1. 23

Месяц спустя Кетрин Бежать стало смыслом её жизни. Не просто способом выжить, а ритмом, по которому билось сердце: быстрый, рваный, всегда на грани. Для Кэтрин Пирс вампиризм был не проклятием и не даром — он стал её бронёй. Но спокойной жизни у неё не было ни дня. Разве что те сто с лишним лет, когда она верила, будто обманула Клауса… и которые в итоге обернулись лишь ещё одной насмешкой судьбы. Она родилась в маленькой болгарской деревушке, где воздух пах полынью и дымом, а утро начиналось с крика петухов и шёпота ветра в листве. Она искренне любила свою семью. Любила играть с братьями и сёстрами, любила быть старшей — чувствовать, что от неё хоть что-то зависит. Ей нравились деревенские гуляния, нравилось, как мужчины задерживают на ней взгляд, будто в её улыбке прячется целая вселенная. Влияние, которое она имела, опьяняло. Кокетство стало второй кожей, маской, за которой пряталась девочка, отчаянно искавшая любви. Ведь зачем жить в этом прекрасном мире, если не ради того, чтобы тебя любили? Её семья гордилась её умом и красотой, поддерживала увлечение рисованием. Её выделяли среди других: за красноречие, за то, как она могла одним словом заставить человека улыбнуться или заплакать. Так она и встретила Иоанна. Они росли бок о бок, знали друг о друге всё: как кто боится грозы, у кого дрожат руки перед первым танцем, кто прячет под подушкой рисунки. Вместе бегали по лугам, вместе сидели на уроках в церковно-приходской школе, где пахло мелом и старыми книгами. Но всё рухнуло в один миг. Стоило родным узнать, что она ждёт ребёнка, как мир вокруг неё треснул по швам. Позор лёг на семью тяжёлым камнем, и отец первым отвёл взгляд, словно она стала невидимкой. А потом — хуже: будто она стала заразой, от которой нужно держаться подальше. Даже младшие дети вдруг перестали к ней подходить. Семья, которая когдато казалась крепостью, превратилась в тюрьму, а потом и вовсе вычеркнула её из своей жизни. Ирония в том, что Катерина была почти рада. В глубине души она мечтала о своём маленьком доме, о дочери, о тишине, где никто не будет диктовать, как ей жить. Но Иоанн не хотел на ней жениться, и эта правда ударила больнее любого ножа. Осознание, что все мечты были напрасны, кольнуло в самое сердце. Но Кэтрин быстро научилась собирать себя по кусочкам: не ради счастья — ради выживания. Девять месяцев её беременность прятали, сочиняя истории про визит к сестре матери. Но когда отошли воды, её окружили, как охотники добычу. Ребёнка забрали в тот же день и отправили неизвестно- куда, будто и не было никакого крика, никакой крошечной жизни, которая нуждалась в тепле. За считаные секунды она перестала быть дочерью, сестрой, женщиной — стала позором, от которого нужно избавиться. И у неё остался единственный путь — бежать. Бежать от прошлого, которое душило, и строить новую жизнь, где никто не посмеет назвать её обузой. Так и появилась Кэтрин Пирс: имя, которое звучало как вызов. Англия встретила её туманом и холодом, и от тоски по солнечной Болгарии порой перехватывало дыхание. Но она не позволяла себе сломаться. Красота и изворотливость стали её оружием, а женские чары — монетой, которой она расплачивалась за каждый глоток свободы. Она не хотела причинять боль — просто была одна, и никто не собирался ей помогать. Когда знакомый, которому нравилась её компания, представил её сначала Элайдже, а тот Клаусу, Кэтрин впервые почувствовала, что земля под ногами перестала уходить. Наконец-то у неё появился шанс стать кем-то, кого не выгонят по щелчку пальцев, кемто, у кого есть власть. Ей нравились оба брата, но поразному. Клаус манил опасной притягательностью, той самой улыбкой, от которой по коже бежали мурашки. В нём было чтото первобытное, дикое — и Кэтрин это завораживало. Элайджа же покорял другим: он смотрел на неё так, будто видел не только красоту, но и мысли, спрятанные глубоко внутри. С ним она чувствовала себя не трофеем, а человеком. Год она была его любовницей. Год он сдувал с неё пылинки, дарил цветы, слушал про её рисунки и улыбался так, будто в её словах прятался весь смысл мира. И всё это время Кэтрин чувствовала, как её точит изнутри пустота: стоило Клаусу исчезнуть, и она будто стиралась из его жизни. А когда он возвращался, всё повторялось, как в сломанной музыкальной шкатулке — красиво, но с надрывом. Ей было невыносимо одиноко за стенами замка, среди слуг, которые смотрели на неё с почтительным страхом, и среди придворных, чьи улыбки никогда не доходили до глаз. Тоска разъедала её, и Кэтрин завела роман на стороне не из мести, а чтобы просто почувствовать: она живая, её замечают. Муки совести быстро утихли, стоило ей честно признаться себе: почему бы не брать от каждого то, что ей нужно? От Элайджи — благородство и ту редкую нежность, с которой он смотрел на неё, будто видел не только красоту, но и все её трещины. От Клауса — огонь, опасность, ощущение, что она стоит на краю обрыва и всё равно смеётся. В тот год ей нравилось быть королевой, которой нельзя перечить, чьи приказы исполняются мгновенно. Она была счастлива — ровно до того момента, пока Трэвис не открыл ей правду. Оказалось, все красивые слова и щедрые подарки были лишь частью ритуала. Год её «баловали», чтобы подготовить к жертвоприношению, словно барашка, для которого заранее шьют саван. Осознание ударило, как молния. И Кэтрин бежала, не оглядываясь, предавая всех, кто попадался на пути, — потому что выучила жестокий урок: доверять нельзя никому. Выживание — это то, о чём нужно думать в первую очередь. А потом случилось то, чего она вообще не могла вообразить. Не «в теле Елены», а будто вне его — словно её сознание на мгновение зависло между мирами, отстранённое, холодное, разглядывающее всё со стороны. А затем — резкий, почти болезненный толчок, и она вдруг ощутила собственное человеческое тело: тяжесть рук, неровное дыхание, стук сердца, который казался оглушительным после той странной невесомости. Это было не возвращение, а рождение заново: грубое, настоящее, без магии и иллюзий. Удивление было безграничным. Кэтрин думала, что изгнание из тела Елены станет её концом. Но реальность обернулась странным, почти издевательским подарком судьбы: ей дали второй шанс, возможность родиться заново. Только вот Кэтрин, уже познавшая вкус бессмертия, не собиралась мириться с участью простого человека. Первым делом она нашла вампира, который подчинялся ей, и приказала обратить себя. Вторым делом попыталась вымолить прощение — хотя бы пять лет тишины, пять лет без погони. И вот теперь она стояла на пороге кафе в Новом Орлеане, наблюдая за причудливой сценой, которая казалась ей почти абсурдной. Кэролайн Форбс аккуратно кормила маленькую девочку с ложечки, внимательно следя, чтобы в еде не было ни одного кусочка. Рядом сидел брюнет , и на его лице застыло такое выражение, будто он балансировал на грани нервного срыва. Кэтрин чуть убрала прядь волос, чтобы лучше слышать. Её вампирский слух легко выхватывал каждое слово из гула улицы и звона посуды. — Ну давай ещё ложечку, ещё, — тихо уговаривала Кэролайн, и в её голосе звучала та самая нежность, которую Кэтрин когда‑то считала слабостью. Энзо не выдержал: — Может, хватит? Ещё немного, и он правда начнёт всех убивать. Он очень злой. Хотя бы заговори с ним. Кэролайн лишь отмахнулась, будто ей было всё равно. — Ничего не могу с тобой поделать. У нас договор, а он не хочет его исполнять. А я и так должна вернуться в Ирландию. — Да с чего ты взяла, что он не хочет? — устало проговорил Энзо. — Просто ингредиентов для того, чтобы снять это заклятие, пока не находится. Да ещё эти проблемы с Авророй и Люсьеном: они начали строить козни, притащили сюда всю свою феодальную семейку… Кэролайн устало положила ложку и аккуратно вытерла щёчки девочки. Потом вдруг резко развернулась к Энзо и посмотрела на него так, будто видела насквозь. — Чего ты от меня хочешь? Я же сказала: я не буду с ним разговаривать. Если у вас кризис — справляйтесь сами. Энзо запрокинул голову, и из его груди вырвался сдавленный