мысль, и тихо добавил: — Если есть какие‑то сложности, ты сразу идёшь ко мне. Я же знаю: ты никого к этому не подпустишь И тогда по её сердцу прокатилась огромная тёплая волна — не от слов даже, а от того, как он их произнёс. Не как приказ, не как бремя, а как доверие. — Спасибо, — только и прошептала она. — Не за что, — он снова пожал плечами, легко улыбнулся, вернул своё внимание к застолью. — Что ж, давайте приступим. **** Три недели спустя … И вот уже два дня подряд Кэролайн наблюдала одну и ту же странную картину. Комната Хоуп была готова: мягкие пледы, игрушки, расставленные так, чтобы девочка могла дотянуться, и даже крошечный стульчик у окна — будто кто‑то всерьёз думал, что она вот‑вот начнёт сидеть за столом, как взрослая. Хоуп уже уверенно держалась, могла сидеть без поддержки и тянулась ручонками ко всему, что блестело или двигалось. И каждый раз, когда Клаус останавливался у её кроватки, он будто замирал на пороге, не решаясь подойти ближе. Он смотрел на дочь задумчиво, почти насторожённо, словно боялся, что одно неверное движение разрушит хрупкое равновесие. А Хоуп тянулась к нему, смеялась, ловила пальцами воздух, будто пыталась ухватить его взгляд и притянуть к себе. На второй день Кэролайн это надоело. Она тихо прислонилась к дверному косяку, скрестив руки, и с лёгкой иронией произнесла: — Знаешь, она вообще‑то не подросток. И ты вроде бы не был с ней так строг, чтобы теперь чувствовать себя настолько виноватым. Клаус удивлённо моргнул и встретился с ней взглядом. В его глазах Кэролайн увидела то, что так старательно прятал Первородный, — раскаяние, тяжёлое и глубокое, будто он нёс его в себе веками. — Так, мне это надоело, — резко выдохнула она, решительно вошла в комнату и взяла Хоуп на руки. Девочка тут же подалась вперёд, маленькие ручки запутались в светлых волосах Кэролайн, а потом она начала её покачивать, заставляя чуть подпрыгивать. — Ты прости папу, ладно? У него там личный кризис. Кэролайн смотрела на Хоуп с такой теплотой и лёгкой улыбкой, что у Клауса сжалось сердце. — И меня прости, — тихо добавила она, обращаясь уже не столько к девочке, сколько к нему. — Я знаю, я была в отключке, но я не хотела тебя убивать. Каждое её слово, вырвавшееся будто против воли, отзывалось в нём острой, тёплой болью. Она так искренне, так по‑человечески тепло относилась к Хоуп, что Клаус не знал, куда деться от этого света — он слепил, обнажал всё то, что он привык прятать за насмешками и угрозами. — Ты знаешь, он у тебя такой… страшный серый волк — твой папа, — продолжала Кэролайн, строя Хоуп смешные рожицы. — Вот и я говорю: бабушка с дедушкой там ему что‑то сказали, а он не поверил. Он у нас бывает глупым, Хоуп. Девочка вдруг звонко рассмеялась, будто и правда поняла эту странную аналогию. — Но он тебя очень любит, знаешь? — Кэролайн подбирала слова осторожно, так, чтобы их тайный смысл долетел и до Клауса. — Каждый раз загорается, когда о тебе говорит. Поэтому, как только его личный кризис пройдёт — а я надеюсь, это будет скоро, — он тебя с рук не спустит. Хоуп снова рассмеялась, а Клаус вдруг расчувствовался. Он нервно спрятал глаза, будто стыдясь собственной слабости, и попытался отойти к двери, но Кэролайн резко остановила его: — Она твоя дочь, Клаус. И она хочет к тебе на ручки. Неужели ты позволишь этой юной маленькой леди не воспользоваться такой возможностью? Сердце Клауса пропустило удар, потом ещё один. Он резко развернулся, буквально подлетел к Кэролайн и протянул руки: — Дай её мне. Она аккуратно положила ее в кроватку развернулась к нему Кэролайн мягко улыбнулась: — Я всегда права, дорогой. А сейчас, прости, но у меня пары, а потом тренировки. Оставлю вас вдвоём. Она сделала шутливый поклон, слегка преувеличенный, чтобы скрыть, как ей важно, чтобы этот момент случился. — Знаешь, мне безумно импонирует, что ты делаешь такие намёки, принимаешь мою силу… Но как только ты выйдешь за меня замуж, тебе не нужно будет мне кланяться, — протянул он с привычной полуулыбкой. Кэролайн фыркнула, покачала головой так, что кудряшки взметнулись и снова легли на плечи: — У меня много дел, Клаус. Мне нужно расторгнуть аренду, разобраться с кучей бумаг… И нет, я не поеду в этот твой офигенно дорогой институт в Ирландии. Если ты хочешь сделать перерыв или сбежать со свадьбы — скажи прямо. Он устало закатил глаза и коротко выдохнул: — Мы вернёмся к этому позже, дорогая. Дверь тихо закрылась за ней, и комната погрузилась в тишину, нарушаемую только коротким смехом Хоуп и ровным биением её маленького сердца. Клаус осторожно взял дочь на руки, присел на край кровати и на секунду замер, вглядываясь в её лицо. — Прости меня, малышка. Моя принцесса, — прошептал он и оставил короткий поцелуй на её лбу. — Я проявил слабость. — Ты же видишь, она замечательная, — Ты сама постоянно используешь вашу