1. 24

Камилла Камилла сидела в полутени старого университетского двора, где даже солнечный свет казался осторожным, будто боялся потревожить чужие секреты. Жизнь её с недавних пор превратилась во что-то странное: она вернулась в институт — в то самое место, где когда-то клялась себе, что больше никогда не будет чувствовать себя такой уязвимой. Теперь же она сама искала ответы в учебниках по психологии, как будто сухие термины могли объяснить то, что происходило с ней на самом деле. Воспоминания о прошлых двух годах будто выцвели, стали полупрозрачными, с провалами там, где раньше были чёткие сцены. Она не пыталась искать в этом какой-то мистики — просто списывала на усталость, на то, что мозг иногда стирает лишнее, чтобы не перегружаться. Но от этого провалы не становились менее пугающими: они напоминали пустые комнаты в знакомом доме, куда она раньше заходила не задумываясь, а теперь стояла перед дверью и не могла вспомнить, что там было. Ками и сама записалась к психологу, стыдясь этого шага, но понимая, что не может справиться сама. Путаница в мыслях и действиях становилась всё сильнее, а внутри неё росло непреодолимое желание уехать в Новый Орлеан. Но ноги будто прирастали к земле, словно невидимые корни тянули её вниз, не давая сделать шаг. Иногда ей снились узкие улицы этого города — такие живые, что просыпаясь, она на секунду верила, что только что вернулась оттуда. Но потом реальность возвращалась, и Камилла ловила себя на мысли, что это просто мозг играет с ней, подкидывая картинки из старых фильмов или прочитанных книг. Всё началось почти сразу после возвращения: воскресло чувство недосказанности и неправильности, будто кто-то намеренно вёл её по этому пути. Новые друзья, редкие интрижки не помогали. Она чувствовала себя сломанной изнутри, будто кто-то вынул из неё важную деталь, и пазл никак не мог сложиться. Камилле нравилось думать, что психология даёт ей силу — возможность менять жизни, быть спасительницей. Но теперь ей казалось, что это не она спасает, а кто-то другой тихо управляет ею, дёргая за ниточки, будто она — марионетка в чужой, непонятной ей игре. Временами её охватывало странное чувство: она должна быть не здесь, а где-то ещё, делать что-то важное, но мысль ускользала, как тень, которую пытаешься поймать взглядом. Тяжёлые мысли скапливались в груди, заставляя её судорожно выдыхать. Она снова и снова спрашивала себя, что ей делать, но ответы ускользали, как тени в переулках Французского квартала. **** Перелистывая страницы учебника, Каммила пыталась сосредоточиться на эдиповом комплексе, но взгляд скользил по строчкам, не цепляясь за смысл. Солнечные зайчики, отбрасываемые тенями деревьев, ложились на страницы причудливым узором, будто пытались сложить из света предупреждение, которое она не могла прочитать. И вдруг она услышала смех — странный, отрывистый, как треск ломающейся ветки. Камилла подняла глаза. Перед ней стояла рыжая девушка. Она была красива, но в её взгляде было что-то хищное, как у тех, кто привык получать желаемое любой ценой. Она смотрела на Камиллу так, словно видела её насквозь — так, будто знала все её сомнения, все попытки держаться за привычное и все те моменты, когда Камилла чувствовала, что что-то не сходится, но не могла найти, где именно. — Что ж, а я была глупа. Ведь так? — тихо прошептала та, сама не понимая, кому адресованы эти слова. Рыжая хмыкнула, её губы дрогнули в горькой усмешке: — Надо было заранее собрать информацию. Теряю хватку изза эмоций. Резкое движение — и она оказалась совсем близко, слишком близко. Камилла вздрогнула, почувствовав, как воздух между ними будто стал гуще, тяжелее, словно перед грозой. — Ну же, милая, мы с тобой повеселимся, — произнесла рыжая, и в этих словах Камилла услышала отголоски чего-то холодного и безжалостного — чего-то, что не имело никакого отношения к