звук — не то полустон, не то полувздох. — Ты не понимаешь… Ты же его жена. Брови Кэтрин удивлённо поползли вверх, а рот слегка приоткрылся. «Жена? — пронеслось у неё в голове. — Так это разве не то, что вы хотели? — спокойно пожала плечами Кэролайн. — Он может устраивать свои рандеву сколько хочет. Я уеду и спокойно выдохну. — Я сойду с ума, — тихо выдохнул Энзо и опустил скрещённые руки. — Вы оба. Ладно, он, но ты… — А что я, Энзо? Что я? … — Нет, у него ничего с ней нет, — перебил он. — Поговори с ним. Иначе он начнёт убивать вампиров, которые ему служат. — Ну, значит, я просто уеду, — тихо закончила она. — И будете разбираться здесь сами. Я не хочу жить в этом бардаке. А сейчас прости, мне нужно в дамскую комнату. Ты последи за Хоуп. Момент был настолько удачным, что Кэтрин не могла им не воспользоваться. План сформировался буквально за считаные секунды: выпросить прощения, отвлечь внимание, выиграть время. Когда она узнала, что Кэролайн стала женой Клауса, это поразило её до глубины души. Понимание того, что эта девушка смогла стать его женой, когда сама Кэтрин не смогла, рождало в ней странное чувство — то ли тихое злорадство, то ли удивление. Ей всегда нравилась Кэролайн: в ней было что‑то чистое и светлое, забавное и одновременно колючее. Признаться честно, было бы очень грустно, если бы Клаус её убил. Но вместо этого он влюбился в неё так сильно, что даже Кэтрин была в шоке. Она подошла к столу легко, словно кошка, и непринуждённо опустилась на стул напротив Энзо. — А ты что здесь делаешь? — он удивлённо приподнял бровь— Елена, вы ведь поссорились. — О, не делай вид, будто мы чужие люди, — Кэтрин игриво улыбнулась, чуть склонив голову, и сделала взгляд нарочно печальным. — Знаешь, мне так грустно смотреть, как вы ссоритесь. И в этом отчасти твоя вина. Неужели тебе так не хочется её успокоить? Энзо заметно напрягся, явно не понимая, почему она вообще заговорила на эту тему. — Расслабься, — продолжила она, понизив голос и добавив в него бархатных ноток. — Я пришла попросить у неё прощения. Пора уже. Ну давай, тебе нужно её успокоить. У меня не так много времени — Деймон меня ждёт. Я бы хотела решить вопрос и отправиться в наше путешествие. Энзо удивлённо приподнял брови, но ничего не ответил. Через несколько мгновений его стул скрипнул, и он поднялся. — Пожалуйста, пригляди за ребёнком. Я быстро. Как только он направился к двери дамской комнаты, губы Кэтрин тронула едва заметная улыбка. Старая привычка брала верх: если мир — это шахматная доска, нужно всегда быть на два хода впереди. И сейчас она сделала свой ход. . **** Осознание того, что она потеряла Хоуп, окатило Кэролайн ледяной волной — будто кто‑то вылил ведро ледяной воды прямо ей за шиворот. Холод пробрал до костей, а в груди всё сжалось так, что стало трудно дышать. И тут же, как ядовитая змея, в голову вползла мысль: скорее всего, ребёнка забрала Кэтрин. Сердце забилось где‑то в горле, гулко и отчаянно, словно пыталось вырваться наружу. Десять секунд. Ровно столько понадобилось, чтобы паника, до этого тихо дремавшая где‑то на краю сознания, взорвалась внутри ослепительной вспышкой. Дрожащими пальцами она набрала номер Клауса. Голос срывался, слова путались, а глаза стремительно наполнялись слезами, но она должна была сказать. Обязана. Он отец. — Я потеряла её… — прошептала она в трубку, и собственный голос показался чужим, каким‑то надломленным. — Я потеряла её. Кэтрин её забрала… Она даже не стала ждать его ответа — просто нажала «завершить вызов» и сорвалась с места. Ноги сами несли её вперёд, а разум лихорадочно пытался зацепиться хоть за какую‑то ниточку. Она металась по комнатам, вглядывалась в каждый угол, пыталась уловить хоть какой‑то запах, любой намёк на то, где может быть Хоуп. Паника застилала глаза, но вампирский нюх всё ещё оставался её оружием. И вдруг — знакомый аромат. Лёгкая ваниль с едва уловимыми нотками перца. Тот самый запах, который она столько раз чувствовала от Кэтрин. Он тянулся по коридору, вился в воздухе, манил и одновременно пугал. Кэролайн рванула вперёд, не разбирая дороги, и запах привёл её на парковку. Там всё смешалось в один размытый кадр. Щёлчок двери, резкий поворот, и вот она уже держит Кэтрин за шею, чувствуя, как под пальцами бьётся чужой пульс. И ещё — странную, пугающую слабость в теле соперницы. Кэтрин казалась почти беззащитной, и это сбивало с толку, заставляло сомневаться, но ярость и страх заглушали любые вопросы. — Ты что творишь?! — прорычала Кэролайн, и в этом крике слились все её страхи, вся боль и отчаяние. А дальше она почти ничего не помнила. Только обрывки: как двигалась на автомате, будто кто‑то другой управлял её телом; как Энзо вдруг оказался рядом и буквально оттащил её от Кэтрин; как она металась между машинами, лихорадочно выискивая хоть что‑то, что могло бы привести её к Хоуп. И вот — чудо. Она увидела её. Хоуп сидела на заднем сиденье одной из машин, прижавшись к дверце, с огромными испуганными глазами. В тот миг, когда их взгляды встретились, всё внутри Кэролайн рухнуло и одновременно встало на свои места. Она рывком распахнула дверь, схватила девочку и прижала к груди так крепко, будто хотела растворить её в себе, спрятать от всего мира. — Тише, тише… — шептала она, пока сама дрожала всем телом. — Извини, извини меня, ладно? Прости, что не уберегла… Руки предательски тряслись, ноги подкашивались, и только инстинкт заставлял её держаться прямо. Страх, который сковывал её сейчас, был не из‑за возможной реакции Клауса, не из‑за его гнева. Он был глубже, темнее, страшнее: это был ужас от мысли, что она могла потерять Хоуп Кэролайн всё ещё сжимала Хоуп в объятиях, но ярость, холодная и острая, снова начала подниматься из глубины, вытесняя страх. Она резко подняла голову и шагнула к Кэтрин, которую Энзо держал за локоть, не давая пошевелиться. Та выглядела непривычно слабой, почти хрупкой — будто вся её извечная самоуверенность осыпалась, как старая штукатурка. — Ты что творишь?! — голос Кэролайн дрожал, но в нём уже не было слёз — только сталь. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Кэтрин медленно подняла взгляд. В её глазах мелькнуло что‑то, похожее на усталость, но она тут же спрятала это за привычной маской — лёгкой, чуть насмешливой полуулыбкой. — О, не драматизируй, Кэролайн, — протянула она, будто они стояли не на парковке, где воздух дрожал от напряжения, а на светском приёме. — Я просто хотела… немного поговорить. — Поговорить?! — Кэролайн шагнула ближе, и Энзо инстинктивно напрягся, готовый вмешаться, если она снова сорвётся. — Ты похищаешь ребёнка и называешь это «поговорить»? — Ну, «похищение» звучит так грубо, — Кэтрин чуть склонила голову, будто искренне недоумевала. — Я хотела привлечь внимание. Клауса. Ты ведь знаешь, как он реагирует, когда кто‑то трогает его семью. — Забери её, — коротко бросила она, кивнув на Кэтрин. — И держи ее подальше от нас. *** Парковка осталась позади — шум, крики, запах палёной резины и страха растворились в воздухе, будто их и не было. Теперь всё решалось не на виду у всех, а там, где Клаус привык вершить судьбы: в своём кабинете. Это место дышало властью. Тяжёлые дубовые панели на стенах, приглушённый свет бронзовых ламп, массивный стол, за которым он мог одним росчерком пера подписать кому‑то жизнь или смерть. На полках — старинные книги в кожаных переплётах, потёртые карты, где чернилами отмечены города, в которых он когда‑то проливал кровь. В воздухе витал едва уловимый запах табака, старого дерева и чего‑то ещё, присущего только ему, — острой, хищной уверенности, что этот мир принадлежит ему по праву силы. Кэтрин стояла посреди комнаты, стараясь не выдать, как её колотит изнутри. Здесь, вдали от посторонних глаз, маска небрежной дерзости давалась тяжелее. Она чувствовала себя птицей, которую поймали и посадили в золотую, но всё же клетку. Клаус не торопился. Он медленно обошёл стол, сел в кресло, откинулся на спинку и с минуту просто смотрел на неё, будто изучал редкий экземпляр, который