связь. Уверен, именно потому, что думаешь, что она замечательная. Он вдруг поднял Хоуп чуть выше, чтобы смотреть на неё снизу вверх, и улыбнулся: — Моя маленькая принцесса, я всегда буду тебя защищать. Хоуп будто поняла его, улыбнулась, показав ряд крошечных бугорков на дёснах — совсем как у кролика, и Клаус рассмеялся: — Да ты прям как кролик. Он резко обнял её, прислонился лбом к её макушке и глубоко вдохнул её запах — тёплый, живой, бесконечно родной. — Я прошу у тебя прощения, — снова прошептал он, уже не для Хоуп, а для себя. — У Клауса Майклсона две слабости. И, похоже, вы обе будете этим постоянно пользоваться. Он невесело улыбнулся и пожал плечами: — Вы для меня равнозначны. Было бы легче, если бы ты была её дочерью… Только маме об этом не говори, ладно? Это… такая слабость. Хоуп будто понимала всё, кивала в такт его словам, а потом её глазки начали медленно закрываться, сигнализируя, что сон наконец берёт своё. — Ну, моя маленькая принцесса… — Клаус крепче прижал её к себе, не желая отпускать даже на секунду. — Спи. Я здесь. Я никуда не уйду. **** Мир Елены будто развалился на части, и она сама не понимала, почему её так ломает от одной мысли: на свадьбу Клауса и Кэролайн поедет Бонни — со Стефаном, а ещё туда рвётся Деймон. — Тебя туда не приглашали, и вообще… Он тебя пытал. Он тебя убьёт, как только ты туда войдёшь, — холодно отрезала Елена, и каждое его слово било точно в цель. Комок подбирался к горлу, тяжёлый, горький, не дающий сделать нормальный вдох. Её никто не понимал. — Я лучший друг её мамы, Елена. Прости, конечно, детка, но это тебя не касается, — он уже устал от этого разговора, это было видно по тому, как он отводил взгляд, как стискивал челюсть. — Мне нужно передать письмо от Лиз. Она пишет, что не винит Кэролайн за то, что та выбрала Клауса. Это то, что делает любящая мать, когда понимает: её дочь влюбилась, и ей так лучше. Деймон и сам удивился, когда Бонни вкратце пересказала ему тот разговор с Еленой. и честно говоря, не понимал этого соперничества. Он старался изо всех сил показать Елене, что она — центр его вселенной, что он всегда выберет её и никому никогда не позволит встать между ними. Но она будто переставала его слышать, ведомая каким‑то, п подростковым упрямством. Он он всё ещё ловил ее на тех моменты, когда она, сама того не замечая, флиртовала со Стефаном, — и от этого гнев вскипал в нём гораздо чаще, чем хотелось бы. — Я всё сказал. Не надо было с ней ссориться. Тогда бы ты поехала с нами. — Так я ещё и виновата?! — выкрикнула Елена, не понимая, чем вызвала такую реакцию. Он уже хотел уйти, резко развернулся, чтобы просто выйти и дать себе секунду, чтобы остыть, но потом снова повернулся к ней: — Да, виновата. Елена, я тебя не пойму. ЕЕ нежелание принять меня в начале наших отношений вполне понятно. Но она меня приняла. При том, что я сделал ей больно. Елена вдруг горько усмехнулась, будто хотела обесценить всё, что он только что сказал, сделать его слова пустыми. И тогда Деймон решил добить её правдой — вывалить всё, чтобы она наконец увидела его целиком, без прикрас: — Я её насиловал. Я заставлял её … Я питался ею. Я стирал ей память. И хотел убить несколько раз. — Прекрати, — прошептала она дрожащим голосом. — Что, Елена? Что ты хочешь от меня услышать? Я тебя не понимаю. Деймон вдруг выпалил, глядя ей прямо в глаза: — Они ведь с Клаусом прям как мы. Деймон резко отвернулся и бессильно бросил куртку на кресло. — Знаешь, — усмехнулся он, и в этой усмешке не было ни капли веселья, — когда я это понял, я сразу знал, что он её заберёт. Никогда он так, как ужаленный, за ней таскался, нет. Однажды он пришёл ко мне и прямо спросил: «Что ты ей сказал? Он намекал на тебя, Елена. Что я сказал тебе, чтобы ты меня простила. Но при этом он имел в виду себя и блонди. Тогда Клаус выглядел почти жалко: потерянный, непонимающий, как вымолить прощение за то, что убил Кэрол … у нее— Деймон резко выдохнул, поднял куртку с кресла и снова развернулся вполоборота: — Я вернусь через неделю. Несмотря на нашу ссору, я тебя люблю. Но это правда тебя не касается. Он ушел Дверь тихо щёлкнула, и Елена осталась одна в пустом особняке — в пустой комнате, где даже воздух казался чужим. Злость, обида и боль сковали сердце, заставляя согнуться от рыданий. Её никто не понимал. Ведь Клаус убил её тётю. Был причастен к смерти отца. Клаус, который казался всем ужасным серым волком, которого боялись до дрожи, менялся рядом с Кэролайн. И ей ничего не нужно было для этого делать. Елена завидовала. Завидовала не столько подаркам, сколько тому, как Кэролайн добивалась всего — и не ломалась. Кэролайн не приходилось унижаться, не приходилось вымаливать внимание. Если она и использовала какие‑то приёмы, то делала это открыто, без стыда. Её яркий свет будоражил мужчин — они тянулись к ней, как мотыльки, осыпая