обычным играм. Это были последние слова, которые она запомнила, прежде чем мир вокруг неё рассыпался на осколки, а затем собрался заново — уже по чужим правилам. И в этом новом мире ей предстояло узнать, сколько пустот в её памяти на самом деле — и кто именно их туда положил. **** Марсель В полутёмном кафе пахло старым деревом и крепким кофе, но этот уютный запах сейчас казался Марселю насмешкой — будто мир нарочно притворялся нормальным, пока его самого прижимали к стене, как загнанного зверя. Стул, который он задел, когда его швырнуло назад, с сухим треском опрокинулся, и этот звук до сих пор звенел в ушах, как сигнал тревоги. Люсьен даже не повысил голоса, и от этого было страшнее: ярость в нём не рвалась наружу криком, она текла, густая и холодная, как ртуть. Он стоял так близко, что Марсель чувствовал ледяное дыхание вековой злости, и это заставляло его мышцы сжиматься в ожидании удара. — Мы с тобой обещали быть друг другу честными. А ты соврал мне, Марсель, — прозвучало тихо, почти ласково, но в этом шёпоте слышался скрежет металла. Марсель сжал зубы, пытаясь удержать маску небрежности, хотя внутри всё дрожало от напряжения. Он скосил взгляд на пустую чашку на столе: её край был чуть надколот, и эта мелкая деталь вдруг показалась ему невероятно важной — как будто, если он будет смотреть на неё, не сорвётся. — Та девушка… Блондинка… То ли няня, то ли кто… . Люсьен прищурился, и в этом взгляде было столько презрения, что Марселю захотелось втянуть голову в плечи, как мальчишке, которого поймали на лжи. — Она его жена. И ты хочешь сказать, что не знал? — процедил Люсьен, и даже это «жена» прозвучало как пощёчина. Голова кружилась, воздуха не хватало, будто стены кафе медленно сдвигались, отрезая пути к отступлению. Но Марсель заставил себя ухмыльнуться — криво, отчаянно, как человек, у которого осталась только эта ухмылка. — Я похож на того, кому доверяет Клаус? Я тебя умоляю… Он бросил меня в городе на растерзание Майклу. В глазах Люсьена мелькнуло что-то похожее на понимание — или, может, просто на скуку. Он чуть ослабил хватку, и Марсель наконец смог сделать полный вдох, но облегчение тут же сменилось новой тревогой: теперь Люсьен смотрел на него, как на шахматную фигуру, которую ещё можно использовать. Он поднял руки в примиряющем жесте, но в этом движении не было ни капли искренности — скорее, это был жест игрока, который делает вид, что готов к компромиссу, пока просчитывает следующий ход. — Да, ты прав. Ты прав. Никто не мог об этом догадаться. И как назло… Он её спрятал. Плечи Люсьена дёрнулись в небрежном пожатии, но на губах снова заиграла эта неприятная, чуть кривая улыбка, от которой у Марселя мурашки бежали по коже. — Ты ведь попрощался с Ребеккой? Или ты думаешь, что я позволю другим Первородным просто… быть? Внутри Марселя что-то надломилось. Он и правда не думал о Ребекке — все его мысли были заняты одной-единственной целью: сделать Клаусу так же больно, как тогда, когда он остался один на один с Майклом. Вспоминать тот день было всё равно что касаться открытой раны: холод, пустота улицы, ощущение, что тебя предали все, кому ты верил. — Я дам тебе то, что обещал, — медленно, растягивая слова, произнёс Люсьен. Его голос снова стал гипнотически ровным, и Марселю на секунду показалось, что он слышит в нём отголоски манер Элайджи — ту же холодную вежливость, ту же уверенность, что мир должен подчиняться их воле. От этого становилось только гаже: Люсьен был как искажённое отражение Первородных, и оттого казался ещё опаснее. — У меня есть артефакт. Он сделает тебя настолько сильным, что ты сможешь стать погибелью своих мучителей. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, манящие, как яд в красивом бокале. Марсель замер, чувствуя, как в груди разгорается тёмный огонь жажды силы — и тут же попытался его загасить. Он не хотел становиться таким же, как Майклсоны: тем, кто ломает мир, чтобы доказать свою правоту. — А если я найду способ… Найти способ не убивать их, а просто вывести из игры? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Слова звучали отчаянно, почти жалко, но он цеплялся за них, как за спасательный круг. Люсьен чуть наклонил голову, будто прислушивался не к словам, а к тому, что пряталось за ними. — Если я… Обещаю, что Клаус будет в плену. И ты никогда не узнаешь, где он. Я обещаю: я буду его пытать так, что он веками будет мечтать о смерти. В его собственных словах Марселю вдруг почудилась чужая жестокость, и на мгновение он сам себе стал неприятен. Но отступать было некуда. В глазах Люсьена вспыхнул холодный огонёк интереса — не сочувствия, не одобрения, а чистого, беспринципного азарта. Он был как хищник, которому показали новую, необычную добычу. — Прости, но у меня с ним свои счёты, — произнёс он спокойно, почти буднично, будто речь шла не о вековой вражде, а о долгом долге, который наконец-то можно взыскать. Слабая усмешка тронула его губы. — Однако… ты можешь попробовать. Мне будет интересно наблюдать, что ты с этим сделаешь. Где-то в глубине кафе звякнул колокольчик над дверью, впуская порыв уличного ветра, и на секунду Марселю показалось, что у него ещё есть шанс выйти отсюда не тем, кем он становился в этой сделке. Но он знал: как только примет артефакт, пути назад не будет. **** Клвус Слабость — редкий гость в жизни Клауса, и сейчас он ощущал её впервые за две недели. Это чувство было почти смешным, и оттого ещё более неприятным. Его удивление тем, что Аврора ничего не предпринимает, растаяло быстро, оставив после себя лишь горьковатый привкус собственной наивности. Он даже усмехнулся, мысленно поблагодарив все те события, что случились за эти четырнадцать дней: возвращение кола, странный поворот с ведьмой, его роман с ней, который, как ни странно, только укрепил его власть над ней. Желание сорваться и умчаться в Ирландию, к Кэролайн, жгло изнутри, но он заставлял себя стоять на месте. Не сейчас. Враги сжимали кольцо вокруг его дома, и каждый шорох за стенами отзывался в нём натянутой струной. Хейли хранила молчание, но в её молчании читалось понимание. Элайджа с ним не разговаривал, но всё равно вставал на защиту семьи — или, вернее, на защиту Хоуп. Ребекка, как всегда, была на его стороне, безоговорочно. Даже обвинения Кола, его младшего брата, казались почти забавными: тот упрекал Клауса в отсутствии любви и вечном презрении, хотя это было неправдой. Осознание того, что именно ведьма вернула его сюда, воспользовавшись моментом, когда он был поглощён проблемами с Кэролайн, заставило Клауса тяжело выдохнуть. Его будто опутывали верёвками со всех сторон, а он всё никак не мог заставить себя оторваться от этой юной вампирши. И вот теперь он сидел — не по своей воле — и наблюдал, как Аврора хозяйничает в том самом зале, где он две недели назад устраил казни. Она сидела на его стуле, изящная и опасная, и улыбалась той самой улыбкой, от которой по спине бежали мурашки. Её голубые глаза поблёскивали, будто отражая какойто секрет, который Клаус никак не мог разгадать. Время от времени она лениво втыкала нож в подлокотник кресла — раз, другой, третий, — и каждый тихий удар отдавался в его груди, как отсчёт последних секунд. — Знаешь, Клаус, — проговорила она наконец, и её голос звучал почти нежно, отчего становилось ещё страшнее, — я была глупа. Веками считала себя виноватой, не могла подойти к тебе и вылить на тебя всю ту любовь, что испытывала. Клаус горестно выдохнул. Цепи звякнули, когда он снова попытался рвануться вперёд — безуспешно. — Давай быстрее и закончим с этим, — рявкнул он, стараясь скрыть раздражение, но в голосе проскользнула усталость. Аврора снова растянула губы в едва уловимой улыбке. — О нет, я так удивилась, когда узнала, как