Часть 12. ERROR! Логическая ошибка

Все же сделала 13 частей. Спасибо читателям 💜 ➖➖➖ Чимин вышел из её квартиры и остановился в коридоре. Он обернулся, смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри всё опустошается. Только пульс в висках стучал, напоминая, что он ещё жив. Он провёл рукой по лицу, глубоко выдохнул и пошёл вниз по лестнице медленно. Внутри всё разрывалось от желания вернуться, но он знал, что если вернётся — не сможет уйти снова. А он должен был отпустить. Он сел в машину, положил руки на руль, сжал челюсть, слезы текли по щекам. Не моргая, задумался смотря сквозь лобовое стекло:  «Я должен это остановить. Она об этом говорила? Тогда в клубе? Что вот так будет? И все равно дала свой номер?» — Блять, она знала и все равно связалась со мной. Почему я не думал так наперед?, — ударив по рулю, беспомощно произнес он. Упав на руль головой прокручивал мысли: «Я хотел уберечь всех, сказал, что люблю её, а в итоге только и делаю, что заставляю страдать. Обижаюсь как мальчишка, а она за все расплачивается. Я не должен думать о себе, я должен оставить её в покое.» Он поднял голову, достал телефон из кармана джинс и написал ей сообщение: «Прости, что я не смог быть тем, кто тебе нужен. Я люблю тебя.». Посмотрел на сообщение, подержал палец над кнопкой "отправить", а потом стер всё. Любое действие казалось жестоким. Он вытер слёзы, завел мотор и нажал на педаль газа.  Следующий месяц прошёл как в тумане. График был забит до предела: репетиции, съёмки, концерты, перелёты. Чимин работал на износ — потому что когда тело устаёт, голова молчит. Он почти не спал. Почти не ел.  В первое утро он чистил зубы и вдруг замер. В стакане осталась вторая щётка — её. Он стоял и смотрел на щётку, пока зубная паста не начала капать с губ. Сплюнул, ополоснул лицо. Но её щётку не тронул. Она так и осталась стоять в стакане. На своём месте. Её босоножки — те самые, чёрные, на платформе, — стояли в прихожей ещё неделю после её ухода. Он спотыкался о них каждый раз, когда возвращался домой, но не убирал. Пока однажды менеджер, зашедший за ним, не спросил: «Чимин-щи, а чья это обувь?» Тогда он молча взял их, отнёс в спальню и поставил на нижнюю полку шкафа. Аккуратно, носками внутрь. Закрыл дверцу. Прислонился лбом к дверце и постоял так минуту. Платье — чёрное, корсетное, с показа — лежало на стуле в гостиной. Он хотел убрать его сразу, но не мог заставить себя прикоснуться. Он хотел сложить в пакет, спрятать куда-нибудь подальше. Но вместо этого достал плечики и повесил в шкаф.  Пижамы — голубые, парные — лежали на его кровати. Он спал в своей каждую ночь. Но в какой то момент убрал обе пижамы в нижний ящик комода. Сложил аккуратно, одну на другую — сначала свою, потом её. Закрыл ящик.  Каждое облако в небе напоминало о ней. Он перестал смотреть вверх.  Он ложился в кровать и смотрел в потолок, вспоминая, как она лежала рядом, как её дыхание было ровным, как впервые спала без панической атаки. Однажды, выходя из машины, он услышал, как кто-то из прохожих выругался по-русски — «блять, опять дождь». Он замер. Сердце сжалось. Он стоял под дождём и смотрел вслед незнакомцу, пока менеджер не окликнул его:  — Всё в порядке? — Да. Ребята замечали. Чонгук пытался шутить — Чимин улыбался, но глаза оставались пустыми. Техён обнимал его при каждой встрече, молча, без вопросов. Намджун и Джин хлопали по плечу, когда он проходил мимо. Юнги просто сидел рядом и ничего не говорил — но это молчание было громче любых слов. Он сидел в гримёрке перед очередным концертом. Смотрел в зеркало и не узнавал себя. Темные круги под глазами, осунувшееся лицо. — Она не писала тебе?, — спросил Хосок, ставя перед ним стакан воды. — Или ты ей? — Ани, я не хочу портить ей жизнь.  Хосок сел рядом, вздохнул и покачал головой. — Ты же любишь её. Иначе ты бы сейчас так не выглядел.  — Да. Я слышал русский мат на улице и чуть не пошёл за этим человеком. Просто чтобы ещё раз услышать. Как будто это была она. Хосок не перебивал, внимательно слушал. Смотрел, уголки его рта грустно сползли вниз.  — Она говорила «блять» каждый раз, когда злилась. И «пиздец», когда всё шло не по плану. — Он горько усмехнулся. — Я теперь тоже так говорю. Но я должен отпустить.  Хосок не ответил сразу. Он взял свой стакан, сделал глоток, поставил обратно. Посмотрел на Чимина долгим взглядом, прищурился: — Это не любовь тогда. Это трусость. Ты боишься рискнуть и понять, что возможно, она хочет быть с тобой, несмотря на все трудности. Она уже столько раз это доказала.  Чимин замолчал. Он знал, что Хосок прав. Но он не мог заставить себя написать ей. Он действительно думал, что делает лучше. Но в мыслях молился, что когда-нибудь у него будет шанс все исправить. Сейчас он не мог заставить себя позвонить. Он боялся даже её голоса. — Все уже готовы, да? Пойдем!, — взяв себя в руки, сказал Чимин. Пока шел последним, достал из кармана её заколку, посмотрел и положил обратно в карман.  Ещё через неделю стало тяжелее, они вернулись в Корею на съемки. Чимин репетировал до изнеможения. Он танцевал так, будто хотел выплеснуть всю боль, которая копилась в нём. Когда он наконец остановился, он чувствовал, как сердце колотится в груди, а дыхание сбивается. Он посмотрел в зеркало и увидел своё отражение — он выглядел как призрак, как человек, который умер, но забыл об этом. Тренер подошёл к нему и положил руку на плечо. — Всё в порядке? — спросил он. Чимин кивнул. Ребята переглянулись.  Он вышел в коридор и прислонился к стене. Закрыл глаза и попытался успокоиться, но слёзы сами потекли по щекам. Он не мог больше скрывать свою слабость. Он не мог притворяться, что всё в порядке. Он был сломлен, и не знал, как собрать себя по кусочкам. К середине второго месяца он слёг. Простуда, температура, голос сел. Врач сказал: истощение. Сделали несколько капельниц. Мама приехала без предупреждения.  Приготовила суп — тот самый, из детства. Он вышел из спальни. — Чимина, тебе надо поесть, — сказала мама, не оборачиваясь, стоя над раковиной. — Расскажи мне о ней. — Откуда ты... — Ты говорил, что статьи это слухи. Но это правда, да?, — продолжала она греметь посудой. — Я не хотел, чтобы ты волновалась, — ответил он, медленно садясь на стул.  — Или потому что она не кореянка?, обернувшись спросила мама. Он на секунду замер, смотря на на неё.  — И поэтому тоже, я знаю, что ты подумаешь. Но все не так, — он выдохнул и опустил голову.  Она наконец выключила воду, взяла полотенце и начала вытирать руки.  — Тогда расскажи, — улыбаясь, сказала она.  И он рассказал. Про лифт. Про примерочную. Про облака. Про то, как она обняла его у машины. Про визу. Про HYBE. Про хейт. Про нападение и как он не защитил её. Про то, какая она, и что он первый раз в жизни жалел, что он айдол. Мама слушала молча. Потом села напротив и взяла его за руку. — Ты так похож на меня. Чимина, ты больше десяти лет занят работой, но работа это не вся жизнь человека. Если тебя так разрушило её отсутствие, то я задаюсь вопросом: как ты был счастлив, когда она была с тобой? Единственное, что я хочу, чтобы мой сын был счастлив. — Я будто был целым, — сказал он не слышно, а только губами.  — Я все испортил да?, — он посмотрел на маму.  — Женщина, которая себя уважает, не будет тратить время на нерешительных мужчин. Возможно это не романтично, не драматично, но если я правильно поняла, твоя Кира именно такая. Ты должен побороться, как ты боролся в работе, падая и поднимаясь. — А если она не вернется?  — Ты будешь знать, что сделал всё, что мог. Он молчал. Но её слова были одновременно поддержкой, принятием и болью. Они застряли в голове. 