собирался препарировать. Его молчание было страшнее любых угроз. — Знаешь, Кэтрин, — наконец произнёс он, и голос его звучал обманчиво спокойно, почти устало, — я мог бы убить тебя прямо сейчас. И это было бы самым простым решением. Самым чистым. Она сжала пальцы в кулаки, пряча дрожь в ладонях, и заставила себя выдержать его взгляд. — Но ты этого не сделаешь, — проговорила она, чуть приподняв подбородок. — Потому что тебе что‑то от меня нужно. Уголок его губ едва заметно дёрнулся — то ли в намёке на улыбку, то ли в гримасе презрения. — Умная девочка, — протянул он, наклоняясь вперёд и опираясь локтями о стол. — Ты права. Мне нужно кое‑что, и ты поможешь мне это получить. Сердце Кэтрин пропустило удар, но она не позволила себе отступить. — И что же? — Люсьен, — произнёс он, и имя прозвучало в тишине кабинета как щелчок кнута. — Ты соблазнишь его. Не ради удовольствия, Кэтрин, а ради дела. Ты будешь рядом с ним, будешь слушать каждое его слово, запоминать каждый взгляд, каждую мелочь, которая может мне пригодиться. Её пальцы непроизвольно разжались, ногти впились в ладони. Она хотела сказать что‑то колкое, отшутиться, но в горле пересохло. — А если он не захочет? — прошептала она. — Он захочет, — в голосе Клауса не было ни капли сомнения. — Ты умеешь быть неотразимой, Кэтрин. Используй это. Она сделала короткий вдох, пытаясь удержать равновесие. — А что, если я откажусь? — слова дались с трудом, будто царапали горло. Клаус медленно поднялся из кресла и обошёл стол. Он двигался так плавно, что это казалось неестественным, почти звериным. Остановился в шаге от неё, так близко, что она могла разглядеть тонкую сеточку шрамов у него над бровью, холодный блеск в глазах, который не имел ничего общего с теплом. — Тогда я не стану тебя спасать, — тихо, почти шёпотом произнёс он. —пущу слух что ты моя любовница Аврора не будет такой доброй. Она сделает с тобой такие вещи, о которых ты даже не хочешь думать. Кэтрин закрыла глаза на мгновение, словно пытаясь спрятаться от этой правды, а когда открыла их снова, в них уже не было страха — только холодный расчёт, отточенный годами выживания. — Хорошо, — проговорила она ровно. — Я сделаю это. Но у меня есть условие. На лице Клауса мелькнуло удивление — он не привык, чтобы условия ставили ему. — Я хочу гарантии. Что после этого ты отпустишь меня. Навсегда. Он долго смотрел на неё, будто взвешивая каждое слово, оценивая, сколько в ней ещё осталось гордости и сколько — отчаяния. Потом медленно кивнул. — Договорились, — произнёс он. — Ты делаешь свою работу, я даю тебе свободу. Но помни, Кэтрин: если ты хоть раз попытаешься меня обмануть, я найду тебя. И тогда никакие уловки, никакие перевоплощения не помогут. Она кивнула, стараясь не показывать, как сильно дрожат её руки, и сжала кулаки так, что побелели костяшки. — Я поняла. Клаус отступил на шаг, снова становясь тем невозмутимым, пугающим владыкой, которого все боялись. Он вернулся за стол, сел и взял в руки перо, давая понять, что разговор окончен. — Отлично. Тогда у тебя есть ровно три дня, чтобы начать свою игру. Тишина в кабинете стала почти осязаемой — тяжёлой, густой, пропитанной невысказанными угрозами и хрупкими обещаниями. Кэтрин медленно развернулась и пошла к двери, стараясь держать спину прямо, не позволять себе сорваться в бегство. Только у самой двери она на секунду замерла, будто хотела что‑то добавить, но передумала. Ручка щёлкнула, дверь закрылась за ней, и в комнате остался только запах её духов — ваниль с перцем — и тяжёлый, неподвижный воздух, который, казалось, всё ещё помнил каждое сказанное слово. А Клаус остался сидеть за столом, глядя на закрытую дверь. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что‑то едва уловимое — не удовлетворение, а скорее холодная уверенность: он снова взял ситуацию под контроль. И теперь оставалось только ждать, когда расставленные фигуры начнут двигаться по его воле. **** 2 дня спустя Библиотека пахла старой бумагой, воском и тишиной — такой густой, что в ней можно было запутаться, как в паутине. Кэролайн спряталась здесь, будто стены из книжных полок могли стать щитом от всего, что творилось за пределами этой комнаты. Она надеялась, что Хоуп уже у Давины или Фрей — что её успокоили, укутали в плед, дали любимую игрушку, может, даже спели ту самую колыбельную, которую девочка так любила. Перед ней лежал раскрытый блокнот, а в пальцах она сжимала ручку — ту самую, которую когда‑то подарил Энзо: в ней было что‑то тёплое, обычное, не связанное с магией, проклятиями и вечной гонкой за выживанием. Сейчас ручка дрожала в её руке, и каждый завиток выходил кривым, неуверенным. Она перечёркивала его и снова пыталась начать, цепляясь за эти бессмысленные линии, как за якорь. — Я впечатлён, знаешь ли, — прозвучал тихий голос Клауса где‑то совсем рядом, и Кэролайн вздрогнула, будто её ударили током. Он стоял в проёме между стеллажами, небрежно опершись плечом о деревянную раму. В его позе не было угрозы, но от одного его присутствия воздух в комнате становился тяжелее. — Ты так о ней заботишься… Скупила почти весь детский магазин. Купила почему‑то странные книжки и игрушки. Даже Хейли не проявляла такого рвения. Кэролайн не подняла глаз. Она крепче сжала ручку — так, что костяшки пальцев побелели. Подарок Энзо вдруг показался ей не просто вещью, а напоминанием о том, какой может быть жизнь без постоянной угрозы: простая, тихая, где главное — не победить врага, а успеть прочитать ребёнку сказку до того, как погаснет свет. И от этого контраста — между этой ручкой и тем, в каком мире она жила, — ей вдруг стало невыносимо горько. — Я не в настроении, Клаус. Если ты злишься, я тебя понимаю. Не волнуйся. Как только эта история закончится, я уеду в Ирландию. Я тебе уже, кажется, говорила. Ручка снова вывела на бумаге бессмысленный завиток, и она тут же перечёркнула его. — В 1800‑ было событие… — пробормотала она себе под нос, будто пыталась удержать реальность за эти сухие строчки. — Я могу тебе помочь — Не стоит. Иди в свой гарем, — её голос прозвучал бесцветно, почти безжизненно. — А я постою и посмотрю. Клаус устало возвёл глаза к потолку, где резные балки сплетались в сложный узор. — Ну что за детский сад? Ты уже месяц со мной не разговариваешь. Сколько мне нужно сказать, что я с ней не сплю? Сколько ещё платьев я должен тебе отправить, чтобы ты перестала их возвращать? Сколько ты ещё будешь сидеть в этой комнате, как затворница? Ну же, малышка… Она вдруг резко положила ручку на стол. Та звонко щёлкнула по деревянной поверхности. Кэролайн крепко прижала к себе книгу, будто та могла защитить её от его слов, от его взгляда, от всей этой правды, которая давила на грудь. — Ты думаешь, мне нечем заняться? Помимо того, что её нужно кормить и читать ей сказки Её нужно учить. Различать цвета. Рассказывать про фигурки. Ей уже почти два. Я имею в виду серьёзно. ? Ты серьёзно думал, что я не выхожу из этой комнаты, потому что на тебя обижена? Она резко встала, и стул чуть отъехал назад, скрипнув по паркету. — Это моя работа. Я делаю то, что требуется. Наверное, поэтому у меня и есть эта семья: меня используют как опекуна. В следующий раз, когда проклянёшь мать своего ребёнка, так и скажи. А сейчас прости. Она хотела обойти его, выйти из этой комнаты и спрятаться где‑нибудь, где не нужно будет ни с кем объясняться. Но он вдруг резко развернул её и притянул к себе — не грубо, но так, что вырваться было невозможно. Его объятия были мягкими, но непреклонными, словно он знал: если сейчас отпустить, она исчезнет, растворится в коридорах этого дома, и он снова потеряет её из виду. — Прости за это, — тихо произнёс он. — Она должна была уехать к тому моменту, когда ты приехала. И нет, я бы с ней не спал. Как было бы проще, если бы Хоуп… — он вдруг резко остановился, будто споткнулся о собственные слова, и не смог их закончить. Кэролайн почувствовала лёгкий поцелуй где‑то у виска, а потом — как он глубоко вдохнул, будто пытался запомнить её запах, удержать его в памяти, как самое