подарками, которые только могли предложить: будь то Тайлер, или даже Мэтт, который, хоть и не был в неё влюблён, но после общения с Кэролайн полностью сменил свой типаж и начал встречаться с блодинками. Клаус был другим. Он был монстром. Был ужасом, от которого бежали. Но Кэролайн меняла его одним словом. Одним только намёком: «Я уйду». И всё. Елене никогда не дарили таких подарков. И пусть она знала, что была первым выбором для многих парней, от этого становилось только тяжелее. она всё ещё не понимала: влюблены ли братья в неё из‑за того, что она копия Кэтрин, или из‑за того, что это она — Елена. А Клаус, у которого была похожая история с двойниками, на неё даже не смотрел. Только и делал, что показывал, насколько она ему противна. И это удручало больше всего. ***** Её тело ныло от постоянных тренировок — каждый мускул будто кричал от усталости, а в висках пульсировала тупая боль, которая никак не хотела уходить. Арендодатель дал ей время ровно до свадьбы: «Или съезжай, или плати вперёд». Давина постоянно составляла ей компанию и то и дело щебетала про нового парня, который, кажется, очаровал её полностью. Кэролайн просто радовалась этому лёгкому, почти беззаботному разговору — радовалась тому, что хоть ктото рядом сохраняет нормальный настрой, не тянет на дно тяжёлыми мыслями. В такие минуты она ловила себя на том, что невольно улыбается, и эта улыбка на секунду стирала из памяти все острые углы её нынешней жизни. Клаус, как ни странно, старался быть джентльменом: оплачивал её обучение, будто это само собой разумелось, и не делал из этого одолжения. Давина хоть и отпускала в его сторону колкие замечания, всё равно признавала: он много ей дал, даже если подавал это в своей привычной манере — с насмешливым изгибом губ и взглядом, от которого хотелось съёжиться. Первым, что Кэролайн услышала, когда зашла вместе с Энзо в дом, были крики Ребекки — они раскатывались по коридорам, звенели в воздухе, заставляя невольно поднять голову и напряжённо прислушаться, будто звук был не просто голосом, а сигналом тревоги. — Я сказала вам: пропустите меня! Она моя сестра! — голос Ребекки был резким, и эхом отдавался от высоких потолков, подчёркивая, насколько хрупкой стала атмосфера в доме. Кэролайн заинтересованно поднялась на второй этаж; Энзо хоть и ворчал себе под нос, но семенил за ней без вопросов — явно тоже сгорал от любопытства: что здесь происходит? В его движениях сквозила привычная небрежность, но взгляд был острым, цепким, будто он сканировал каждый угол, каждую тень. Они пошли на голос и набрели на комнату Внутри была девушка блондинка — высокая, с голубыми глазами, чем-то отдалённо похожая на самого Клауса. Насколько Кэролайн поняла, это и была Фрея: именно она должна была провести обряд. В её позе читалась смесь настороженности и упрямой решимости: плечи чуть приподняты, пальцы едва заметно подрагивают, будто она готова в любой момент либо броситься вперёд, либо отступить. Клаус в своей обычной манере совершенно не умел обращаться с новыми гостями — он смотрел на Фрею так, будто она уже успела ему чемто насолить, хотя они и двух слов не сказали друг другу. — Нам нельзя к ней пускать, — буркнул один из охранников, преграждая путь. Его голос звучал твёрдо, но в глазах мелькнуло сомнение — он явно не был уверен, что поступает правильно. — Да ладно вам, — проговорила Кэролайн, немного повышая голос, и, словно ставя точку, выхватила из воздуха невидимый аргумент, который всегда срабатывал в этом доме. — Человек хочет поесть. За спиной раздался лёгкий смешок Энзо — короткий, тёплый, будто он на секунду позволил себе забыть, где находится. А потом прозвучал его холодный приказ: — Вы слышали Пропустите —Но, господин — Я сказал Пустите Кэролайн перевела взгляд на Ребекку и с лёгкой улыбкой произнесла: —Ну, привет, моя любимая стервочка. Рада, что ты в своём теле. Ребекка раздражённо закатила глаза и тихо выплюнула: — Стерва Но в этой колкости не было настоящей злости — скорее привычная броня, которую они надевали друг перед другом, чтобы не показывать, как сильно рады видеть друг друга. Фрея испуганно попятилась и хотела было чтото наколдовать, но Ребекка тут же выскочила вперёд, слегка загораживая Кэролайн: — Прошу тебя, не надо. Давай не будем создавать проблем. Всё хорошо. Это Кэролайн. Будущая жена Клауса. Фрея фыркнула и раздражённо процедила: — Он прислал ко мне посыльного… после того, как убил моего отца. В её голосе звучала обида Ребекка с трудом выдохнула: — Не начинай, прошу тебя. Кер досчитала до трёх, аккуратно поставила поднос на тумбочку и произнесла: — Я — Кэролайн. Приятно познакомиться. Фрея осторожно наклонила голову, и тут в висках у Кэролайн снова кольнуло — острая, короткая вспышка боли. Она уже гдето видела этот жест, этот наклон головы… но никак не могла вспомнить, где. На