***

На следующий день пришли ребята. Все шестеро набились в его гостиную — кто с фруктами, кто с лекарствами, кто просто так. Чонгук сразу полез в холодильник. Достал оттуда всё подряд — кимчи, рис, какие-то закуски, — и начал есть прямо стоя прислонившись к столу. Техён сел рядом и молча обнял. Джин и Намджун переглянулись и кивнули — жест, который означал: «Мы беспокоимся и мы здесь». Юнги устроился в углу и ничего не говорил. Хосок сел напротив. Чимин сидел на диване, закутанный в плед, с температурой и красными глазами. — Чимина, у всех проваливается расписание, — начал Джин, — Ты вымотан и совсем о себе не заботишься.  — Я подвел вас, мне так жаль… простите ребята. Но я сам себя не узнаю. Я даже не знаю как у вас дела последний месяц, простите.  — В чём дело? Чем мы можем помочь?, — спросил Джин и поправил плед, заметив, что Чимин дрожит от температуры.  — Я старался, но… я не знаю, я превратился в какого-то сталкера. Я смотрю её соц сети, она всегда там с этим парнем.  — У них общий контракт, контент офигенный такой… — перебил Чонгук, но осекся и немного нервно закусил нижнюю губу.  Чимин посмотрел на него недовольно из последних сил, усталым взглядом.  — Это просто работа, — сказал Намджун, потирая пальцем между бровей. — Она с коллегой. Ты же сам знаешь как это.  — Он делает репосты её постов и ставит черные сердечки.  — Ах, сердечки, — Намджун вздохнул, будто не верил своим ушам.  — Я знаю, что вы думаете, что это детский сад, — закашлял, — Но они вместе каждый день, он смотрит на неё, я вижу будто… — Будто что? — перебил Юнги. — Будто она ему нравится? Ну да, возможно. Но это не значит, что она отвечает. — Ты не знаешь!, — резко ответил Чимин.  — И ты не знаешь тоже, — уверенно и спокойно сказал Юнги, скрестив руки. — Ты ничего не знаешь, потому что ты ничего не делаешь. Ты сидишь тут, с температурой, и ревнуешь её к коллеге, к сердечкам. Страдаешь от того, что сам устроил.  Все замолчали. Чимин опустил голову.  — Я хотел защитить всех.  — Мы знаем, — начал Тэхен, —  Каждый из нас может оказаться в этой ситуации. И окажется когда-нибудь. Тебе не нужно нас защищать, это нам нужно защитить её. Тебе в первую очередь. — Чимина, к тебе идут, когда трудно, — продолжил Тэхен, кладя руку ему на плечи. — Ты находишь слова, ты поддерживаешь, ты решаешь проблемы. Ты сам выдержал столько хейта и несправедливости. Ты все равно всегда заботишься о других, но сейчас ты оставил человека, который нуждается в тебе больше всего, которого возможно любишь больше всех. Если ты ничего не сделаешь ты разрушишь сам себя, таким жестоким предательством.  Юнги продолжил, не меняя позу:  — Мы все переживаем за тебя. Но ты сам всё проебал. Ты отпустил её. Ты молчал, когда должен был кричать. И теперь злишься, что она живёт дальше? Это несправедливо. В комнате повисла тишина.  Чимин сидел и чувствовал, как внутри что-то ломается — не в первый раз за этот месяц, но теперь по-другому. Теперь это была не жалость к себе. Это было осознание.  Ребята ушли через час. Он лег на кровать, закрыл лицо ладонями и не мог поверить каким был.  «Я думал о таких глупостях. Я так боялся, что она сбежит, что не заметил как она боролась, чтобы остаться. Как я мог так ошибаться?»  Он взял телефон, открыл контакты, нашел её имя в избранном, палец застыл. Заблокировал экран. Разблокировал снова, открыл чат с ней в мессенджере. Пальцы зависли над клавиатурой. Заблокировал экран снова. Провел рукой по волосам, убирая челку и громко выдохнул. 

***

Аэропорт Инчхон. За час до вылета. Через три дня после того, как он ушёл, я сидела в зале ожидания и смотрела на табло. Рейс в Шанхай — посадка через сорок минут. Рядом стоял чемодан с вещами, в руках — паспорт и билет. Всё, что нужно для новой жизни. Врала я себе, сидя в его зипке, которую так и не вернула.  Я просто смотрела на табло, трогала рукава кофты и ждала, когда объявят посадку. 