ценное. — Я работаю над этим, Кэролайн. Мне нужно время. Сегодня будет ритуал. После него ты не будешь ко мне привязана. Эти слова ударили сильнее, чем она ожидала. «Не будешь привязана» — звучало как освобождение, как долгожданная свобода. Но внутри у неё всё сжалось, и это было совсем не радостью И ещё страшнее было другое: она боялась не за себя. Она боялась за него. Потому что, когда она перестанет быть его якорем, кто тогда удержит его от падения в ту бездну, куда он так легко срывался, когда мир становился слишком жестоким? Эта мысль пришла внезапно, как укол, и заставила её сердце сжаться. — Так будет всегда, да? — тихо выдохнула она. — Всегда будет кто‑то, кто хочет тебя убить, потому что ты — Клаус Майклсон. Зачем всё это, Клаус? Их объятия разорвались, но она не отступила. Она смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, будто хотела увидеть там правду, которую он прятал даже от самого себя. — Мне это не нужно. Мне не нужна эта власть. Я не понимаю, зачем она, если ты не можешь просто спокойно насладиться вечером со своей семьёй. Он смотрел на неё так, будто она была ребёнком, который задаёт вопросы, слишком тяжёлые для своего возраста. — Власть даёт чувство безопасности, Кэролайн, — произнёс он спокойно, но в его голосе слышалась сталь. — Если бы не всё это, Майкл бы нас поймал и убил. Её рука машинально опустилась, словно у неё просто не осталось сил её держать. Она отошла ровно настолько, чтобы снова иметь возможность обойти его и уйти. — Ненависть порождает ненависть. Обида — обиду. Важно себя отстоять — это да. Но когда тебя обидели, незачем припоминать людям обиды прошлого. Её голос стал тише, почти шёпотом, и ему показалось, что ещё секунда — и она замолчит навсегда, уйдёт, и эта тишина останется в комнате вместо неё. Но вдруг она остановилась и, чуть склонив голову, произнесла совсем другим тоном — спокойным, почти будничным, будто они говорили не о жизни и смерти, а о чём‑то простом и понятном: — Страшный серый волк и правда был наказан ни за что. Этого бы всего не было, если бы его просто накормили. Но ему было мало пирожков. Он захотел бабушку и внучку. И съел бы дровосеков, если бы мог. Страшный серый волк был настолько напуган, что даже не понял, что уже получил то, чего так желал. Ведь так, Клаус? Он замер, услышав эти слова, и в его глазах мелькнуло что‑то новое — не раздражение, не усталость, а удивление, смешанное с горькой усмешкой. Он понял, что она говорила не про сказку. Она говорила про него. Про них. Кэролайн кивнула, будто этого молчания ей было достаточно. Она снова взяла свою ручку — и на секунду задержала пальцы на её корпусе, словно черпая из этого маленького предмета немного спокойствия. Потом прижала к груди книгу и, не сказав больше ни слова, вышла из библиотеки. Дверь тихо закрылась за ней, оставив Клауса одного среди полок, полных историй, в которых, возможно, он так и не нашёл своей счастливой концовки. **** Две недели тянулись, как шёлковая лента, которую медленно разматывают — ровно, без рывков, чтобы не порвать. Но в отличие от того, что могло показаться со стороны, в каждом шаге Кэтрин не было ни намёка на зарождающиеся чувства. Это была не история о том, как сердце находит отклик, а чёткий, выверенный танец, где каждое движение было рассчитано. В первую ночь, на балу, она позволила себе лишь намёк на уязвимость — дрожь от прохладного воздуха, лёгкую улыбку, уход прежде, чем он успевал зацепиться за разговор. Когда Люсьен протянул ей шаль, Кэтрин приняла её с той самой небрежной грацией, которая говорит: «Спасибо, но я и без тебя не пропала бы». — Спасибо. Ненавижу, когда дрожу не от волнения, а от холода, — произнесла она, накидывая ткань на плечи. — Значит, ты дрожишь только от волнения, — подхватил он, в его тоне сквозило любопытство. — Или от предвкушения, — добавила она, чуть приподняв бровь, и ушла, оставив его с этим послевкусием недосказанности. Это и было её оружием: не страсть, а обещание страсти. Не близость, а её тень. На второй день она пришла в галерею не ради Люсьена, а ради карт. Она знала, что он любит наблюдать, как люди изучают пространство, будто пытаются угадать, где их поджидает опасность. Кэтрин водила пальцем по выцветшим линиям, не изображая интерес — она действительно умела видеть маршруты, потому что сама столько раз бежала, меняя дороги. — Ты ищешь путь куда‑то, — наконец произнёс он, подходя ближе. — Иногда это способ понять, где ты уже была, — ответила она спокойно, не поднимая на него глаз. — Чтобы не наступить на те же грабли. Люсьен хмыкнул, будто оценил ответ. Разговор пошёл о ветрах и течениях, о том, как природа ломает самые продуманные планы. И ни слова о Клаусе, ни слова о войне. Но Кэтрин слушала, как Люсьен произносит названия городов, как выделяет интонацией одни имена и проглатывает другие. Она не запоминала это как признания в любви — она фиксировала, как охотник метит добычу. Через три дня она принесла книгу. Не для того, чтобы впечатлить, а чтобы создать повод для паузы, для взгляда, для той самой тишины, в которой люди начинают говорить лишнее. — Думала, стихи — это для тех, кто хочет казаться глубже. А потом прочла вот это, — она прочла несколько строк о море и одиночестве, закрыла книгу и посмотрела на него ровно, без дрожи в голосе. — Иногда слова просто попадают в нужную щель. Не потому что ты раним, а потому что ты устал держать всё внутри. Люсьен взял книгу, пролистал, будто искал между страниц не слова, а какой‑то скрытый смысл. — Ты любишь находить щели? — Я люблю знать, где они, — ответила Кэтрин без улыбки. — Чтобы не упасть. К концу первой недели они сидели в его кабинете под шум дождя, пили крепкий кофе, говорили о мелочах — о запахах, о цветах, о детских воспоминаниях, которые оба старались не вытаскивать на свет. Кэтрин рассказывала свои истории, аккуратно подменяя имена, смещая даты, оставляя суть, но убирая правду. Она смеялась над его шутками не потому, что они были смешными, а потому, что смех — это смазка, которая делает разговор легче. Она спорила с ним, позволяла себе злиться, когда он был слишком упрям, — не потому, что её это задевало, а потому, что настоящие люди не всегда соглашаются. Когда он показал ей картину матери, Кэтрин не стала играть в сочувствие. — Наверное, это самое тяжёлое: когда тебе дают не корону, а ответственность, — сказала она ровно. Он кивнул, будто она попала в самое больное место. И в этот момент Кэтрин отметила про себя: вот оно, его слабое звено. Не сердце, а чувство долга. Во вторую неделю границы начали стираться, но не по её воле — она просто не убирала руку, когда он касался её волос, не отстранялась, когда он притягивал её ближе. Это было не приглашение, а отсутствие отказа. И Люсьен принимал это как согласие. Однажды вечером, когда они говорили о расстановке сил, Кэтрин задала тот самый вопрос — не с нажимом, а между прочим, как будто ей просто было любопытно. — А что, если Клаус решит действовать раньше? Ты ведь понимаешь, что он не станет ждать удобного момента. Люсьен нахмурился, но не из‑за подвоха — из‑за того, что вопрос был уместным. — У него свои часы. Он действует, когда чувствует слабость. — А когда он её чувствует? — Кэтрин чуть наклонила голову, будто действительно пыталась разобраться. — Когда ты сомневаешься? Когда ты устаёшь? Он посмотрел на неё долго, внимательно, и в этом взгляде было уважение — не к её красоте, а к её точности. — Когда я позволяю ему думать, что могу проиграть, — признался он наконец. Эти слова Кэтрин упаковала в свою память, как драгоценность, которую не носят на виду. А в ту ночь, когда город затих и даже ветер перестал стучать в окна, Люсьен притянул её к себе и прошептал: — Ты знаешь, что ты делаешь со мной? Ты заставляешь меня забывать, что я должен быть настороже. Кэтрин улыбнулась, но в этой улыбке не было ни тепла, ни сожаления. — Может, тебе иногда нужно забывать. Она не чувствовала ни вины, ни восторга. Только холодную ясность: она делает свою работу. Когда он уснул, положив голову ей на