Часть 11. Предел прочности

Я проснулась не от будильника и не от кошмара. Я проснулась от того, что его пальцы осторожно, почти невесомо гладили меня по волосам. Чимин лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. В комнате было темно — только узкая полоска света из гостиной пробивалась в дверях. — Сколько времени? — прошептала я. — Почти девять вечера. — Ты давно проснулся? — Минут тридцать назад. Лежал и смотрел. — Это крипово. — Это романтично, — он улыбнулся, и я почувствовала, как его пальцы снова касаются моего виска. — Знаешь, что я заметил? — М? — Ты ни разу не проснулась. За всё это время. Ни панической атаки, ничего. Просто спала. Я задумалась. Он был прав. Впервые за долгое время я спала без резкого просыпания, без удушья, без онемения в пальцах. Он работал лучше любой таблетки. Я крепко обняла его на минуту. — В прошлый раз, когда мы спали тут и я проснулась от паники, мне показалось, что ты считал на русском. — Не показалось, один-два-три-четыре, — произнес он медленно с акцентом.  Я отстранилась и смотрела не него с удивлением.  — Что? Я выучил! Я снова крепко обняла его. Мы лежали так — в идеальном спокойствии ещё несколько минут. Я не могла оторваться от него, вдыхала его запах, гладила спину.  — Мне нужно домой, — сказала я, садясь. — Знаю. — Он потянул меня обратно, укладывая рядом с собой. — Но ещё пять минут. — Ты всегда говоришь «ещё пять минут». — Потому что ты всегда соглашаешься. Я закатила глаза, но осталась. Он обнял меня, уткнулся носом в шею, и мы лежали так — молча, не двигаясь, просто чувствуя друг друга. И время снова будто остановилось. Мой телефон завибрировал на тумбочке. Я потянулась за ним. Сондже. — Ответь, — сказал Чимин, отпуская меня. Я взяла трубку. Голос Сондже был ровным, деловым, но я чувствовала, что он волнуется. — Кира-щи, прости, что поздно. У меня новости. Срочные и хорошие. Помнишь китайский ювелирный бренд, с которым ты работала в прошлом году? Они следят за твоей ситуацией. И они хотят, чтобы ты стала лицом их новой коллекции. Контракт на два месяца, Шанхай, полный пакет: жильё, перелёт, легальный статус. Вместе с Хэином — он согласился. Я молчала. Сондже продолжил: — Скандал в Корее подогрел интерес. В Китае на это смотрят иначе — ты загадочная иностранка, у тебя скандальная известность, ты стильная, ты в центре внимания. Для них это плюс. Для меня это выход на китайский рынок. Я стану вашим агентом. Это выгодно всем. — Это... неожиданно, — сказала я. — Можно мне подумать? — Конечно. Но не затягивай. Они ждут ответ через неделю. — Арасо!  Я сбросила вызов и осталась сидеть на кровати. Чимин смотрел на меня. — Что случилось? — Сондже предложил контракт. В Шанхае. На два месяца. — Ты будешь думать? — Да, я сказала, что подумаю. Он сел на кровати, и я увидела, как изменилось его лицо. Не злость — скорее, растерянность, смешанная с обидой. — Ты всё-таки уедешь. — Чимин, это же не навсегда. Два месяца. Это даст мне легальный статус, интересную для меня работу, время, чтобы всё улеглось тут. А ты... ты сам уедешь в тур на месяцы. Разве это не одно и то же? — Это другое, — сказал он резче, чем хотел. — Я уезжаю, потому что это моя работа. А ты уезжаешь, потому что... — Потому что это моя работа, Чиминщи, — перебила его я тоже более грубо, чем хотела, — И потому что меня выживают из страны? Потому что у меня заканчивается виза? Потому что твоя компания не хочет, чтобы мы были вместе? — я не повышала голос, но каждое слово звучало как удар. Он замолчал. Я видела: он хочет что-то сказать, но не может. И я понимала почему. Он не мог обещать мне защиту. Он не мог обещать, что всё будет хорошо. Я не могла сказать, что хочу остаться, ведь так мне сложнее будет что-то решать рационально.  — Даже в Корее ты отдалялась, а сейчас хочешь уехать ещё дальше. — Я ещё не решила, — сказала я тихо. — Это просто вариант. Один из. Ты все ещё мне не доверяешь? Он молчал. У меня тоже не было слов, оправданий и аргументов. И эта тишина была хуже, чем любая ссора. Мы одевались молча. Когда я была готова, он проводил меня до двери. Обнял — но не так крепко, как обычно. — До завтра, — сказала я. — До завтра. Я вышла на парковку к такси и поехала домой.