выглядит твоя пассия. Знаешь, мне пришлось провести небольшое исследование. Хотелось понять… А когда я её увидела, всё встало на свои места. Камилла, дорогая, проходи. Клаус резко втянул воздух. Он не радовался тому, что она нашла Камиллу. В этот миг он мысленно поставил себе галочку: позже обязательно поднять вопрос о повышения оплаты обучения Кэролайн в институте и повысить зарплату Энзо .. Она была в безопасности и это в данный момент была единственным , что важно Он учуял её раньше, чем увидел: не слышал биения сердца — значит, уже не человек, — но уловил тот самый злобный огонёк в её взгляде, который означал только одно: Клаус в беде. — Дорогая, ты, наверное, очень зла на него, ведь так? — Аврора крадучись подошла к Камилле и аккуратно провела пальцами по её шее, будто проверяя, насколько натянуты струны её гнева.— Он играл с твоей памятью, как с игрушкой. Выбросил тебя, как только ты стала ему не нужна. Хотя… я удивлена, что он вообще думал, будто ты добрая. Мы с тобой так славно повеселились, помнишь? Мы ведь осушили весь пригородный городок в штате Миссисипи.. Клаус удивлённо моргнул, снова переводя взгляд на Камиллу, словно пытался прочесть в её лице ответ на вопрос, который даже не решался задать. — Не волнуйся, — снова проговорила Аврора, будто подслушала его мысли. — Наши беседы были очень плодотворными. И она была такой гостеприимной, что я буквально путешествовала по её разуму. Вот только она никогда не была доброй. Камилла всё это время не сводила с Клауса глаз. В них пылало то, чего он давно не видел: чистая, ничем не разбавленная смесь злости, непонимания и обиды. В ней горело столько гнева, что Клаусу вдруг стало не по себе. Аврора медленно отошла от Ками и приблизилась к нему. Опустилась перед ним на корточки — так близко, что он почувствовал тепло, которого не должно было быть у вампира. — В этом и проблема, милый, — прошептала она, почти ласково, и от этой нежности ему стало ещё холоднее. — Ты всегда тянулся к свету, когда его там не было, и гнобил всех за тьму, когда там был свет. Она оставила на его губах лёгкий, едва ощутимый поцелуй, а затем провела пальцами по щеке — так, будто хотела запомнить этот жест, чтобы потом ненавидеть его ещё сильнее. Он попытался отстраниться, но цепи не дали ему ни миллиметра свободы. В её глазах промелькнули гнев и понимание, а потом она резко отодвинулась, словно обожглась. Холодный воздух тут же занял пространство между ними. — Ладно, — сухо бросила она, отворачиваясь. — Вы пока пообщайтесь. А я поищу твою жёнушку. Всё же у всех есть ищейки, ведь так, дорогой? Едва Аврора успела сделать шаг к выходу, чуть склонила голову, будто прислушиваясь к чему-то далёкому, и вдруг усмехнулась: — А знаешь, Клаус, забавно… Ты ведь до сих пор думаешь о Кэролайн. Даже сейчас, когда всё летит в бездну, твой разум упрямо цепляется за неё. Как за якорь, которого уже нет. Клаус дёрнулся, будто от удара. Он не хотел, чтобы кто-то видел эту его слабость — то, как имя Кэролайн даже мысленно обжигало его, как напоминание о том, кем он пытался быть рядом с ней. О том, что он умел беречь, а не разрушать. — Замолчи, — прорычал он, голос прозвучал глухо, с надрывом. Аврора лишь приподняла бровь, явно наслаждаясь тем, как легко удаётся бить по самому больному. — Да брось. Ты ведь помнишь, как она смотрела на тебя — не как на чудовище, а как на человека, которому можно верить. И ты так старательно пытался оправдать это доверие… Пока не понял, что тебе привычнее сжигать мосты, а не строить их. Клаус стиснул зубы, пытаясь удержать ярость, которая поднималась изнутри, тяжёлая и густая. — Ты ничего не знаешь о Кэролайн, — процедил он. — Знаю ровно столько, сколько нужно, чтобы видеть, как это имя заставляет тебя сжиматься. И знаешь, что забавно? Я могла бы её найти. Могла бы привести сюда, поставить прямо перед тобой и