секунду её пальцы дрогнули, будто хотели вцепиться в край стола, чтобы удержаться на ногах. — Фрея, пожалуйста, — с паникой в голосе проговорила Ребекка. — Это не я, — тихо ответила Фрея. — Я ничего не делала. — Всё в порядке, — выдохнула Кэролайн, прижимая пальцы к вискам. — Просто головная боль. Не переживайте. В этот момент раздался голос Клауса — опасный, низкий, заставляющий всех обернуться и удивлённо на него посмотреть. Воздух в комнате будто сгустился, стал тяжелее, и даже свет, падавший из окна, казался теперь не золотистым, а холодным, почти стальным. Сердце Кэролайн забилось быстрее, но она заставила себя прямо взглянуть ему в глаза. — Вот как ты обращаешься с гостями, Клаус? А если она, я не знаю, от злости сделает всё не так и свяжет наши души, ошибётся, а потом у нас будет развод через год? Клаус смотрел на Фрею не мигая, но фраза Кэролайн заставила его слегка ухмыльнуться — в этой улыбке проскользнуло что-то почти мальчишеское, — Дорогуша, моя старшая сестра вполне разумна, чтобы этого не делать. К тому же никакого развода не будет. — Тем более я не хочу, чтобы ты пытал того, кто нас будет расписывать. Прекращай. Ребекка лишь закатила глаза и чуть усмехнулась, понимая, что гибрид только что проиграл этот бой. Её плечи чуть опустились, напряжение ушло, и она на секунду позволила себе выглядеть не как воин, а как уставшая сестра, которой надоело всё это бесконечное противостояние. — Иначе я сильно задумаюсь над своим согласием, — протянула она с наигранной задумчивостью, но в её взгляде читалось облегчение. — Как можно, Кэролайн? Ты шантажируешь меня тем, чего я так хочу? — Клаус изобразил глубокую обиду, но в глазах плясали смешинки, и на секунду он стал похож на человека, который наконец-то нашёл место, где можно не прятать улыбку. Кэролайн закусила губу и вдруг твёрдо произнесла: — Так вот и не заставляй меня этого делать. Накорми девушку, поговори с ней, подружись. Я устала от ваших вечных войн внутри семьи. Я была как раз частью этого. И это неприятно. Крепко сжав кулачки, она резко развернулась и вышла из комнаты, не удостоив их даже взглядом. Её шаги звучали твёрдо, без дрожи, но в каждом из них чувствовалась усталость — не только физическая, но и та, что копится, когда снова и снова приходится напоминать людям, что ты здесь, что ты важна, что с тобой нужно считаться. — Во что я впутываюсь… Чёрт возьми, эти Майклсоны… Никогда не могут просто нормально поговорить, — пробормотала она уже в коридоре, и её голос растворился в гулкой тишине дома. Фрея удивлённо наблюдала за тем, что только что произошло, явно не понимая, как эта девушка смогла в считаные секунды полностью поменять атмосферу в комнате — будто вместо шторма вдруг наступило затишье, и все замерли, прислушиваясь к этому новому покою. Клаус тяжело выдохнул, но лёгкая улыбка всё же скользнула по его губам: — Ладно. Если невеста хочет — кто я такой, чтобы ей отказывать? Однако, моя дорогая сестрица, если ты хоть чтото сделаешь не так… Хоть на кого-то не так посмотришь… Я не посмотрю, что ты моя сестра, ты меня поняла? Он уже хотел выйти, но Фрея вдруг тихо, но твёрдо его остановила: — Я всего лишь хотела узнать свою семью. И первым делом нашла Ребекку, потому что знала: она добра и милосердна. Я не могла противиться… Да, я люблю своего отца, потому что помню его. А вас я не знаю. Я не хотела вам вреда. Я просто хотела узнать семью. Я ничего не сделаю. Просто не нападайте на меня. Я обучу всему, чему знаю. И не встану против вас. Я не буду с вами враждовать. Клаус на секунду замер, потом коротко кивнул: — Ты меня услышала? Ты не трогаешь мою семью, и я не трогаю тебя. У нас перемирие. А дальше посмотрим. Он резко развернулся, бросил через плечо: — Дело не в тебе. Хотя ты жутко меня бесишь. Но наша семья постоянно пыталась нас убить, и мне нужно время. А потом вдруг снова сменил тон, уже мягче: — Кэролайн, дорогуша, хватит дуться. Ну же, милая. Я всё сделал, как ты хотела. И вышел из комнаты, оставив их наедине. Его шаги затихли гдето в глубине коридора, и в комнате повисла тишина — не напряжённая, а скорее осторожная, будто все боялись спугнуть хрупкое равновесие, которое наконецто удалось установить. — Вау. — И не говори, — протянула Ребекка, всё ещё находясь в лёгком шоке. — Это жутко бесит… но… — Она крепко обняла Фрею и ещё тише добавила: — Только не говори, что я тебе это сказала, но… в общем, она хорошая. Хоть и стерва. Фрея задумчиво посмотрела вслед ушедшей блондинке и вдруг с лёгкой улыбкой произнесла: — А у неё довольно старая душа. Ребекка фыркнула: — Ещё чего? Ладно, ешь давай. Я принесла твое любимые. **** Блондинка сильно нервничала — её пальцы то и дело теребили тонкую ткань платья, будто искали в ней опору. Сегодня она ночевала в отдельной комнате, следуя какойто древней, непонятной традиции, хотя сама едва