***

Дома меня встретила Юна. Она только что вернулась из магазина — уставшая, но довольная: ремонт почти закончен, оборудование приняли, остались последние штрихи. Она варила рамён на кухне и напевала что-то под нос. Но когда увидела моё лицо с красными глазами от слез, замерла. — Что блять ещё случилось? Я открыла почту и показала ей два письма, которые читала в такси. Первое — от визового инспектора: отказ до выяснения обстоятельств. Второе — от Сондже, уже в тексте: господин Ю дал комментарий прессе, уже везде. И следом — ссылка на статью, которая появилась на одном из новостных сайтов: «Звездный стилист рассказал правду об иностранке и BTS» Комментарии — лавина. Я листала их, чувствуя, как внутри всё превращается в камень. «Она охотница». «Она хочет его денег». «Иностранка, которая разрушает группу», «Чимин должен любить только фанатов». Но среди них я видела и другие. «Она красивая. Я понимаю, почему он её выбрал». «Если вы любите айдола, вы должны уважать его выбор». «Айдолы имеют право на счастье, не лезьте не в свое дело». Юна читала, и её лицо менялось. Злость, страх, беспомощность. — Пиздец. Он реально это сделал. Этот уёбок реально это сделал. — Да. — И что будем делать? Я села за стол, взяла чашку с чаем, который Юна заварила до моего прихода, и рассказала ей. Про вариант с Китаем, который сейчас был возможно единственным выходом. Про то, что это не бегство, а стратегия. — Смотри, — я открыла заметки в телефоне и показала ей схему. — Сондже предлагает мне стать лицом китайского бренда. Два месяца. Этого хватит, чтобы визовый скандал утих и я придумала новые варианты. Параллельно я могу найти китайских поставщиков для магазина — мы же хотели добавить к японским и корейским брендам что-то из Китая. Я буду присылать тебе контакты, каталоги, образцы. Ты здесь — открываешься, я там — работаю на нас. Через два месяца я возвращаюсь с новым контрактом и чистой историей. Юна слушала, и я видела: она не осуждает. Она анализирует — так же, как я. — Это хороший план, — сказала она наконец. — Но ты уверена, что выдержишь? Эмоционально? — Нет, — честно сказала я. — Но у меня нет другого выхода. Я не могу сидеть здесь и ждать, пока всё станет нормально или рухнет. Я должна действовать. — Ты не плачешь, — заметила она. — Это не продуктивно. Она хмыкнула и тоже открыла ноутбук, чтобы одновременно есть и помогать с решением, навалившихся проблем и дел.  Потом я отвечала подругам из России, которые писали: «Мы видели новости. Ты там как? Что за херня происходит?» — коротко, без подробностей: «Я в порядке. Это слухи. Позже расскажу».  Мы с Юной залезли на диван, включили аниме “Solo leveling” и просто пытались почувствовать силу через этот сюжет. Я не плакала. Я не паниковала. Я чувствовала странную, почти неестественную уверенность— уверенность человека, который принял решение и теперь просто идёт по плану. Возможно это был адреналин после всех событий.  Перед сном я написала Чимину: «Спокойной ночи🖤Мы с Юной смотрим аниме: фото стола с ноутбуком». Завтра увидимся». Он ответил через несколько минут: «Спокойной ночи. Я играю в LOL. До завтра». И всё. Ни фото, ни сердечка, ни шуток про 2д парней. Я смотрела на экран и понимала: он обижен. Не на меня возможно — на ситуацию. На то, что я возможно уезжаю. На то, что он ничего не может изменить. Я отложила телефон и закрыла глаза. Обдумывала возможные вопросы в Hybe, варианты ответов. Свои возможности. Завтра — битва.

