Часть 20

Еврейские улицы были её идеей. Эти снимки она хотела не только на выставку — отослать и куда-нибудь в еврейскую газету. — Это совсем нетрудно, — сказал Керр. — К европейцам привыкли, тебе не удивятся. А если ты пообещаешь сделать и поделиться парой портретов, то, вероятно, пустят снимать и внутри домов. Главное, постарайся не флиртовать с мужчинами. Все, кто старше двенадцати — или уже помолвлены, или женаты. — Да куда вы все так торопитесь, — пробормотала Эшти. — Это Багдад, не Будапешт и не Бристоль... — Бристоль что, тоже город? — Да, и довольно крупный. — Я всегда думала, это карточная игра! — Еврейский квартал, — голосом экскурсовода вещал Керр, — занимает восточную часть города. Поскольку там же и старая часть города, выросшая на берегах Тигра, это один из лучших по климату районов. Люди на улицах оглядывались. Здесь было много взрослых и особенно детей в европейской одежде, но всё же видны были и фески на мужчинах, платки на женщинах, наряды, про которые Эшти и не знала, как они называются. Время от времени она щёлкала фотоаппаратом: узкие улочки, плоские крыши, прихотливо изогнутые балконы, вывески магазинов. — Простите, мисс, вы из Израиля? — спросила по-английски одна совсем молодая девушка. Её можно было бы встретить и в Будапеште: скромный, но европейский всё же наряд, аккуратно уложенные косы, модные туфельки. — Добрый день. Я приехала сюда из Тель-Авива. Если можно... Девушка далась сняться без вопросов. — А как вы догадались? — Вы… так одеты... К нам приезжали лекторы из Палестины. У вас там летом неспокойно было? Сейчас всё хорошо? — Когда я уезжала, да, было неплохо. — Хотите с нами поужинать? Эшти в изумлении оглянулась на Керра; он улыбнулся: — Это Багдад. Он вас ещё и не так удивит. Не меньше недели она бродила по кварталу. Первые два дня — с Керром. Потом её передавали с рук на руки. Ей ни разу не пришлось спросить себя, где она поест. Без арабского, с одним английским, тоже было нормально. Если собеседник знал его плохо, то находилось, кому перевести. Она видела изнутри и снаружи лавки и кофейни, дворы и плоские крыши, улицы, узкие и крытые, как коридоры, и коридоры, такие же длинные, как улицы. В одной из кофеен её отловил мужчина в возрасте — оказался редактором еврейской газеты: — У вас совершенно случайно не будет с собой кадров из Палестины? Она принесла копии первого фото в Яффо, спящих братьев, что-то из кибуца (не те, где Йоси, точно не те). И немного свежих снимков — с Тигра. — Сколько бы вы хотели гонорара? Эшти хотела нисколько, но получить на руки договор, где будет сказано, что снимки у неё купила, именно купила газета! — За авторские экземпляры, — поколебавшись, предложила она. Газета вышла не просто с фото — с рассказом о ней, Эстер Кон из Будапешта. Она держала её трясущимися руками. Керр смеялся, целуя в затылок. — Дункан, можешь выслать в Тель-Авив ещё письмо? Мама и папа, и дорогие братья, писала она. Я была так удачлива, что мне подвернулся случай на публикацию прямо в Багдаде. Трудно было выдерживать тон. Её разбирало гордостью. Газета была на арабском, но братьев на фото нельзя было не узнать. Потом, кто-то ведь знает в кибуце и арабский? Первая публикация! С чем вообще можно сравнить это чувство — от первой публикации? — Если бы только я мог тебя так впечатлить, голый или одетый... — Зачем? — Это очень бы потешило моё самолюбие. К слову, у дяди я этой газетой уже тоже похвастался. Она не хотела — но расплылась в улыбке.