плечо, Кэтрин лежала, глядя в темноту, и не пыталась убедить себя, что это неправильно. Она просто отмечала детали: как он вздрагивает во сне, какие слова шепчет, где прячет запасные ключи. «Это не близость, — повторяла она про себя, как мантру. — Это доступ». И когда первые лучи рассвета коснулись подоконника, она тихо встала, оделась и вышла из комнаты, не оглядываясь. Ей не нужно было прощаться. Ей нужно было передать Клаусу то, что она узнала. **** Сегодня Элайджа вообще почти не спускался в зал. Клаус нашёл его на балконе — тот стоял, опершись на каменные перила, и смотрел вниз, туда, где Кэтрин кружилась в танце с Люсьеном. Её платье струилось, как тёмная вода, а Люсьен смотрел на неё так, будто она была единственной настоящей вещью в этом фальшивом мире. Клаус подошёл бесшумно, но Элайджа всё равно почувствовал его присутствие — чуть напряглись плечи, пальцы крепче сжали перила. — Любопытное зрелище, не правда ли? — протянул Клаус, останавливаясь рядом. — Как она его обводит вокруг пальца. Он уже готов ей весь свой арсенал подарить, лишь бы она улыбнулась. Элайджа не ответил. Он просто продолжал смотреть вниз, будто пытался удержать в памяти каждую деталь этого танца — не потому, что хотел запомнить Кэтрин, а потому, что боялся забыть, кем она была на самом деле. — Ты смотришь так, будто это не интрига, а трагедия, — усмехнулся Клаус. — Как в старые добрые времена, братец. Помнишь, как ты смотрел на неё тогда? С этой своей благородной верой в то, что даже в самом испорченном сердце можно найти что‑то светлое. Элайджа наконец повернул голову. В его взгляде не было гнева — только усталость, смешанная с горькой иронией. — Я смотрел на неё и видел человека, который устал бежать. Сейчас я вижу ту, кто научилась превращать бегство в охоту. Клаус хмыкнул, сделал глоток шампанского и склонил голову, будто примеряя эти слова на себя. — И всё же ты продолжаешь за ней наблюдать. Не для дела. Просто… по привычке. — Я наблюдаю не за ней, — спокойно поправил Элайджа. — Я наблюдаю за тем, как она меняет людей. Люсьен уже не тот, что был неделю назад. Он стал мягче. А мягкость в нашем мире — это уязвимость. — О, не волнуйся, — Клаус снова усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Она не оставит ему ни шанса. Она вытянет из него всё, что нам нужно, и уйдёт, даже не оглянувшись. На мгновение между ними повисла тишина — та самая, в которой братья могли не произносить вслух то, что и так знали оба: Кэтрин не умела оставлять после себя ничего, кроме выжженной земли. — Если что‑то пойдёт не так… Если Аврора узнает, это будет катастрофа, — протянул Клаус, и его голос вдруг стал тише, жёстче. — Ты заплатишь за то, что пригласил её сюда. Элайджа едва заметно напрягся, но голос его остался ровным: — Я был вынужден. Клаус наконец обернулся. В его взгляде не было ярости — только ледяная, отточенная годами жестокость. — Как только ты расколдуешь Хейли, она отправится в Ирландию, — произнёс он, и эта фраза повисла между ними, как натянутая струна. Это только сильнее взбесило Клауса. Он усмехнулся — кровожадно, почти с наслаждением от собственной злости — и понизил голос до зловещего шёпота, чтобы слова долетали только до ушей брата: — Аврора раскрыла ваш маленький секрет. Элайджа удивлённо моргнул, и Клаус увидел, как по его лицу пробежала тень. Холод осознания медленно пробирался под кожу Элайджи: брат знает. Знает про всё. — Я на тебя не злюсь, правда, брат, — Клаус чуть склонил голову, и в этом жесте не было ни капли тепла. — Но не взять её с нами тогда было мудрым решением. Я бы не выдержал её. Ей 1000 лет, а она всё ещё ведёт себя как ребёнок. Элайджа резко обернулся, в глазах мелькнуло изумление: — Я не понимаю… — Если бы она появилась тогда, не было бы и Авроры, — спокойно пояснил Клаус. — То, что я чувствую к ней… Это другое. Это то, чего я до этого не мог чувствовать. Именно поэтому ты заплатишь за то, что сделал мою жену главной мишенью. Каждое его слово падало, как капля на раскалённый камень, оставляя после себя выжженное пятно. Тьма, которую он носил в себе, смотрела сейчас на Элайджу — холодная, безжалостная, всезнающая. **** Кэтрин стояла у зеркала в своих покоях, медленно расстёгивая застёжку на браслете — ещё один подарок Люсьена, тяжёлый, усыпанный тёмными камнями, будто специально подобранными под цвет её платья. Она покрутила его в пальцах, разглядывая игру света на гранях, и чуть усмехнулась. Всё это было так предсказуемо: шёлк, бархат, драгоценности, изысканные комплименты, приправленные намёками на её «редкость» и «неповторимость». Управлять Люсьеном и правда было забавно. Он был тщеславен ровно настолько, чтобы расслабиться, стоило ей лишь вскользь упомянуть его «королевскую кровь» — будто одно это слово снимало с него груз ответственности и делало податливым, как воск. Она видела, как он заворожённо следит за каждым её движением, как старается предугадать малейшее желание, как искусно целует, будто это тоже было частью его стратегии — покорить, подчинить, сделать её своей тайной победой. Но Кэтрин не собиралась становиться ни победой, ни трофеем. Она просто тянула из него информацию, как опытный хирург вытягивает нить из ткани — аккуратно, чтобы не порвать, но уверенно, чтобы не оставить лишнего. И каждый раз, когда он, слегка расслабившись от её комплиментов, ронял какую‑нибудь оговорку, она мысленно ставила галочку. Умён? Да. Опасен? Безусловно. Но она была хитрее — и в этом было её главное преимущество. А потом появилась Аврора — рыжая бестия, похожая на капризного ребёнка, у которого отобрали любимую игрушку. Кэтрин сразу поняла: Аврора влюблена в Клауса. И этот нелепый, искрящийся напряжением треугольник — Аврора, Клаус, а где‑то на периферии, едва уловимо, тень Кэролайн — забавлял её до глубины души. Она наблюдала, как Аврора бесится, не понимая, почему ничего не движется дальше мимолётных взглядов и случайных прикосновений. Видела, какими глазами Клаус смотрит на Кэролайн каждый раз, когда та проходит мимо, даже не пытаясь обратить на него внимание. Это было завораживающе: блондинка, которая обладала властью над самым страшным монстром, которого только знал этот мир. И власть эта была не в силе, не в магии, а в том, что она просто не боялась его. Иногда, оставаясь наедине с собой, Кэтрин позволяла себе короткую, почти мимолётную мысль: если бы она раньше поняла, какой силой обладает эта блондинка, сама бы увезла её из Мистик Фоллс и преподнесла Клаусу на блюдечке с голубой каёмочкой. Пусть разбирается с этим даром сам. И всё же, наблюдая за тем, как гибрид мучается от собственных решений, не может достичь того, чего так отчаянно хочет, Кэтрин испытывала странное, почти извращённое удовольствие. Этот спектакль был настолько живым, настолько настоящим… «Если бы Клаус хоть на секунду посмотрел на меня так, как смотрит на Кэролайн, — думала она, откладывая браслет в шкатулку и закрывая крышку с тихим щелчком, — ничего бы этого не было. Ни этой бесконечной погони, ни ненависти, ни этой игры, где каждый шаг может стать последним. Возможно, он бы нашёл другой путь. Путь, где не нужно жертвовать всем подряд». Но Клаус не смотрел. И Кэтрин продолжала играть свою роль, наслаждаясь тем, как легко этот мир гнётся под её руками. В один из вечеров Аврора буквально вынырнула перед ней, сверкая глазами, полными раздражения и ревности: — Я не могу понять, — процедила она, сжимая веер так, что костяшки побелели. — Правда не могу. У него точно кто‑то есть. Кэтрин чуть склонила голову, изображая сочувствие, которого не чувствовала. — Иногда люди не хотят, чтобы их понимали, — проговорила она мягко. — Иногда им проще, когда все думают, что они просто холодны. Аврора метнула на неё подозрительный взгляд: — Ты что‑то знаеьшь…. ***** Помещение пахло сыростью и металлом — старый склад где‑то на окраине города, где гул вентиляции перекрывал почти все звуки, кроме тяжёлого лязга цепей. Кэролайн очнулась от резкого удара по щеке — не человеческой силы, а звериной: когти едва царапнули