***

Чимин закрыл за ней дверь и остановился в прихожей. В квартире ещё пахло ею. Босоножки стояли в прихожей, которые она оставила и всё ещё не забрала. Он тяжело выдохнул и провёл рукой по волосам. «Китай. Она реально думает о Китае». Он зашёл на кухню, открыл холодильник, закрыл. Налил воды, выпил залпом. Поставил стакан на стол и уставился в стену. Мысли сменяли одна другую, пульсировали в висках. «Она сказала «я подумаю». Это значит, она уже решила. Она просто не хочет говорить мне об этом. Она снова убегает. Как только становится сложно — она убегает.» Он сжал стакан. Внутри поднималась злость и обида. Злость на себя. На то, что он не может дать ей причину остаться. Обида на то, что она не видит, как он пытается.  «А что я вообще могу ей дать? Я — айдол. У меня нет нормального графика. Я не могу просто взять и уехать с ней. Я не могу быть рядом, когда она плачет и даже просто обещать прогулки и свидания как у всех. Я не могу защитить её от хейта и от толпы. Я даже не могу сказать ей «не уезжай», потому что «ну и что дальше?». Он сел на диван и уставился в одну точку. Телефон лежал рядом. Он взял его, открыл чат с ней. Написал: «Я не хочу, чтобы ты уезжала». И сразу стёр. — Ааайщ. Что я делаю? Он бросил телефон на диван и встал. Начал ходить по комнате. Это помогало — двигаться, когда внутри всё кипело. «Она видит что мне тоже сложно или нет? Что я тоже борюсь за нас? Но как я могу бороться, если она не даёт мне шанса? Она принимает решения за нас обоих. Она говорит, что подумает о Китае, но она уже решила скорее всего. Она не спрашивает, что лучше для меня. Она не спрашивает, хочу ли я, чтобы она уехала. Она просто решает. Как будто моё мнение не имеет значения». Он остановился у окна. Смотрел на ночной город. Огни, вывески, машины. Мир продолжал жить своей жизнью. А он стоял и чувствовал, как внутри всё разрывается. «А что, если я действительно не могу быть тем, кто ей нужен? Я не могу дать ей нормальную жизнь. Я могу дать ей только скандалы, переживания и ожидания. Может, она уезжает потому что поняла, что я — не тот, кто ей нужен». — Ааащииибаль!, — крикнул он, садясь на корточки и закрыв лицо ладонями. Эта мысль была хуже всего. Хуже скандалов, хуже хейта, хуже того, что она уедет. Мысль о том, что он недостаточно хорош для неё. Что она заслуживает кого-то другого. Кого-то, кто не будет прятаться за расписанием и контрактами. Кто сможет просто быть рядом. «Я хочу быть с ней. Но я не знаю, как. Я не знаю кто ещё примет меня настолько целостно. Только с ней я чувствую, что могу быть полностью собой. Я не знаю, как быть тем, кто нужен. Я не знаю, как быть достаточно хорошим. Я просто... я не знаю». Он встал и пошёл к компьютеру, запустил LOL. Это было привычное действие, которое помогало отключить голову. Он начал играть, но мысли не уходили. «Ты тоже уедешь в тур на месяцы. Разве это не одно и то же?» Нет. Не одно. Он уезжал, потому что должен. Она уезжала, потому что выбирала. Это бесило его — не из-за обиды, а из-за собственной беспомощности. Он мог дать ей только себя. А себя, кажется, было недостаточно. Телефон завибрировал на столе. Сообщение от неё:  «Спокойной ночи🖤Мы с Юной смотрим аниме: фото стола с ноутбуком. Завтра увидимся» Он смотрел на фото. «Она уедет. И я ничего не могу с этим сделать. Она уедет, возможно потому что я — это я.» Обида прилипла намертво. Глаза заслезились. Он резко вытер слезы тыльной стороной ладони. И ответил: «Спокойной ночи. Я играю в LOL. До завтра». Он знал, что завтра будет битва. И он знал, что должен быть готов. Он должен быть готов бороться с давлением и как-то защитить её. Даже если он не знает, как. Даже если он сомневается в себе. Даже если он боится, что проиграет. Он лёг на кровать, уткнулся лицом в подушку, где ещё пахло ею, и закрыл глаза. Сон не шёл.

