Часть 37

Глава 37. В прихожей

Барс вернулся с прогулки, ведя Лорда на поводке. Пёс, нагулявшийся вдоволь, тут же потрусил к своей лежанке и развалился, довольно посапывая. Обед, наблюдавший за ним с верхнего яруса кошачьего комплекса, презрительно дёрнул ухом — мол, собаки, что с них взять. В прихожей пахло моющим средством с лавандой. Барс стянул кроссовки и замер, глядя на открывшуюся картину. Полина стояла к нему спиной на четвереньках и тёрла пол тряпкой. Не шваброй — руками. Её домашние шортики обтягивали ягодицы так, что у него пересохло во рту. Топ бандо задрался, обнажая полоску поясницы с теми самыми ямочками, которые сводили его с ума. Хвост растрепался, и светлые пряди падали на плечи. — Блядь, — выдохнул он, и это прозвучало громче, чем он планировал. Полина вздрогнула и обернулась через плечо. — Ты уже вернулся? Я тут... пол домыть решила. — Я вижу, — он не двинулся с места. Просто стоял и смотрел. — Решила именно так? — Швабра не берёт в углах. А тряпкой лучше. — Ага, — он медленно подошёл сзади и без всякого предупреждения положил ладони на её ягодицы. Прямо с порога. Прямо в грязных после прогулки джинсах. — Просто отличный способ мыть полы, зайка. Самый соблазнительный, блядь, способ из всех. Полина замерла на четвереньках, вцепившись пальцами в мокрую тряпку. Его ладони были горячими, немного шершавыми, и лежали на ней так по-хозяйски, что у неё перехватило дыхание. — Барс... — Помнишь, я обещал не комментировать твои шортики? — он погладил её ягодицы, медленно, с нажимом. — Так вот, я соврал. Я не могу не комментировать. Особенно когда ты вот так стоишь. На четвереньках. В этих грёбаных шортиках. Прямо у входа. Она не ответила. Просто замерла, чувствуя, как его ладони скользят выше, на поясницу, на спину, оглаживая каждый позвонок через тонкую ткань топа. — У тебя кожа такая мягкая, — его голос стал ниже, хриплее. — Я как прикоснусь — и всё. Башню сносит. Я на прогулке только о тебе и думал. Как ты тут моешь, как тянешься... Ты вообще понимаешь, что ты со мной делаешь? — Перестань, — выдохнула она, но голос сорвался, предательски дрогнул. — Не хочу, — его ладонь скользнула ниже, снова на ягодицы, а потом ещё ниже — туда, где шортики обтягивали самое нежное место. Его пальцы прошлись по внутренней стороне бедра, прямо через ткань. Полина резко вскочила и развернулась к нему лицом. Щёки пылали, глаза блестели, тряпка выпала из рук. — Что ты делаешь? — выпалила она, и её голос звенел где-то между возмущением и паникой. Барс стоял перед ней — высокий, широкоплечий, с потемневшими глазами и тяжёлым дыханием. Он взял её за запястье и медленно, не сводя с неё взгляда, положил её ладонь себе на пах. Прямо на джинсы, под которыми всё уже было твёрдым и горячим. — Я хочу тебя, — сказал он хрипло, почти рыком. — До боли. Вот здесь, — он чуть прижал её ладонь сильнее, давая прочувствовать. — Я больше не могу, Полина. Ты меня с ума сводишь. Каждый день. Каждым движением. Каждым грёбаным нарядом. Она стояла, не отнимая руки. Её пальцы дрожали, но не от холода. Она чувствовала его возбуждение — твёрдое, пульсирующее, требующее выхода. Её собственное тело отзывалось предательской слабостью в коленях и жаром где-то внизу живота. — Я же... — её голос сел до шёпота. — Я же просто пол мыла. — Знаю, — он шагнул ближе, так что их тела почти соприкоснулись. — Но для меня это пытка. Ты — моя жена. Ты спишь в моём доме. Ты ходишь передо мной в этом... — он скользнул ладонью по её бедру. — И я больше не могу притворяться, что я просто сосед. Я не сосед. Я твой муж. И я хочу тебя так, что у меня яйца болят. Честно. Без игр. Без войны. Просто хочу. Она смотрела ему в глаза, и там, в чёрной глубине, видела не похоть, не грязную игру — а ту самую искру, которую помнила с аэродрома. Отчаянную, обнажённую, настоящую. — Ты... — прошептала она, всё ещё держа ладонь на его паху, не в силах отнять. — Я люблю тебя, — перебил он. — И я хочу тебя. Одно с другим связано. Сильно связано. Прости, если это слишком прямо. Но я устал молчать. В прихожей повисла тишина. Лорд храпел на лежанке. Обед спрыгнул с комплекса и уселся в дверях, глядя на них круглыми глазами. А Полина стояла, прижимая ладонь к самому интимному месту человека, которого якобы ненавидела, и понимала — не ненавидит. Совсем не ненавидит. И, кажется, уже очень давно.