кожу, оставив тонкие красные полосы. Она распахнула глаза и тут же вжалась в стену, насколько позволяли скованные руки. Перед ней стояла Аврора — в том самом платье, которое Кэролайн мельком видела на приёме неделю назад: дорогое, идеально сидящее, с брошью в виде змеи. Теперь эта брошь казалась почти насмешкой. Рядом, в таких же цепях, сидел Клаус. Его лицо было бледным, черты заострились, движения — неестественно медленными. Вербена. Много вербены. Он смотрел на Кэролайн с такой смесью ярости и облегчения, будто сам факт, что она пришла в себя, был для него важнее всего. Аврора склонила голову, как капризный ребёнок, которому наконец разрешили то, что давно хотелось. — Проснулась, — протянула она, будто пробуя слово на вкус. — А я уж думала, придётся ещё раз попросить Рейна тебя разбудить. Кэролайн проследила за её взглядом. В углу, едва сдерживая звериную форму, стоял ручной оборотень Авроры — мускулистый, с жёлтыми глазами, в которых не было ничего человеческого. Он скалился, и слюна капала на бетон. — Рейн, — тихо повторила Кэролайн, не сводя с него глаз. — Ты правда думаешь, что это хорошая идея — держать рядом того, кто в любой момент может сорваться? Аврора рассмеялась — звонко, почти радостно. — О, не волнуйся. Он слушается меня. Когда я хочу. Она подошла ближе, каблуки цокали по полу, и каждый звук отдавался в висках Кэролайн. — Знаешь, что самое смешное? — проговорила Аврора, проводя пальцем по краю броши. — Я ведь и сама всё время отворачивалась. Видела это платье, видела, как ты стоишь рядом с ним, и заставляла себя думать: «Ну, няня. Просто присматривает за Хоуп. Милая, незаметная». Я хотела верить в эту удобную ложь. Её голос дрогнул, но не от сожаления — от злости, которая копилась неделями. — А потом Кэтрин всё разложила по полочкам. Так спокойно, будто речь шла о погоде. «Она — его якорь. Его жена по сути, если не по бумагам. Он не афиширует, потому что в нашем мире такая слабость стоит слишком дорого». И вдруг пазл сошёлся. Не потому, что я сама додумалась. Потому что кто‑то наконец сказал мне правду, которую я отказывалась видеть. Кэролайн сжала зубы, пытаясь унять дрожь в запястьях — не от страха, а от напряжения. Цепи были зачарованы. Серебро. Вербена. Но главное — она знала: если дать себе испугаться по‑настоящему, тело станет тяжёлым, медленным. А ей нужна была скорость. Клаус дёрнулся в цепях, и металл звякнул. — Отпусти её, — прохрипел он, голос звучал так, будто каждое слово давалось ему с болью. — Это между нами. Не трогай её. Аврора даже не посмотрела на него. — Между нами? — она фыркнула. — Ты годами делал вид, что меня не существует. Ты улыбался, кивал, принимал мои предложения, а потом шёл к ней. И ты хочешь, чтобы я поверила, что это «между нами»? Она резко повернулась к Рейну: — Ещё один укус. Не до крови. Просто чтобы она поняла: я не шучу. Оборотень шагнул вперёд, низко зарычав. Кэролайн почувствовала запах зверя — тяжёлый, звериный, знакомый по сотням битв. И в этот момент она вспомнила: старые тренировки с Энзо. Не про силу. Про момент. Про то, как использовать инерцию противника. Рейн прыгнул. Грубо, полагаясь на массу и когти. Его зубы впились в плечо Кэролайн — не на всю глубину, но достаточно, чтобы жар от укуса мгновенно растёкся по коже, а затем тяжёлой волной пошёл дальше, по всей руке, отдаваясь в груди колючей, пульсирующей болью. На секунду мир сузился до этой боли, до металлического привкуса во рту, до ощущения, как мышцы будто стягивает невидимой проволокой. Но именно эта вспышка боли и заставила её собраться. Не дать ей парализовать себя. Использовать её как топливо. В ту секунду, когда тело Рейна оказалось над ней, Кэролайн резко выгнула спину, подтянула ноги и ударила его подошвами прямо в грудь — не чтобы отбросить, а чтобы задать направление. Он перелетел через неё, врезался в стену и на долю секунды потерял равновесие. Аврора ахнула, отшатнувшись, чтобы не попасть под удар. И вот этот миг — когда Аврора отвлеклась, когда её взгляд метнулся к оборотню, когда она забыла про Кэролайн, — и был тем самым моментом. Кэролайн рванулась вперёд, насколько позволяли цепи, и плечом врезалась в Аврору. Та не ожидала удара, не успела сгруппироваться — и рухнула на пол, ударившись затылком о бетон. Глаза закатились, и она обмякла. Боль от укуса всё ещё пульсировала в плече, разливаясь жаром, но Кэролайн не позволяла себе на этом зацикливаться. Она подползла к Авроре, выхватила из её кармана маленький ключ — тот самый, что звенел при каждом шаге, — и начала возиться с замком на своих цепях. Пальцы скользили — то ли от пота, то ли от слабости, но она не останавливалась. Клаус смотрел на неё потемневшими глазами. — Ты… — начал он, но слова застряли. — Тихо, — прошептала Кэролайн, щёлкая замком. — Сейчас не время для благодарностей. Цепь упала. Кэролайн тут же бросилась к Клаусу, пальцы дрожали, но она быстро нашла нужный ключ среди связки. — Где остальные? — спросила она, не поднимая глаз. — Внизу. Охрана. И ещё двое оборотней. Она кивнула, щёлкнула последним замком, и Клаус наконец смог выпрямиться. Его плечи расправились, и даже сквозь слабость от вербены в нём снова начала просыпаться та самая сила, которая заставляла дрожать целые стаи. Он посмотрел на Аврору, лежащую без сознания, потом на Рейна, который уже приходил в себя и скалился, готовясь к новому прыжку. — Уходим, — проговорил Клаус, и в его голосе снова была сталь. — Сейчас. . Плечо горело, жар всё ещё растекался по телу, но она знала: пока она движется, боль не сможет её остановить. — Да, — сказала она. — Но в следующий раз я вобью в ее сердце кол Уголок его губ дрогнул — почти улыбка. **** На следующий день после снятия заклятия С Хейли Несмотря на то, что Кэролайн не хотела быть участницей этой ссоры, она чувствовала себя виноватой из‑за того, что невольно оттолкнула Хоуп. И теперь та бродила по второму этажу — по этим бесконечным коридорам особняка Первородных в Новом Орлеане, где даже тишина казалась тяжёлой, будто пропитанной вековой историей и чужими тайнами. Дом будто нарочно приглушал шаги Хоуп, скрадывая их в густом полумраке, а высокие окна, затянутые сумеречной дымкой, отбрасывали на паркет длинные, угловатые тени, похожие на застывшие предупреждения. В воздухе витал едва уловимый запах старого дерева и воска — аромат, который в этом доме был не просто запахом, а почти клятвой: здесь ничего не забывается. Где‑то в глубине особняка глухо тикали старинные часы, и каждый их удар ложился на нервы, подчёркивая, как сильно всё вокруг натянуто, словно струна, готовая вот‑вот лопнуть. Хейли всё равно полезла к Кэролайн обниматься — её руки дрожали, будто она пыталась удержать не только подругу, но и саму реальность, которая рассыпалась на глазах. Но Кэролайн не обняла в ответ. Она лишь слабо улыбнулась и терпеливо дождалась, пока Хейли выпустит её из объятий. — Что ж… Я рада, что ты в порядке. Я пойду, мне надо готовиться к отъезду. У нас ЧП — проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно проскальзывала эта натянутая, болезненная хрупкость. Хейли удивлённо моргнула, явно не понимая, почему у блондинки такая отстранённая реакция. — Я тебя обидела? Элайджа, стоявший неподалёку, тоже заинтересованно приподнял бровь — в его взгляде читалось привычное, почти инстинктивное стремление удержать контроль над ситуацией, даже если для этого придётся просто стоять и слушать. И тут Кэролайн резко развернулась, и в её глазах вспыхнуло то самое пламя, которое обычно загоралось, когда она больше не могла молчать. — Вы хотели украсть ребёнка у Клауса Майклсона? У Клауса. Серьёзно? Тебе повезло, что он тебя не убил. Элайджа хотел было что‑то сказать, но она не дала ему шанса. — Нет, теперь вы меня послушайте. Вы творите всякую дичь, а разбираться с этим приходится мне. Я принимаю весь огонь на себя. Это мне приходится его успокаивать. Это мне приходится его собирать по кусочкам — только потому, что вы двое решили, будто имеете право забирать его ребёнка. — Ты не понимаешь, — начала было