***

Утром я надела чёрный лонгслив с капюшоном, леггинсы клеш с мини юбкой и кожаную куртку. Ботинки на каблуке. Кольца на все пальцы, цепочка на шее. Если мне предстояло стоять перед людьми, которые меня пиздец как пугают, я должна была выглядеть так, будто меня невозможно сломать. Юна молча подала мне кофе, и я выпила его стоя, глядя на серое небо за окном. Я стояла у входа в HYBE. Здание было огромным, стеклянным, холодным. Оно возвышалось надо мной, как напоминание о том, насколько маленькой и незначительной я была в этом мире. У входа меня встретил менеджер — господин Пак, тот самый, который был с Чимином на встрече в прошлый раз. Он вежливо поклонился и провёл меня через холл к лифтам. В здании стоял холодный запах корпорации.  Мы поднялись на нужный этаж, и когда двери лифта открылись, я увидела его. Он стоял у окна в конце коридора — в черной кожаной куртке с капюшоном и в черных джинсах, с собранными волосами, — и смотрел на город. Но когда услышал шаги, обернулся. Его лицо было напряжённым, но в его глазах я увидела облегчение. Он шагнул ко мне и обнял — крепко, молча, уткнувшись лицом в мои волосы. Я обняла его в ответ, чувствуя, как его сердце колотится где-то у моего плеча. — Мы оделись почти одинаково? — спросил он, отстраняясь и смотря на меня. — У нас парные образы получается. Это же модно в Корее да?, — улыбаясь ответила я. — Да хах. Это знак. Ты готова?  Я кивнула, хотя мне было пиздец как страшно. И мы вошли в кабинет. Конференц-зал был большой: длинный стол, кожаные кресла, панорамные окна. Председатель Бан Шихёк сидел во главе, рядом — глава пиар-отдела, двое юристов и пара менеджеров высшего звена. Я зашла за Чимином, поклонилась и поздоровалась. Чимин сел рядом со мной, но не касался — просто был рядом. — Кира-щи, — начал председатель. — Спасибо, что пришли. Я хочу быть откровенным. Мы изучили вашу ситуацию и хотели бы задать несколько вопросов. — Хорошо. — Мы хотим понять, кто вы. Не просто «девушка из статей». А человек. Мы хотим понять, что вы за человек. — Спрашивайте. — Каковы ваши намерения относительно Чимина? — Быть с ним. Но я понимаю, что это не только моё решение. Председатель кивнул, но его взгляд остался цепким. — Что будет если вы расстанетесь? Если Чимин решит, что не может быть с вами из-за карьеры?  Чимин взял меня за руку под столом и сжал.  — Я уважаю любой его выбор. Я не буду держать его, если он решит уйти. Если он действительно примет такое решение сам.  Чимин сжал мою руку так сильно, что я почувствовала боль. Председатель кивнул. — Я вижу, что вы честны. Я вижу, что вы не играете. Но я должен быть уверен, что вы понимаете риски.  — Вы готовы к тому, что ваше прошлое станет достоянием общественности? Что каждый ваш шаг будет рассматриваться под микроскопом? — Это уже произошло, — сказала я ровно. — И я всё ещё здесь. Глава пиар-отдела — женщина с усталыми глазами и идеальной укладкой — подалась вперёд: — Кира-щи, позвольте мне быть прямой. Мы навели справки. У вас были финансовые трудности. Ваш бизнес проваливался. Ваша виза сейчас под вопросом. Как вы думаете, что скажут фанаты? Что ваши цели меркантильны. Что вы используете его. Чимин сжал челюсть и снова мою руку, хотел возразить, но я опередила его: — Я знаю, что они скажут. Они уже это говорят. Мне не нужны деньги и пиар. Я не прошу его жениться на мне ради визы. Я прошу только одного — не заставляйте его врать, если он сам