ли могла бы внятно её объяснить. Но она послушно приняла этот ритуал, как принимала теперь и всю эту новую, огромную реальность, в которую шагнула. Платье от Вервонг струилось по её фигуре, подчёркивая хрупкую, почти невесомую худобу, но не выставляя её напоказ — скорее обрамляя, словно драгоценность. Цвет слоновой кости ловил свет и будто бы сам начинал светиться изнутри: в нём не было кричащей белизны, а была мягкая, тёплая чистота, похожая на рассвет над спокойным морем. Лёгкие складки ниспадали вниз, не сковывая движений, и при каждом шаге ткань чуть шелестела, будто шептала: «Ты справишься». Туфли — те самые, о которых она когдато яростно спорила с дизайнером, — сидели идеально: тонкие ремешки обвивали лодыжки, а каблук был ровно таким, чтобы она чувствовала себя выше, увереннее, но не теряла равновесия. В них она могла идти по этому дню твёрдо, даже если внутри всё дрожало. Причёска, которую так старательно укладывала Давина, теперь лежала лёгкими волнами, спускавшимися по плечам и чуть касавшимися ключиц. Несколько прядей были искусно выпущены у лица — они мягко обрамляли скулы и подчёркивали большие, чуть распахнутые глаза, в которых сейчас плескались и волнение, и радость, и та самая горькая тоска, которую невозможно было скрыть. Голова болела после шумного девичника, полного веселья и подарков, но эта боль казалась почти уместной — как напоминание о том, что она живая, что чувствует каждую секунду этого дня. Кэролайн закусила губу, явно не понимая, почему на глазах снова выступают слёзы… хотя прекрасно понимала. После смерти матери прошло всего полгода, и она отчаянно хотела, чтобы мама была здесь. И папа тоже. Хотела, чтобы они провели её к алтарю и передали Клаусу с теми самыми словами, которые говорят только родители: «Мы доверяем тебе самое дорогое». На глазах снова выступили слёзы, и она быстро смахнула их, боясь испортить макияж. — Ты сейчас испортишь свой великолепный макияж! Нужна помощь? Она резко развернулась и увидела Бонни. — Прости, я чуть не опоздала на свадьбу века! Бони даже не успела закончить фразу, как очутилась в её объятиях. Аромат трав и чегото волшебного, присущего только Бонни, окутал Кэролайн, заставляя её судорожно, облегчённо выдохнуть. — Я доставляла свадебный подарок жениху, — улыбнулась Бонни. Кэролайн удивлённо моргнула, явно не понимая, какой подарок может быть у Клауса от Бони, но подруга лишь загадочно улыбнулась: — У нас перемирие, но это не значит, что он мне нравится. Я говорила: я принимаю твой выбор, а не его. А затем она окинула Кэролайн оценивающим взглядом с головы до ног и вдруг выдохнула: — Вау. Это классно. Давай садись, нужно поправить твою причёску. Она быстренько схватила утюжок и начала подкручивать лёгкие локоны, собирая их так, чтобы они волнами спускались по плечам. — Елена меня ненавидит, да? — тихо произнесла Кэролайн, и в этом вопросе прозвучала не обида, а просто усталое признание факта. Бонни не остановилась, не стала подбирать слова, а просто вздохнула и сказала: — Успокойся. Я тебе уже говорила: тебе нужно учиться плевать на мнение остальных. Это ты выходишь замуж, а не они. — Мне жаль, что Джереми уехал. Жаль, что у вас ничего не вышло. Я была за вас. — Я знаю, — с печалью произнесла Бонни. — Но, возможно, твоя самая большая, эпичная любовь ждёт тебя впереди, — мягко сказала Кер. Бонни вдруг рассмеялась, прижав палец к носу, будто пыталась удержать эмоции: — Типичная Кэролайн. Поверю на слово. Ведь своё ты уже нашла. Потом Бонни вдруг резко успокоилась и аккуратно взяла её за руки: — Слушай, Кэр, это нормально, что ты выходишь за него замуж. В контексте того, что ты вампир… нормально, что ты выбрала вампира. И неважно, сколько он всего совершил. Ну? Она осеклась и чуть поправилась: — Я имею в виду… если уж и Елена делает такие выборы, ты не должна чувствовать себя виноватой. **** Её взгляд блуждал по залу, вылавливая знакомые лица: Энзо, Ребекка, Марсель, несколько оборотней и немногочисленные охранники, стоявшие по периметру с нейтральными, но внимательными лицами. То тут, то там стояли корзинки с цветами — их лёгкий, сладковатый аромат смешивался с запахом воска от свечей и создавал ту самую атмосферу, когда кажется, что время чуть замедлилось, чтобы дать прожить каждую секунду. Два ряда приближённых гостей: Элайджа, Хейли, Джексон… Маленькая Хоуп была одета в воздушное платье, почти как миниатюрная копия невесты, и всё время сидела на руках у матери, играя с её волосами. Давина, с непосредственностью подростка, подмигивала Кэролайн и показывала «класс», гордо выпятив подбородок. На ней было лёгкое розовое платье с интересным поясом — явно её собственный выбор, дерзкий и милый одновременно. По правую руку от неё сидела Бонни и тоже радовалась, когда Кэролайн проходила мимо, будто видела в этом маленьком ритуале чтото очень