Хейли. — Его семья, всё это… Оно вредит Хоуп! — Так вот, надо было думать, с кем спишь. Кэролайн закусила губу, а на глазах у неё выступили слёзы — не от слабости, а от той самой усталости, которая накатывает, когда ты раз за разом пытаешься объяснить очевидное, а тебя не слышат. — Как ты думаешь, почему я не давала ему шанса в Мистик Фоллс? Да даже здесь… Я видела, в каком бардаке он живёт. И мне было сложно. Он мне нравился, я в него влюбилась… Но этот бардак — это часть его жизни. Брат, который постоянно его предаёт. Его постоянные взрывы гнева. Она на секунду замолчала, будто собираясь с силами, и вдруг заметила, что в комнату зашла Ребекка. Та остановилась на пороге, чуть склонив голову, и смотрела так, будто видела не просто ссору, а целую череду событий, которые неизбежно должны были к ней привести. — Спроси её. Спроси, легко ли с ним жить. Вы вините её в том, что она ведёт себя как ребёнок, но при этом не даёте сделать ни единого шага. Элайджа хотел было что‑то сказать, но тут уже Кэролайн резко отрезала: — Помолчи. Ты спел ему песенки про то, что Хоуп — это его надежда, и думаешь, что это всё решает? Как ты мог? Знаешь, что для него значит создать семью? Она резко сделала витиеватый жест рукой, будто пыталась смахнуть с себя тяжесть этих слов. — Я с трудом думаю, как я буду объяснять подрастающему ребёнку, кто я такая и почему… Хейли, ошарашенная, открыла рот, пытаясь что‑то сказать, но вдруг закрыла его, а затем рассмеялась — коротко, отрывисто, почти истерично. — Ты не поймёшь. Ты ведь не можешь родить? Ребекка выдохнула: — Нет. До Кэролайн долетел смысл этих слов, и она побледнела, закусив губу. Потом коротко кивнула. — Да, ты права. Только почему‑то я последние дав месяца занималась режимом твоей дочери. Я купила ей книжки. Игрушки музыкальные. Я учила её различать цвета. Кормила её по режиму. Это была я. Ведь почему‑то всех этих вещей не было нее. В глазах Хейли блеснул опасный огонёк. — Ты хочешь сказать, что я плохая мать? Но Кэролайн лишь выставила руку в предостерегающем жесте. — Боже упаси. Я хочу сказать, что ты не понимаешь. Это не игрушка. Клаус занят тем, что устанавливает своё господство. Но при этом он в неё вовлечён. Ну, однако, он не знает об этом, потому что родился в Средневековье. А ты почему‑то вздумала, что настолько высокомерна, что можешь ему противиться, Хейли? Поэтому да, вы не понимаете. Это ребёнок. Ребёнок, который будет расти в современности. Ребёнок, который должен будет знать границы. Ребёнок, за которого нужно брать ответственность, а не просто петь песенки про то, что она — надежда семьи. Она замолчала, и в этой тишине особенно громко прозвучал далёкий, размеренный бой старинных часов — будто сам дом отсчитывал последние секунды перед тем, как всё окончательно рассыплется. ——Ты для этой семьи всё равно никто, — резко бросила Хейли, и в её голосе не осталось и следа прежней дрожи, только горькая, колючая правда, которую она вдруг решила высказать до конца. — Сегодня ты здесь, завтра Клаус приведёт новую девушку — беременную от него, как будто это самое обычное дело. а про тебя забудут. Так зачем ты вообще пытаешься что‑то доказывать? Кэролайн на мгновение замерла, будто слова ударили сильнее любой пощёчины. Потом коротко качнула головой, не поднимая глаз. — Мне постоянно будут об этом напоминать, — тихо, почти себе под нос, бросила она, поднимаясь по ступеням. —Да что я просто… И исчезла в полумраке, оставив их стоять в звенящей тишине, где даже бой старинных часов звучал теперь как упрёк. **** Керолайн села в машину и направилась в Ирландию. От этого на душе у Клауса становилось странно и беспомощно, будто он совершил нечто непоправимое, сам не понимая, что именно. И ведь она была права. Весь его план с Катериной рассыпался, словно карточный домик. Екатерина снова его предала. Чертовка и не подозревала, что её прощение было всего лишь хитроумной уловкой. Кэролайн неординарным способом добилась ее прощения своего. А он просто решил этим воспользоваться. Он бы отпустил Катерину — ведь дал слово Кэролайн. Но притягательность её расчётливости в той ситуации оказалась настолько сильной, что он никак не мог выпустить её из виду. И вот теперь, когда Кэролайн в очередной раз едва не погибла, а Аврора знала всю правду, Он в который раз возносил безмолвную благодарность небесам за то, что блондинка больше не связана с ним . Если бы он признался себе честно, то до последнего цеплялся бы за эту связь — не из желания властвовать, а ради самого чувства контроля, ощущения, что он хоть как-то может на неё влиять. Не то чтобы он стремился что то ей навязывать… но всё же. Однако её безопасность, её жизнь всегда перевешивали его эгоистичные порывы. Перед глазами снова вставали её синие, полные ужаса глаза в тот миг, когда она очнулась, а Аврора принялась её пытать —, позволяя своему ручному оборотню оставлять укусы на шее Кэролайн. Клаус до сих пор не понимал, как Авроре удалось подчинить себе оборотня, который даже днём оставался в волчьем обличье. Скорее всего, тут не обошлось без обширной коллекции артефактов её брата. Аврора всегда отличалась предприимчивостью, острым умом и цепкостью — именно это в ней и пугало, заставляло видеть угрозу в каждом её движении. Она умела оборачивать любую ситуацию себе на пользу, и Клаус не раз убеждался, насколько изощрённо она строит свои комбинации. Но когда видишь, как эти же качества использует твоя бывшая, чтобы мучить твою жену, все эти черты вдруг обретают совсем иные, пугающие краски. Он даже не заметил, в какой момент Кэролайн, е сумев отбиться и освободить его, Все же тренеровкм дали свой результат его девочка…. Тяжёлые мысли давили на плечи, заставляя его сгорбиться. Он чувствовал себя измотанным. Прислонив лоб к скрещённым рукам, пытался хоть немного собраться с мыслями. Снова этот хаос, который, казалось, был его виной. И снова пострадала она. — Знаешь, мне безумно приятно, что ты выбрал в жёны кого-то , похожего на меня, — прозвучал рядом голос Ребекки. Клаус удивлённо поднял взгляд. — Ну, знаешь… Помешанна на контроле, любит детей, сама отчасти ребёнок… Скажи честно, ты ведь привык защищать меня от нашего ненормального отца? — Я не в настроении, Ребекка, — устало бросил он. Но она лишь продолжила, разглядывая свои маникюренные пальцы: — Керолайн права …Когда ты привёз ко мне Хоуп, я перечитала все книги, какие могла, гуляла с ней часами, кормила из бутылочки… и по-настоящему переживала, как всё это на ней отразится. Мы тогда жили спокойно, хоть тень страха и преследовала нас постоянно. — Ребекка В его голосе появились опасные нотки, заставившие её слегка напрячься. Но Ребека вдруг улыбнулась: — Я люблю тебя, Ник. Он удивлённо моргнул. Она лишь пожала плечами: — Это, конечно, не такая любовь, как у Люсьенв с Авророй. — И слава богу, — добавил он, невольно усмехнувшись. — Да, я люблю тебя. И хоть ты меня бесишь тем, что постоянно закалываешь… Думаю, ты должен это знать. Ведь ты позволил мне быть с Марселем. И я знаю почему. Она отошла от стены и посмотрела на него прямо: — Она мне нравится. Я её принимаю. Он фыркнул, будто ему было совершенно всё равно: — Будто я спрашивал у тебя разрешения. Отвернувшись к окну, он пытался разобраться в вихре чувств, бушевавших внутри. —Хейли кое-что сказала…. После той драки они с Хейли вроде бы пришли к хрупкому перемирию, но он всё ещё злился из-за того, что она пыталась забрать у него ребёнка. И всё же Кэролайн была права: Хейли — мать его ребёнка. И пусть ему безумно импонировала что юная вампирша со всей её наивной уверенностью, Верит в то что он благородно из чистых помыслов выдал Хейли замуж… он не собирался переубеждать Керолайн Это стало негласным правилом их дома: пока Кэролайн дома все ужасные поступки Клауса словно растворялись в воздухе. Но как только онв уезжада… Он менялся — и это была правда. Ему нравились те перемены, которые она в нём видела. С её появлением внутри него рождался покой — осознание, что она рядом, что просто существует где то в этом мире и является