посмотреть, как ты будешь пытаться собрать из осколков ту версию себя, которую она когда-то видела. Но… это было бы слишком милосердно. Она снова вонзила нож в подлокотник, на этот раз чуть сильнее, и звук металла по дереву прозвучал как финальная нота в этой игре. Словно услышав его мысли, Аврора вдруг наклонилась вперёд, опершись локтями о колени, и заговорила почти доверительно: — Видишь, Клаус, в этом и прелесть. Тебе не нужны кнуты и цепи. Твоя собственная совесть и эта женщина, которую ты так стараешься не вспоминать, сделают всё за меня. Ты сам будешь себя наказывать. Он открыл глаза и посмотрел на неё так, что в этом взгляде было больше ярости, чем во всех его прошлых угрозах. — Если ты хоть пальцем её тронешь, — проговорил он тихо, почти шёпотом, и от этой тишины становилось страшнее, чем от крика, — я найду способ, даже прикованный к этому креслу, даже без капли магии — я найду способ заставить тебя пожалеть об этом. Аврора замерла на секунду, будто впервые увидела в нём не жертву, а того самого Клауса, которого все боялись. Потом медленно выпрямилась, спрятала нож и пожала плечами, снова становясь той самой холодной, расчётливой ведьмой, какой была с самого начала. — О, не волнуйся. Я не собираюсь её трогать. Мне не нужно. Достаточно знать, что она живёт где-то там, далеко, и даже не подозревает, как сильно ты цепляешься за мысль о ней. Это куда интереснее. Она сделала шаг к двери, на мгновение задержалась на пороге, будто давая ему ещё одну возможность почувствовать тяжесть этой паузы, а затем произнесла почти небрежно: — Камилла, останься. Мне понадобится твоя помощь с поисками. А ты… — она снова посмотрела на Клауса, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на холодное восхищение, — ты пока подумай. У тебя тут как раз достаточно времени, чтобы вспомнить всё, чего ты так старательно избегал. И Аврора вышла за дверь, оставив после себя тишину, которая вдруг стала громче любого крика. Дверь тихо щёлкнула, отрезая её от этой комнаты, и в этом звуке Клаусу почудилось что-то окончательное — словно с её уходом рухнула последняя надежда на то, что этот разговор ещё можно обернуть вспять. Камилла осталась стоять у стены, не сводя с Клауса взгляда. Теперь в нём не было прежней обжигающей ярости — скорее горькое понимание, будто она вдруг увидела его не как врага, а как человека, который сам загнал себя в эту ловушку и теперь не знал, как из неё выбраться. Тишина между ними повисла тяжёлой, осязаемой пеленой. Камилла медленно провела ладонью по спинке стула, будто проверяла, реальна ли эта комната, реальны ли эти цепи, реален ли он сам. ******* Клаус снова ощутил приступ тупой, неимоверной боли — она в очередной раз вонзала в него осиновый кол, и боль от этого не становилась меньше, а лишь растекалась по венам едкой, тягучей горечью, пробираясь к самому сердцу. Каждый её удар отзывался в нём не просто физической мукой, а чем-то куда более страшным: обнажением того, что он столько веков прятал даже от самого себя. А Камилла… она лишь усмехалась, склонив голову набок, будто забавлялась, наблюдая, как он корчится. В её глазах проскальзывало что-то холодное, почти отстранённое — и от этого было больнее всего, потому что в этом взгляде не было ни капли прежней теплоты, ни намёка на то, что когда-то их связывало нечто большее, чем просто общие битвы и общие потери. — Камилла, прекращай. Я понял. Ты зла. Я виноват. Но это не ты, — прохрипел он, голос звучал надтреснуто, непривычно слабо, и от этого ему становилось ещё горше: он ненавидел звучать уязвимым, ненавидел показывать хоть малейшую трещину в своей броне. Она лишь приподняла бровь, и в этом жесте было столько горечи, что он на секунду забыл про боль. В этот миг она казалась ему не той Камиллой, которую он знал — не той, что могла рассмеяться над его колкостью или тихо, незаметно