этого не хочет. В комнате повисла тишина. Председатель переглянулся с юристами. — Вы понимаете, — сказал он медленно, — что если мы не выпустим опровержение, ситуация может выйти из-под контроля? Что под ударом окажется не только Чимин, но и вся группа? Концерты, контракты, будущие проекты? — Понимаю. — И что вы предлагаете? Я посмотрела на Чимина. Он смотрел в стол. Я знала, о чём он думает: о мемберах, которые пришли знакомиться, о Джине, который спросил «сколько стоит на кону», о Юнги, который предупреждал, что компания будет давить. — Я согласна на опровержение сейчас, — сказала я. Чимин поднял голову. Его глаза расширились — не от удивления, а от боли. — Кира... — Это единственный способ защитить всех. — Я повернулась к председателю. — Но у меня есть условие: опровержение не должно содержать клеветы на меня. Никаких «она охотница», никаких «она использовала его». Просто деловая встреча. Просто коллеги. Я буду честной. Я не знаю как на долго это сработает, но это даст возможность всем заниматься делами. Мы не будем появляться вместе в открытую и возможно какое-то время не будем видеться.  Председатель долго смотрел на меня. Потом кивнул. — Это разумно. Мы подготовим текст. Спасибо, что пришли сегодня, — мы встали и поклонились друг другу. Когда мы вышли из кабинета, Чимин молчал. Он шёл рядом со мной по коридору, и его плечи были напряжены. У лифта он остановился и повернулся ко мне. — Ты не должна была это делать. — У меня не было выбора. Если я не повлияю на ситуацию и пущу все на самотек, то они могут написать все, что угодно. Я выбрала лучшее из худшего. Я взяла его за руку. — Ты тоже выбрал не себя. Ты выбрал молчать, потому что компания запрещает тебе говорить. Потому что ребята рискуют. Потому что это твоя ответственность. Но компания не сможет затыкать тебя всю жизнь.  Он смотрел на меня долгим взглядом, и я видела: он хочет что-то сказать, но не может. И я понимала почему. Потому что любые слова сейчас были бы беспомощны. — Давай вечером посмотрим закат?, — сказал он наконец.  — На том же месте? — Ага. Я заеду за тобой.  — Не нужно. Встретимся там. Юна забрала свою машину из ремонта. Я приеду сама. Лучше не светиться на твоей. 

***

Вечером я выехала на набережную на розовом двухдверном Jeep Wrangler. Юна купила его месяц назад — сказала, что для перевозок товара нужна «машина с годным вайбом». Я не спорила, но каждый раз, садясь за руль этого пастельно-розового монстра, чувствовала себя героиней чужого клипа. Я бы выбрала черный. Сегодня это было даже кстати — ощущение нереальности происходящего идеально совпадало с моим состоянием. Чимин уже ждал у парапета. Когда я припарковалась и вышла, он уставился на машину с таким выражением лица, что я чуть не рассмеялась. — Это... твоя? — спросил он, явно пытаясь подобрать вежливые слова. — Юны. — Ааа. Он обошёл Jeep, провёл рукой по розовому крылу и издал смешок — короткий, почти нервный. — Ты на розовом внедорожнике. Я думал, ты приедешь на чём-то таком же, но чёрном и злом. — Я бы приехала на Бэтмобиле, но есть только это. Он засмеялся — впервые за этот бесконечный день. Я подошла к парапету, и он взял меня за руку. Мы стояли молча и смотрели, как солнце опускается за Ханган. Вода была золотой, потом розовой, потом сиреневой. Где-то вдалеке гудели машины, но здесь, у реки, было тихо — только ветер и плеск воды о бетон.  — Мы можем быть вместе только тайно и только по ночам, — игриво сказала я. — Как вампиры будем жить, — рассмеялся он и повел меня в сторону.  Мы спустились к воде. Держались за руки и смотрели на солнце и облака в розовых тонах.  — Знаешь, — сказал он, не поворачивая головы, — ты сегодня выглядела такой сильной, там на встрече. — Правда?, — я удивленно повернулась к нему и потом снова посмотрела вперед, — Мне было очень страшно. Он сжал мою руку, а другой взволновано потер лоб и поправил челку назад. —  Ты все ещё злишься со вчера?, — спросила я, заметив его волнение, — слушай, я знаю, что своим поведением не внушала доверия. Но мне было очень страшно сегодня и я все равно пришла. Я стараюсь… знаешь, я хочу быть с тобой. Даже если страшно, потому что… ты это — ты. Он заулыбался и немного со смехом сказал: — Ани! Я не злюсь, я просто хотел, — он отвернулся нервно, — хотел сказать… а ты перебила, я… — Мианэ, — тихо сказала я.  — Да не перебивай!, — засмеялся он, резко повернулся и закрыл мне рот рукой.  Он смотрел на меня, громко наигранно выдохнул.  — Саранхэ.  Я почувствовала как сердце застучало. Он опустил руку, продолжал смотреть на меня, а я на него, и его лицо был таким красивым на фоне заката. — Я не говорю это, чтобы ты ответила, — добавил он тихо. — Я не буду выпрашивать ответ. Я просто хочу, чтобы ты знала. Я молчала. Внутри все тряслось — не страх, не паника, а что-то третье, чему я ещё не придумала названия. Я хотела сказать «я тоже», но слова застряли где-то в горле комком. Я такое никому не говорила, кроме собаки, к тому же на другом языке. Он просто сжал мою руку крепче и повернулся смотреть на закат. — Ты в порядке? — спросил он через минуту. — Почти. Я… , — начала я и замолчала.  Я не знала, как такое сказать, чтобы выглядело не наигранно. И что вообще в таких случаях говорят. Я просто потянула его за руку и шагнула к нему напротив. Встала на цыпочки, обхватила его лицо ладонями и притянула к себе. Я поцеловала его в губы — глубоко, долго, с той же жадной осторожностью, с какой он когда-то поцеловал меня в первый раз. Он замер на секунду, а потом руки обвились вокруг моей талии, притягивая меня к себе. Его пальцы впились в ткань куртки — так, будто он боялся, что я исчезну, как только отпустит. Я оторвалась от его рта и перешла на щёки — целовала их мягко, одну за другой, чувствуя, как он улыбается под моими губами, ощущая тепло его кожи. Я поцеловала его в кончик носа, в переносицу, в уголки губ. В его лоб — туда, где пряталась тревога, и я хотела её убрать. В закрытые веки — они дрогнули от неожиданности и нежности. Я целовала всё его лицо. Без слов. Потому что слова были лишними. Он стоял неподвижно, позволяя мне. Только пальцы на моей талии сжимались всё крепче, а дыхание становилось чаще. Я чувствовала, как колотится его сердце — или моё.  Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня так близко, что между нами не осталось воздуха. Я снова поцеловала его в губы — на этот раз нежно, почти невесомо, как ставят точку в конце предложения. Мы смотрели друг на друга, улыбаясь. — Но я соврал, что не буду выпрашивать, — он резко поднял меня на руки и начал крутить, я засмеялась и закричала от неожиданности, — я буду выпрашивать и получу!, — добавил он.  Спустя пол часа я ехала домой на розовом Jeep и чувствовала странное, почти забытое ощущение покоя. Он сказал, что любит меня. Я не знала, что с этим делать, но он и не просил ничего делать. Просто знать.