частью его семьи. — Только пообещай, что не убьёшь её, — наконец тихо произнесла она. Клаус резко обернулся, его брови взлетели вверх. — Значит, волчонок в чём то провинилась… Ребека сдавленно выдохнула и устало закатила глаза: — Послушай, Ник, я знаю, что ты всё равно убьёшь Катерину. Давай не будем ещё сильнее злить нашего брата. Она кое что сказала — и была не права. Можешь её проучить, но не убивай. Он смотрел на неё не мигая, словно пытаясь прочесть мысли. — Ладно, — холодно отрезал он. — Что там? Ребека тихо выдохнула и ровным, спокойным тоном продолжила: — Она указала Кэролайн на то, что та не может иметь детей, и намекнула, что, возможно, ты привезёшь ещё одного ребёнка, и тогда Керолайн её поймёт. Как только смысл этих слов дошёл до него, радужка его глаз потемнела, а в зрачках вспыхнули оранжевые искры. — Да как она посмела?! — прорычал он. Перед внутренним взором пронеслись картины той жизни, которую они потеряли. Он прекрасно осознавал, насколько с ним нелегко. Прекрасно понимал, на что идёт Кэролайн, оставаясь с ним, и изо всех сил старался сделать её жизнь хоть немного легче. История с Авророй должна была закончиться за месяц, и никто не должен был узнать о её приезде. Казнь Катерины должна состояться только после отъезда. Кэролайн Он собирался солгать Кэролайн, сказать, что отпустил девушку. Ему претило лгать ей, но и отпустить эту чертовку было выше его сил. Наблюдая за Кэролайн в последний месяц, он начал замечать, как по особенному она относится к Хоуп: буквально растворилась в заботе о ребёнке, играла с ней, гуляла, почти не уделяя времени самому Клаусу. Это выглядело так трогательно и волшебно, что даже Аврора перестала задавать вопросы и почти поверила, что Кэролайн лишь няня семьи у которой роман с его приближенным. А тот испуг в ресторане, когда Кэтрин едва не похитила Хоуп, до сих пор стоял у него перед глазами. Кэролайн переживала не потому, что могла потерять «ребёнка Клауса», а потому, что чуть не лишилась ребёнка. Его ладони непроизвольно сжались в кулаки, а воздух в комнате будто стал холоднее на несколько градусов. — Ты обещал, — строго напомнила Ребека. — Ладно. Но напугать её я всё-таки должен, — буркнул он. Она уже собиралась уйти, но он остановил её у выхода и тихо произнёс: — Спасибо, что сказала. Ребека лишь пожала плечами: — Мне бы тоже было неприятно услышать такое. Тем более она — твоя жена. *** Хейли очнулась посреди зала — будто вынырнула из тёмной воды, где каждая секунда тянулась бесконечно. В первое мгновение она не поняла, где находится: перед глазами всё плыло, а запах крови был везде, он буквально пропитывал каждый уголок, оседал на коже, въедался в лёгкие. Это была не её кровь. Рядом, чуть в стороне, немного покачиваясь от слабости после пыток, лежала Кэтрин. Она испуганно поджала к себе ноги, будто пыталась стать меньше, незаметнее, и голос её дрожал, когда она прошептала: — Что ты хочешь сделать? Клаус сидел на стуле, будто на троне, и наблюдал за этой сценой с лёгкой, почти ленивой улыбкой — так, словно всё происходящее было не больше чем спектаклем, поставленным исключительно для его удовольствия. Где‑то в отдалении витал едва уловимый запах Ребекки — он доносился то ли из комнаты Хоуп, то ли откуда‑то ещё, и Хейли никак не могла понять, откуда именно. Всё вокруг казалось искажённым, вывернутым наизнанку. Элайджа возник рядом с Хейли буквально на вампирской скорости — резко, стремительно, будто пытался заслонить её от того, что вот‑вот должно было случиться. — Ты что творишь?! — выкрикнул он, голос его дрожал от сдерживаемой ярости и ужаса. Клаус лишь медленно перевёл взгляд на Хейли, не мигая, и слегка усмехнулся, обнажая кровавые зубы. — Моя жена уехала. И я могу пошалить. Я слишком избаловал тебя, волчонок, настолько, что ты посмела меня предать. Да ещё и сказать ей эти слова… Он подскочил к Хейли так резко, что даже Элайджа не успел среагировать. В следующий миг он ударил её об стену, предварительно ворвавшись в её грудную клетку — движение было настолько быстрым и точным, что Хейли не успела даже вскрикнуть, только захлебнулась собственной кровью, чувствуя, как мир вокруг рассыпается на осколки. — Я тебе, конечно, благодарен, Хейли, за то, что ты родила мне дочь. Но ещё раз я такое услышу — и я внушу ей, что она её мать — , а тебя изгоню. Ты меня поняла? Он резко отпустил её, заставив жадно глотать воздух, который теперь казался едким, пропитанным железистым привкусом. — Ты как Тайлер, — произнёс он брезгливо, словно само имя вызывало у него отвращение. — Совсем не ценишь того, что для тебя делают. С небрежной лёгкостью он достал платок и начал вытирать руки, будто показывая, насколько ему противно касаться её, насколько она теперь для него ничтожна. — Я сделал для тебя всё, Хейли. Я сделал тебя королевой оборотней. Я явно показал всем, что если тебя тронут, им не поздоровится. Сбоку начала кашлять Кэтрин — кашель был таким сильным, что от неё исходил густой, тяжёлый запах свежей крови. Элайджа уловил этот нездоровый блеск в её глазах и рванулся было к ней, но Клаус холодно бросил: — Стоять. Она потратила свой последний шанс быть прощённой. В глазах Элайджи проскользнуло что‑то такое, чего Хейли раньше никогда не видела: смесь отчаянного желания спасти, уберечь и полной невозможности противоречить брату. Он застыл, сжав кулаки так, что побелели костяшки, и смотрел на Клауса с тем самым безмолвным криком, который бывает, когда слова уже не имеют никакого значения. — Вот об этом я и говорю, волчонок, — продолжил Клаус, слегка посмеиваясь над всей этой ситуацией, будто находил в их боли какое‑то извращённое удовольствие. — Ты играешь с тем, с чем не знаешь, как обращаться. Скажи спасибо, что твой муженёк жив. Он медленно, крадучись, подошёл к Кэтрин и аккуратно пригладил её волосы — жест был почти нежным, но от этого становился только страшнее. — Моя бедная, несчастная птичка. А ничего бы этого не было, не сбеги ты тогда во время ритуала. Кэтрин лихорадило, её тело покрылось холодным потом, и она смотрела на него с такой смесью ужаса и усталости, что казалось, будто она уже смирилась со своей судьбой. — Тебе так больно… Я тебя покусал, знаешь? — Клаус, прошу тебя, — завыл было Элайджа, голос его сорвался на хрип. — Я понял, я ничего не буду делать, умоляю… Он опустился перед Кэтрин на колени и провёл пальцем по лужице крови на полу, а Кэтрин едва слышно, почти беззвучно, облизнула губы. — Никогда не была вкусной, — спокойно заметил Клаус.— Знаешь, в чём твоя проблема? Ты не слушаешь. Ты пошёл в Ирландию и вызвал её сюда. — Брат, пожалуйста, — из последних сил молил Элайджа. Клаус выпрямился и посмотрел прямо ему в глаза — холодно, безжалостно, так, будто видел перед собой не брата, а чужого, ненужного человека. — Я тебя просил. Но ты почему‑то думаешь, что меня можно не слушать. Наш благородный братец, который всегда всё делает по‑своему, и в итоге страдают его близкие. Ведь так, мой дорогой? Так же, как с Татья… Он резко поднял Кэтрин и заставил её посмотреть Элайдже прямо в глаза. — Ну же, дорогуша, попрощайся. В её взгляде проскользнули сразу все чувства, которые только может испытать человек перед лицом смерти: ужас, сожаление, нежность к тому, кто не мог её спасти. А потом она прошептала, вкладывая в эти слова всю свою гордость и ненависть: — Иди в ад. И в следующее мгновение она почувствовала, как его рука пронзает её грудь, обрывая всё — боль, надежду, саму жизнь. А дальше была только пустота. Хейли, наблюдая за этой сценой, вдруг уловила то, чего, казалось, не замечала раньше: Элайджа и правда любил Кэтрин. Настолько, что был готов противиться брату, настолько, что она видела этот ужас, разливающийся по его глазам, переходящий в слёзы, которые он не позволял себе пролить. — Я предупреждал, — тихо, почти шёпотом, добавил Клаус. А затем он развернулся к Хейли, и в его голосе не осталось ни насмешки, ни веселья — только ледяной холод, от которого кровь стыла в жилах. — Ещё одна твоя выходка. Ещё одни такие слова — и я изгоню тебя.