важное. В самом конце стоял Клаус. Он манил её своим присутствием, буквально притягивал, как магнит, но она была рада этому притяжению. Рада, что не нужно больше прятать свои чувства, не нужно делать вид, что ей всё равно. — И всё же ты мне попалась, — прошептал он, как только взял её под руку, и в его голосе звучала не угроза, а обещание: «Теперь ты моя, и я тебя не отпущу». Затем они выпили из двух бокалов: в одном было странное зелье с терпким, чуть металлическим привкусом, после которого Фрея тихо прочитала заклинание; в другом — капли их крови, смешанные вместе. И Кэролайн вдруг чтото почувствовала — будто невидимая нить, уже связывавшая их, стала толще, прочнее, и по венам разлилось тепло, словно её кровь теперь знала его кровь, узнавала её, радовалась ей. Они аккуратно обменялись кольцами, и вот она уже вальсирует с ним, чувствуя, как его рука уверенно лежит на её талии, а пальцы чуть сжимаются, будто он тоже боится, что она исчезнет. —… Скажи честно, — произнесла она, прищурившись, — нам же не нужно было пить кровь друг друга, да? Он лишь слегка усмехнулся: — Ты меня поймала. Уж слишком мне нравится вкус твоей крови. А дождаться брачной ночи я не стерпел. Прошу прощения. Желание стукнуть его стало почти нестерпимым, но она лишь закатила глаза: — Клаус Майклсон, ты невозможен! — Как и ты, Кэролайн Майклсон, — протянул он с улыбкой, и в этой фразе прозвучало не раздражение, а любовь — та самая, что принимает все твои недостатки и всё равно выбирает тебя. Вдруг раздался стук по бокалу, и все взгляды обратились к Деймону. Клаус в ту же секунду напрягся рядом с ней, но Кэролайн успокаивающе положила руку ему на плечо: — Тише, милый, прошу. Я тебе говорила: я себя отвоевала. И Деймон заговорил: — Знаю. Многие недовольны, что я здесь. Не дуйся, Клаус, мы же почти уже друзья. Моя печень считает тебя братом. Кэролайн закатила глаза, мысленно молясь всем богам и существам, чтобы он не вспомнил её приключения в лесу. Но он вдруг сменил тон, и в его голосе зазвучала непривычная мягкость: — Знаете, когда я её встретил, она была той ещё стервой. Но даже тогда она была яркой. Я хочу сказать… я плохо себя вёл, Кэролайн. Прости меня за это. Ты сильная, умная женщина. Верный друг. И в тебе столько света, что он ослепляет. Он на секунду замолчал, будто подбирая слова, а потом добавил с лёгкой улыбкой, в которой читалась нежность: —, Когда она стала вампиром, я в неё, честно говоря, не верил. —, он вдруг затих и заговорил снова — Но потом она меня удивила. Такой самоконтроль. Такое чувство справедливости. Твоя мама гордилась бы тобой. В горле встал удушающий комок слёз, и она с трудом сглотнула, пытаясь удержать их. — Ах, Деймон — Ладно. Пусть живёт. Подальше от тебя, — буркнул Клаус, аккуратно обнимая её за плечи. — Я привёз тебе подарок, — продолжил Деймон, глядя прямо на неё. — Знаешь… она бы тебя не винила. Она гордилась бы тобой. — И раз уж я здесь, от лица твоей матери… — он на секунду запнулся, обернулся к Клаусу и в его глазах мелькнуло чтото опасное. — Я говорю серьёзно, клянусь тем честным словом, что у меня ещё осталось: если ты её обидишь, я откопаю последний кол или создам с помощью ведьмы белый дуб и воткну его прямо в сердце, даже если сам через некоторое время умру. Клаус лишь скептически приподнял бровь, но по его губам скользнула едва заметная улыбка: — А этот парень мне начинает нравиться. **** Прилив эмоций был настолько сильным, что ей пришлось отойти от Клауса метров на десять — туда, где шум свадебных голосов становился глуше, растворяясь в шелесте листвы и лёгком вечернем ветре. Клаус тем временем вёл светские беседы с её друзьями, легко удерживая внимание толпы, будто рождён был для этих мгновений: уверенный, собранный, с той самой хищной грацией, которая когда‑то пугала Кэролайн, а теперь казалась ей самой естественной вещью на свете. Слова Деймона попали в самое сердце, заставив её содрогнуться и в очередной раз простить этого несносного, невыносимого, но такого родного засранца. Она прекрасно понимала, что он с ней делал — и как ранил, и как спасал, и как теперь пытался хоть немного загладить всё то, что нельзя было стереть. И Вот она тихо сидит на скамейке, спрятавшись в полутени раскидистого дуба, спокойно попивает дорогущее шампанское из тонкого бокала — и пытается прийти в себя. Холодный хрусталь приятно холодит пальцы, а пузырьки щекочут горло, возвращая её в реальность, где она не просто Кэролайн, Форбс а Кэролайн Майклсон. И вдруг над ухом звучит знакомый голос, заставляя её вздрогнуть — Навивает воспоминания Моя дорогая жена…. Она поднимает глаза — и видит Клауса. Он стоит рядом, чуть склонив голову, в глазах пляшут смешинки, но в них же читается и нежность, и лёгкая тревога: Затем он вдруг резко достаёт из кармана аккуратно сложенный лист бумаги, присаживается рядом и начинает читать с нарочито серьёзным видом: — «Моя дорогая миссис… миссис Моррис. Извините меня, но я считаю… вернее, я думаю».