***

Опровержение вышло на следующий день. Сухие строки: «Чимин и Кира не состоят в романтических отношениях. Они встретились на деловой встрече как представители бренда. Фотографии были неверно интерпретированы». Но стало только хуже. Хейт усилился. Комментарии стали более жестокими. Они не верили опровержению. Они думали, что это ложь. И они были правы.  Кто-то писал «мы так и знали», кто-то — «они врут, посмотрите на фото». Но были и те, кто встал на другую сторону: «Она красивая, они бы хорошо смотрелись вместе», «Почему айдолы не могут встречаться?» Господин Ю продолжал давать комментарии. Его цитировали, его приглашали на эфиры. Я перестала читать. Следующая неделя превратилась в марафон. Я просыпалась в семь, открывала ноутбук и работала до ночи. Мы не виделись с Чимином, но писали друг другу каждый день: «Не читай комментарии. Я скучаю. Я занят подготовкой к концертам. Ребята передают привет». Я отвечала: «Ребятам тоже привет. Я тоже скучаю». Но я не говорила ему, что я устала. Что я больше не могу. Что я хочу, чтобы он был рядом. Юна пропадала в магазине — открытие через две недели, и мы старались успеть все доделать. Я помогала ей по вечерам: раскладывала товар, проверяла свет, монтировала отснятый контент, даже позвала Исо на помощь. Прошло пять дней, хейт не утихал. Однажды вечером я возвращалась домой из магазина. Шла пешком через Сеул — в наушниках, с рюкзаком, в его худи. И в магазине по пути домой, где я покупала любимую газировку, меня узнали. Три девушки — молодые, с блестящими глазами и телефонами в руках. — Это она! Та самая русская!  — Эй! Ты спишь с Чимином, признайся! —  Убирайся в свою страну! Я попыталась пройти мимо, чтобы выйти на улицу, но одна из них схватила меня за рюкзак. Я споткнулась о ступеньку и упала на правое запястье — резкая боль прошила руку до локтя. Телефон вылетел из кармана, экран пошёл трещинами.  Я встала, потянулась за телефоном. Они стал подходить ближе.  — Русские такие шлюхи. Оставь Чимина в покое!, — надменно сказала одна.  Я встала и подошла к ней в плотную.  — Веришь слухам и стереотипам да? Не буду тебя тогда разочаровывать, я найду ваших парней и всех затрахаю до смерти, если ты не отвалишь! Посмотрим будут ли они против.  — Ах ты сучка!, — она замахнулась на меня, но охранник магазина что-то закричал, девушки разбежались, а я осталась стоять, прижимая руку к груди. Никто не подошёл. Я стояла пару минут не двигаясь, чувствуя опустошающий позор и адреналин одновременно. Горло сжималось, в висках стучало, сердце колотилось. Затем я выдохнула, собрала мысли, вызвала такси и поехала в травму. Я сидела на заднем сиденье, сжимая руку. Телефон лежал рядом — разбитый экран, трещины как паутина. Я смотрела на них и думала: «Вот так выглядит моя жизнь»  Мне сделали рентген и забинтовали запястье эластичным бинтом — просто ушиб. Юна забрала меня, я рассказала, что случилось. Мы ехали домой. Адреналин зашкаливал, я была на пределе и просто разрыдалась в машине от бессилия.  — Ты не можешь так больше, — сказала она. — Тебе нужно уехать. — Я тоже так думаю. — Я найду этих хангучек и все лица им раскрошу!, — ударяя по рулю, бесилась она. — Юна блять! Да похуй на них. Приехав домой, я впервую очередь создала табличку: плюсы и минусы переезда. Оценила риски остаться и риски уехать. Смотрел билеты и колебалась нажать кнопку «забронировать».  Через час я написала Сондже и согласилась на контракт в Шанхае, купила билеты, начала собирать вещи. Написала Чимину: «Я всё-таки еду в Китай. Билеты на руках. У тебя как раз концерты скоро, а сейчас забито расписание подготовкой, так что вариантов всё равно нет. Я буду на связи». Он не ответил. Я не ждала. Я чувствовала, что если не действовать, то от бессилия будет нервный срыв. Понимала, что должна защитить себя. В первую очередь себя и Юну, пока всё это не коснулось её. И я сделала то, чего не должна была делать, но что казалось единственным способом остановить этот ад. Я написала у себя в соцсетях: «Если кто-то не понял: между мной и Пак Чимином нет романтических отношений. Оставьте меня в покое».

