Часть 1

Эшти говорили: может, на еврейский пароход пришлось подниматься под не самые приятные слова на пристани, но зато какая будет встреча! Музыка, цветы, крики радости... Это скрашивало поездку. Кроме того, Сари, уехавшая двумя месяцами ранее, обещала обязательно примчаться встречать. Эшти дала телеграмму сразу, как узнала, на какое число билеты. Когда тошнило и когда теснота сводила с ума, она держалась, представляя это: музыка, цветы, смеющаяся Сари. Их встретила мрачная, плачущая, стиснутая солдатами толпа. Никакой музыки. Среди лиц не найти было подруги, и никто не выкрикивал её имя. В тесноте и толкучке, с чемоданами в обеих руках и аппаратом на шее, Эшти сошла рука об руку с матерью, вслед за отцом и младшими братьями. Они пробирались сквозь толпу, пока на шею другим пассажирам кидались люди — и рыдали. Две-три фразы — и прибывшие принимались рыдать тоже. Папа протиснулся с ними к какому-то фонарю, сложил чемоданы горкой. Эшти залезла наверх, подняла фотоаппарат. Рыдающая, вопящая толпа. Первое фото в Палестине. Двадцать восьмое августа двадцать девятого года. Жаль, не сфотографировать в цвете море. Оно пылало красным, пока солнце погружалось в него, оседая, как оседают раненые в свою кровь. О судьбе Сари и её семьи они узнали только через два дня. Папа нашёл выживших соседей. Они с отцом Сари хотели держаться вместе, вот папа и пошёл наводить справки. Эшти привезла тетрадь, вести дневник в Палестине. Хорошее дополнение к фотоработам. Пока что она не написала в нём ни строчки — только дату первого снимка, чтоб не забыть. Комната на пятерых, уборная во дворе; не просто жара, а воздух горячий и плотный, словно бульон. В Будапеште казалось, что она переносит жару замечательно. Нет, похоже, что нет. Мать и отец судили и рядили, куда теперь двинуться и как быть. — Я могла бы найти работу в газете, — сказала Эшти. От неё отмахнулись. Очень хотелось глотка холодной воды. Просто прохладной, из графина в тёмном углу гостиной. Здесь о такой не знали. Так они и оказались в кибуце. Они же не собирались ни в какой кибуц! Но папа сказал раз: — Толпой защищаться легче. Потом сказал два: — Трое взрослых и два подростка. Рабочие руки. Сразу нормально встроимся. Потом сказал три: — Эшти, они ведь тоже левые, как ты. Что тебе не так? Четыре было: Сари мертва. И умерла так страшно, что отец вывел мать из дома, чтобы шёпотом рассказать, и мать плакала вечер, и ночь, и на другой день, возясь по хозяйству, рыдала и успокоиться не могла. С Сари что-то будто умерло и в Эшти. Насовсем или на сейчас? Ей было всё равно. С Сари они читали книги, и переводили их — по заданию кружка, и вместе срисовывали фотографии — пытались учиться композиции, и пели песни, и... С мальчиком она отважилась вместе тоже по договорённости с Сари. Всё, что было своего, свободного, неродительского — всё было с Сари. Отец говорил с Эшти так, словно спорил, а она не сказала ни слова. Что за кибуц? Как там, в кибуце? Всё равно. Всё равно.