… Даже тогда ты была такой забавной… Сердце Кэролайн пропускает удар, и она удивлённо моргает: — Что? Что это вообще? —милая, ты даже тогда любила командовать, — продолжал он, не поднимая глаз от листка, будто это самый важный документ в его жизни. — «Бедный серый волк лишь был голоден, и если бы его покормили, то не было бы этих жертв. Там же прямо так и написано, что он не ел несколько месяцев. А злые дровосеки его зарубили — вот кто был злодеем». Она резко встала, пытаясь выхватить у него листок: — Отдай! Отдай, ну Где ты вообще это достал? Но он продолжал читать, откровенно наслаждаясь её реакцией, и уголки его губ ползи вверх. И вдруг она резко рассмеялась — громко, искренне, — Это мой свадебный подарок, — объявлил он, резко складывая листок и пряча его обратно в карман. — И ни за что не отдам. Но она, не раздумывая, забиралась на скамейку, вставая на колени тянулась к его карману, готовая сражаться за эту бумажку, как за величайшее сокровище. И вдруг осознаёт, что находится в опасной близости от его губ — так близко, что чувствует его дыхание, тёплое, чуть пахнущее мятой и чемто только его, Она хочет отстраниться, но не успевает: он берёт её за руку и резко, но бережно притягивает к себе, заставляя сконфуженно ойкнуть и пискнуть: — Клаус, мы… А затем она чувствует поцелуй — жадный, лишающий воздуха, такой, будто он хочет впитать её целиком, чтобы убедиться, что она настоящая, что она здесь, что она его. Он резко останавливается, тяжело дыша, и шепчет, словно сам себе не веря: — Боже… Ты моя жена. На его губах скользит лёгкая улыбка — незаметная, но такая милая, ровно такая же, как тогда, в лесу, в их первый раз, когда она сама поцеловала его, не думая ни о последствиях, ни о правилах, ни о том, что ктото может увидеть. — Я не могу в это поверить, — тихо произносит он, будто эти слова слишком хрупкие, чтобы говорить их громко. А потом — лёгкое дуновение ветра, едва уловимое мерцание воздуха, и она вдруг оказывается в их комнате. Он аккуратно ставит её через порог, игриво прищуривает глаза и важно заявляет: — Мы только что сбежали с собственной свадьбы. Её щёки обдаёт румянцем, и она закусывает губу: — Ты как подросток, ейбогу. Он лишь пожимает плечами, направляя её к кровати, и в его взгляде столько нежности, что у неё перехватывает дыхание: — Я ничего не могу с собой поделать. Ты меня делаешь таким. Он вдруг остановился в шаге от неё, чуть склонив голову набок, и на его губах заиграла лёгкая улыбка — в ней смешались озорство и какая‑то новая, непривычная мягкость. — Знаешь, ты сказала, что мне нравится за тобой гоняться, и это правда, — проговорил он тихо, будто признавался в чём‑то почти постыдном. — Но я в восторге от того, что ты моя жена. И, возможно, эти наши «перерывы»… Я хочу их только потому, что… — Серьёзно, Клаус, . — Нет, Послушай. Иногда я буду хотеть, чтобы ты за тобой гоняться. Потому что мне это жутко нравилось. Потому что я понимал, что тебе это нравится. Но это не отменяет того факта, что я благодарен. За то, что ты пришла. За то, что выбраа меня. Она даже не поняла, в какой момент он оказался рядом. Только что между ними был воздух, наполненный словами, а теперь — только тепло его тела, запах его кожи, его дыхание, которое вдруг стало её дыханием. — Ты меня выбрала, — прошептал он, будто пробуя эти слова на вкус, и замер, словно боялся спугнуть мгновение. — Сказала, что любишь… Он резко остановился, будто слова кончились, а чувства стали слишком большими, чтобы облечь их в фразы. А потом вдруг снова нашёлся, и его голос зазвучал твёрдо, отчаянно: — Я так благодарен… И обрушился на её губы поцелуями — не жадно, как раньше, когда в каждом касании была борьба, а так, словно пытался собрать её по кусочкам, убедиться, что она настоящая, что она здесь, что это не сон. Это был поцелуй, который сносил крышу, лишал дыхания, заставлял мир сжиматься до одной точки: до них двоих. Дыхание сбилось, мысли рассыпались, и осталось только чувство: как его пальцы скользят по её плечам, как он чуть задерживается на изгибе шеи, будто запоминая каждую линию. — Ты будешь меня всегда интриговать, — шептал он между поцелуями, касаясь губами её виска, щеки, уголка рта. — Ты всегда будешь… всегда будешь ты. Будто он хотел сказать что‑то ещё, но не решался, напуганный теми эмоциями, которые сейчас бушевали в нём, как шторм. Кэролайн и сама не понимала, что с ней происходит — то ли из‑за обряда, то ли из‑за его слов, то ли просто из‑за того, что наконец‑то можно было не прятать свои чувства. Всё ощущалось по‑другому: даже воздух казался гуще, насыщеннее, а каждое прикосновение отзывалось дрожью, которая шла откуда‑то изнутри, из самой глубины, и растекалась теплом до кончиков