***

Он не ответил мне, а приехал вечером. Без предупреждения. Просто написал: «Я у твоего дома. Открой». Я открыла дверь и увидела его огромные глаза и нервное выражение лица. Он прошел в прихожую, смотрел на меня, и я видела, как он злится. Как он боится. Как он не знает, что делать. Внутри пахло рамёном и чаем — Юна только что ужинала. Она вышла в прихожую и скрестила руки на груди. — Аньон, — сказал Чимин, поклонившись. Голос был вежливым, но чужим. Юна поздоровалась холодно и перевела взгляд на меня. Я видела, как она оценивает его: красивый, да, но что он делает здесь? Почему он не защитил её сестру? Почему он позволил этому случиться? Она не сказала этого вслух, но я знала: она думает именно так. Чимин увидел бинт и схватил мою руку.  — Это что? — Ничего. Упала, — ответила я, пряча руку за спину.  — Аайщибаль! Не упала она, это ваши фанаты, хейтеры или сталкеры фанаты. Я не знаю кто они! — Юна, блять! — я хотела остановить её. — Нет, Кира, — её голос стал жёстче. — Я знаю, что ты будешь защищать фанатов и он будет. Но я хочу знать, что он собирается делать. Ты уезжаешь, а он остаётся. И что?  Она посмотрела на него и шагнула ближе.  — Пока ты заставляешь её только страдать. Любовь это действия, а не вот эти ваши молчания и публичные отрицания.  — Я поеду в магазин, — сказала она, схватив ключи. — Там ещё коробки не разобраны. — И вышла, бросив на Чимина взгляд, который означал: «Я за тобой слежу». Мы остались вдвоём. Он смотрел на мою забинтованную руку. — Почему ты не рассказала мне обо всем? Почему сегодня не позвонила, когда это произошло? А просто бросила одно сообщение, что уезжаешь. — Не было времени и когда? Ты был на репетициях. Ты готовишься к концертам. Ты пропал так же, как и я. У нас нет времени друг на друга, Чимин. Он шагнул ближе, и я увидела, что его глаза блестят — не от слёз, а от бессилия. — Ты написала публично в посте, что между нами ничего нет, — сказал он, и его голос дрогнул. — Так легко написала. Как будто это правда. Как будто ничего не было. Как будто я ничего не значу. — Серьезно?, — спросила я, грубее, чем ожидала. Тебя волнует пост? Легко написала?, — я нервно засмеялась и сделала шаг назад.  — Кто-то из нас должен был. Ты то просто молчишь в соц сетях, — бросила я.  Меня это так разозлило. Он ничего не знает, видел мою руку, видел хейт, слова Юны и его все равно волнует какой-то пост.  — А что я должен сказать?! — он перешёл на крик. — Что я люблю тебя? Что я готов бросить всё — сцену, группу, контракты, — чтобы быть с тобой? Ты этого хочешь? Но ты не хочешь этого! Ты не хочешь, чтобы я выбирал! Ты сама сказала: «Это твой выбор»! Ты сама согласилась на опровержение! Ты сама уезжаешь в Китай! — Потому что у меня нет другого выхода!, — я тоже перешла на крик. — У меня виза сгорела! Я не вывожу хейт, и я не сплю по ночам, и я пытаюсь держаться, но ты... ты не можешь мне помочь! Не потому что не хочешь — потому что не можешь! И я тоже больше не могу.  Он молчал. Мы стояли друг напротив друга посреди гостиной, тяжело дыша, и воздух между нами был раскалённым. Я настолько устала, что не было слёз.  — Ты правда уедешь? — спросил он тихо. — Да. Через три дня. — И когда вернёшься? — Не знаю. Через два месяца. Может... — Может, никогда, — закончил он за меня сарказмом.  Я не ответила. Просто стояла в ступоре и не понимала его наездов и поведения. Он сам мог бы решить приехать, если бы хотел. Я не понимала его, не понимала, что сама чувствую. Всё перемешалось. Злость, обида, страх потерять его, страх остаться в этой стране. Все превратилось в хаос бессилия. — Прости, что разочаровала тебя. Но я больше не могу.  Он посмотрел на меня, сдвинул брови, закусил губу, обдумывая. Взгляд потух и стал безучастным.  — Я должен идти, — произнес он тихо и нажал на ручку двери, замер на секунду, будто замешкался... и шагнул за дверь. Я стояла в прихожей и смотрела на закрытую дверь. Внутри образовалась огромная, черная, пустая, но в то же время тяжелая дыра. Будто нас связывала тонкая нить, она тянулась откуда-то из груди. А с хлопком двери эта нить оборвалась. И сейчас я начну изнутри истекать кровью, а он меня просто забудет. Я села на пол, прислонилась к стене, закрыла глаза. Смогу ли я собрать себя снова.