поддержать, когда все остальные смотрели на него с осуждением. Сейчас перед ним стояла чужая женщина, и эта чужесть ранила сильнее любого оружия. — И ты будешь учить меня человечности, Клаус? Тот, кто столетиями сжигал и пытал людей? Будешь говорить мне про мораль? Он хотел возразить, хотел сказать хоть что-то резкое, привычное, чтобы снова выстроить между ними стену из колкостей и старых обид. Но слова не шли. Вместо этого в голове вдруг вспыхнуло лицо Кэролайн — её упрямый взгляд, чуть приподнятая бровь, будто она всегда знала, что он опять что-то затевает, и уже заранее готовилась его осадить. И в этом взгляде было не презрение, а что-то гораздо страшнее для него — вера. Вера в то, что он способен не только разрушать. «Он стиснул зубы, пытаясь отогнать образ, но тот не уходил. Кэролайн всегда была для него как свет, который он одновременно хотел удержать и боялся поднести слишком близко: ведь рядом с таким светом любая тень становилась невыносимо чёрной. И сейчас, слушая горькие слова Камиллы, он вдруг понял, насколько глубоко он сам загнал эту тень внутрь, сколько раз предпочёл действие, которое выглядело как сила, а на деле было лишь попыткой не смотреть на себя настоящего. — Ты никогда не предлагал меня обратить, даже когда мы были вместе. А стоило появиться ей — Кэролайн, — и ты бежал за ней, как по первому зову, как… как собачонка! Имя Кэролайн ударило по нему, как хлыст. Внутри всё сжалось, и на мгновение ему показалось, что не Камилла причиняет ему боль, а он сам — собственная память, собственные ошибки, которые вдруг встали перед ним в полный рост. Он любил Кэролайн. Иногда казалось что одержимостью, которая сжигает всё вокруг, а иногдаболее тихим, упрямым и оттого ещё более мучительным: он хотел быть для неё тем, кем она верила, что он может быть. И каждый раз, когда он выбирал что-то другое — власть, месть, защиту семьи любой ценой, — он чувствовал, как между ними растёт трещина. — Я ждала, когда ты предложишь. Просто скажешь: «Останься со мной. Будь такой же, как я». Я была рядом, Клаус. Я была там, когда началась заварушка с оборотнями. Я с ними подружилась, я сглаживала углы, я делала всё, чтобы твой хаос не сожрал нас обоих. А стоило ей появиться — и ты уходил. Каждый раз Я готова была принять твою тьму. Всю, без остатка. А ты даже не дал мне шанса её разделить. Клаус сжал кулаки, цепи звякнули, впиваясь в кожу, но он почти не чувствовал этого. Боль от её слов была куда острее. И снова в сознании вспыхнула Кэролайн — не как упрёк, а как тихий, упрямый свет, который не гас, сколько бы он ни пытался его затмить. Он любил её именно за это: за то, что она не соглашалась с его тьмой, но и не отворачивалась от него. Она смотрела ему прямо в глаза и говорила: «Ты можешь быть лучше». И от этих слов ему становилось одновременно легче и невыносимее — потому что они требовали от него быть лучше, а он столько раз доказывал себе и другим, что лучше — это слабость. — Я даже пыталась её убить, — вдруг тихо, почти шёпотом произнесла Камилла, и в этой тишине прозвучало что-то окончательно сломанное. — Кэролайн. Он моргнул, не сразу понимая, о чём она говорит, а потом вдруг осознал: боль исчезла. Цепи больше не держали. Окружение казалось странным, размытым, как сквозь пелену, и он не сразу понял, в чём дело. Перед ним стоял Марсель. А рядом на полу лежала Камилла — без сознания, но живая. Клаус рванулся вперёд, готовый разорвать Марселя на части, но тот остановил его одним словом: — Стой. И отступил ровно настолько, чтобы показать: он пришёл не драться. Атмосфера зала, где когда-то проходили пытки Кэтрин, сейчас словно впитала в себя всю тяжесть этого момента. Высокие потолки терялись в полумраке, тяжёлые бархатные портьеры, когда-то алые, теперь казались буро-коричневыми от времени и въевшейся в ткань пыли. На стенах ещё виднелись тёмные пятна — следы