пальцев. Он освобождал её от платья быстро, но при этом так бережно, будто боялся порвать не ткань, а хрупкое равновесие этого момента. Расстёгнул крошечные пуговицы одну за другой, едва касаясь кожи подушечками пальцев, и когда платье соскользнуло, подхватил его, не давая упасть на пол. Потом аккуратно перекинул через спинку стула — так, чтобы оно лежало ровно, будто на вешалке. — Вдруг ещё пригодится, — произнёс он с лёгкой хрипотцой. — Будем отмечать годовщину в нём. А затем снова эта знакомая дрожь — в тот самый миг, когда он взял её лицо в ладони, аккуратно, будто боялся поранить, и посмотрел прямо в глаза. Его взгляд стал серым океаном, в котором не было ни шторма, ни ярости, только бесконечная нежность и тихое обещание: «Я тебя не отпущу». Она почувствовала, как сердце забилось быстрее, на секунду даже отшатнулась — от этой силы, от этой откровенности, — но тут же снова подалась вперёд, потому что без этого тепла было бы слишком холодно. Всё остальное перестало быть важным. Важны были только его прикосновения, медленные и уверенные, только то, как он шептал признания на незнакомом древнем языке, ловя каждый её вздох, каждый тихий стон, будто эти звуки были для него ценнее любых клятв. Он не торопился, момент, словно хотел, чтобы она чувствовала каждую секунду, каждое «ты моя». Когда всё закончилось, он аккуратно опустился на край кровати и выдохнул — так, будто только теперь позволил себе поверить, что это случилось. — А теперь… Я знаю, ты злишься из‑за Ирландии, — тихо начал он, не глядя на неё, но его пальцы всё ещё касались её спины, гладили, успокаивали. — Но послушай. Это всего лишь на год. Клянусь: у меня никого не будет. Это не перерыв. Мне нужно знать, что ты в безопасности. У Хейли есть Элайджа, Джексон, целая стая, которая ей подчиняется. — А у меня… есть ты. Мне больше никого не надо, — тихо произнесла она, и в этих словах было столько силы и столько уязвимости, что он на секунду замер, а потом снова выдохнул, уже не так ровно. — Если бы Хоуп не было, если бы всего этого не было, я бы был занят только тобой, — сказал он обречённо, с той самой печалью, которая резала его изнутри. — Ты всегда будешь моим первым выбором. Ты даже не представляешь… Он хотел рассказать ей о том, что случилось неделю дня назад, о той грани, к которой его чуть не подвели враги, но вдруг резко остановился, понимая, что сам пока не может осознать, к чему его чуть не привели те события. — Я никогда не хотела становиться между тобой и твоей дочерью, — обиженно, но тихо произнесла Кэролайн. — Я знаю, малышка, — он прислонился лбом к её лбу, судорожно вдыхая её запах, будто хотел запомнить его навсегда. — Но мои враги… Они старые. Они сильные. А мне нужно, чтобы ты окрепла. Ты даже не представляешь, чего мне стоит тебя отпускать, — прошептал он. — Я не называю тебя своей женой официально только потому, что боюсь тебя потерять. Кэролайн… Я прошу тебя. Умоляю. Вид того, как сам Клаус Майклсон склоняет перед ней голову, заставил обиду растаять, и она сказала строго, но уже без гнева: — Ладно. Но чтобы, когда я приеду, и Фрея, и Давина были живы. Ты меня понял? И вообще… Ты приезжаешь каждые выходные. И навещаешь меня. Он рассмеялся — искренне, тепло, и в этом смехе было столько любви, что вся её неловкость растаяла,. — Просто не оставляй меня, ладно? — попросила она уже тише, пряча лицо у него на плече. — Отвечай на звонки, письма… — Клянусь, — он заставил себя остановиться, потому что понимал: она вспоминает свой прошлый опыт, ту боль, когда её бросали, когда на её сообщения не отвечали. — Я буду отвечать на каждый твой звонок и каждое твоё письмо. И каждые выходные, на каникулы, на любые важные мероприятия — я буду тебя дожидаться. Или приезжать к тебе. Просто пообещай мне поучиться там и потренироваться хотя бы год. Энзо должен с тобой поработать. он должен выработать у тебя стойкость к вербению, к внушению. — Я постараюсь, — тихо сказала она. — Но прошу, пусть он делает это помягче. Клаус кивнул он и снова прислонился к её лбу. — Ты даже не представляешь, чего мне стоит тебя отпускать. Когда ты только ко мне пришла… Я не могу тебя потерять. Ты ведь моя жена. Моя семья. Её сердце пустилось в пляс, и она, сама не осознавая, что делает, подалась к нему в поцелуе. С улицы доносилась лёгкая мелодия свадебных торжеств, слышались голоса гостей, смех, звон бокалов. Их начинали искать, а потом забывали, потому что праздник жил своей жизнью, яркой и шумной. Это была тихая, спокойная свадьба, полная счастливых моментов и любви. Но им было всё равно: они настолько были поглощены друг другом, что не слышали ничего, кроме изменённого стука своих сердец, который говорил о том, что обряд сработал, что кольца, которые они носили, дарили тепло, что всё это — правильное, настоящее, важное. Ничего, кроме этого, не хотелось ощущать.