старых ритуалов, капли воска и чего-то, что лучше было не вспоминать. Воздух был тяжёлым, густым, будто пропитанным чужими страданиями, и каждый вдох отдавался в груди неприятным, горьким послевкусием. В углах клубились тени, будто прятали в себе эхо прежних криков, и даже свет редких свечей казался неспособным разогнать эту древнюю, въевшуюся в камень тьму. — Я мог бы тебя убить прямо сейчас. Но я этого не сделал. Я пришёл заключить договор. Брови Клауса удивлённо поползли вверх. Вся эта сцена казалась абсурдной: Камилла без чувств, Марсель с этим странным, твёрдым взглядом, тишина, в которой слышно было, как кровь стучит в висках. — В смысле? — процедил он, пытаясь удержать ярость, которая рвалась наружу. Марсель шагнул ближе, но не угрожающе — скорее, чтобы Клаус наконец услышал. — Даже если ты одолеешь своих врагов, все фракции — ведьмы, вампиры, оборотни — кинутся на твою семью. И я могу их всех возглавить. Могу пойти против тебя. И клянусь, я тебя убью. В груди Клауса что-то сжалось. Не страх — скорее тяжёлое, горькое понимание. — Ты меня бросил тогда, — продолжил Марсель, и голос его звучал ровно, без надрыва, от чего становилось только страшнее. — Ты ушёл, а Майкл нашёл меня. Пятьдесят лет он меня пытал. А потом ты просто… выкинул меня, как ненужную вещь. Чувство вины тяжёлым камнем легло на сердце Клауса. Он всегда относился к Марселю как к сыну — именно поэтому тот до сих пор был жив, именно поэтому Клаус не мог его убить, даже когда тот становился угрозой. Но сказать об этом вслух он никогда не решался. И теперь эта невысказанность казалась ему ещё одной цепью, ещё одной ошибкой, которую уже не исправить. — О, у нас тут драма, — словно отмахнулся Марсель, но в его голосе не было насмешки, только усталость. — Но знаешь, что хуже? Я построил порядок. Больше ста лет я был королём этого города. Пока ты не вернулся, здесь никто не устраивал войн. Ни один агент ФБР сюда не наведывался. А потом пришёл ты — и снова начал перекраивать всё под себя, попутно убивая всех, кто попадался на пути. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Если ты одолеешь тех, кого сам и притащил в этот город, все остальные пойдут против тебя. Против твоей семьи. И я буду среди них. Голова у Клауса шла кругом. Всё, что выходило из-под его контроля, бесило его до скрежета зубов, но сейчас он вдруг почувствовал странную пустоту — будто все его привычные рычаги власти рассыпались в прах. И снова, как навязчивый, тихий шёпот, в сознании всплыла Кэролайн: её голос, её упрямое «ты можешь быть лучше», её взгляд, в котором не было ни страха, ни покорности, ни желания просто угодить. И он понял: если он и способен на жертву, то только ради тех, кто заставлял его хотеть быть лучше. — В чём заключается сделка? — спросил он глухо, уже понимая, что выбора почти нет. — Ты погрузишь свою семью в волшебный сон и свяжешь их с собой. Так, что, пока ты жив, они будут в безопасности. А сам пойдёшь в плен. Ко мне. Клаус замер, переваривая сказанное. — И что взамен? — Я обещаю, что Хоуп никто не тронет. И Кэролайн тоже. Ты — главный источник проблем в их жизнях, Клаус. Убрав тебя, я смогу удержать город. Это будет… своего рода милостью. Слова застряли где-то глубоко в груди, тяжёлые, горькие, как пепел. Клаус смотрел на Марселя, потом на бездыханную Камиллу, и вдруг понял, что впервые в жизни не знает, какой шаг будет правильным. Но одно он знал точно: если есть хоть малейший шанс уберечь тех, кого он любил, даже если они об этом не догадывались, — он должен его использовать. — Ладно, — наконец выдохнул он, и это «ладно» прозвучало как признание поражения. — Дай мне неделю. Мне нужно попрощаться. — С кем? — спокойно уточнил Марсель. Клаус чуть прищурился, будто пытаясь удержать внутри ту бурю, что рвалась наружу. — Со всеми. С теми, кого я… любию. Даже если они об этом не знают.