***

Месяц пролетел как один бесконечный рабочий день. Подъём в шесть, кофе, съёмки, монтаж, переговоры, снова съёмки — я засыпала, едва голова касалась подушки. Просыпалась от удушья по ночам, иногда. Ходила по комнате и снова ложилась спать. Сондже был доволен: бренд продлил контракт ещё на две недели. Я нашла китайских поставщиков для магазина — шмотки, обувь аксессуары. С Юной — только по делу: документы, согласования, сроки. Я выключила чувства. Просто взяла и выключила, как свет в комнате. Потому что если включить — придётся вспомнить его лицо, когда он закрывал дверь.  В первый же день в шанхайской студии я оглядела площадку и за минуту нашла ошибки. Свет поставлен не под тем углом — ткань потеряет фактуру. У меня не тот тон румян — на камере будет выглядеть болезненно. Ассистент перепутал референсы. — Надо переделать, — сказала я, не повышая голоса. — Свет — под сорок пять градусов. Румяна заменить на холодный тон. Референсы — четвёртый файл, не второй. Ассистент — молодой парень с испуганными глазами — закивал и убежал. Я заметила, как он переглянулся с коллегой. «Она даже шутит жестоко», — прошептал кто-то за моей спиной. Я сделала вид, что не услышала. Через неделю ко мне перестали подходить с вопросами, на которые можно найти ответ в мудборде. Хэин стоял рядом, смотрел на меня и немного посмеивался. Он не говорил ничего, но я знала, что он часто получал такие же отзывы от людей о себе. Мы работали вместе весь месяц. Снимали контент для бренда. Крупные планы: наши руки, кольца, браслеты, его татуировки, мои. Почти касались лицами, губами. Фотограф — эмоциональный француз с шарфом вместо ремня — был в восторге. — Magnifique! Искра! Настоящая искра в кадре! Вы давно вместе? — Мы не вместе, — сказала я ровно.  — Не может такого быть! Таланты! Хэин ничего не добавил. Только посмотрел на меня долгим взглядом, которым смотрел всегда. Он ухаживал — не навязчиво, без признаний, знал, что мое сердце молчит. Мы делали репосты друг друга, как часть маркетинговой стратегии. Много гуляли, обедали и общались, выкладывали сторис. Это сыграло мне на руку — в комментариях люди поверили, что между мной и Чимином ничего не было. Додумывали, что я встречаюсь с Хэином. Я была довольна, что этот подход был эффективным.  Как-то после съёмок мы снова гуляли по городу. Фоткали все что видим и снимали детали Шанхая.  — Ну что, Slavic face?, — с усмешкой спросил он. И добавил, — как говорят ребята на площадке.  — Опять, да? Может ботокс кольнуть между бровей?, — разминая лоб спросила я.  — Мне и так травится. Но ты стала холоднее, грубее даже, особенно на работе. Правок стало больше, — усмехнувшись сказал он.  — Воин должен быть безупречен, — отрезала я, наигранно изображая в руках меч. — Но безупречность не имеет ввиду отключение чувств, — осторожно возразил Хэйн. Я вздохнула. Понимая о чём он, и что он видит меня насквозь.  — Я подкорректировала немного концепцию. Сарказм и мемы оставила. Ты тоже INTJ и знаешь как можно все уложить в логику. Он засмеялся в голос и захлопал в ладоши. Будто бы подтверждая, что его разум тоже играет с ним в такие игры.  — Это же ловушкааа… для нас, — весело начал он. Вздохнул, сделал пару шагов, обогнал меня, повернулся ко мне лицом. Шагая спиной и чуть наклонившись, добавил: — Воин полностью уязвим и он знает о своей уязвимости, он не выключает чувства. Это истинная безупречность. Воин безупречен и в поступках и в чувствах. Жизнь воина основана на любви. Я шла, смотрела на него и молчала. Он был прав настолько, что моя логика не могла найти аргументов для спора. А спорила я сама с собой. — Ааайщииибаль, я играю против самого себя, — он отвернулся и шел на пол шага впереди, — Возвращая тебе чувства к другому. Но в конце концов я просто рад, что встретил человека так похожего на меня.  — Хэйнааа, — не в силах ответить ему что-то большее, я просто зашагала быстрее и толкала его в спину. Играя, по дружески, чтобы разрядить обстановку.  Потом я много раз возвращалась к этому диалогу. Прокручивала в голове его слова. «Жизнь воина основана на любви»

***

Родителям я звонила раз в несколько дней. Короткие видео по десять минут — проверить, как у них дела, убедиться, что мама не волнуется. Папа, как всегда, махал рукой на заднем плане, кричал «Привет!» и убегал по делам. Мама спрашивала, ем ли я, сплю ли, не болею ли. Я отвечала: «Да, да, всё хорошо». Я не рассказывала о хейте. Не рассказывала о Чимине. Они далеко. Они не могли помочь. А я не могла объяснить. Когда мама однажды спросила: «А что за статьи о тебе были? Мне прислали ссылку», — я ответила: «Это слухи, мам. Всё уже улеглось. Не читай». Наладила снова связь с подругами. Поздним вечером, когда работа была закончена, а вопросов от них накопилось много. Налила чай, села на балкон и записала голосовое на сорок минут. Рассказала всё — таким тоном, будто пересказывала сюжет дорамы, которую посмотрела давно и почти забыла. Про лифт. Про примерочную. Про соджу и секс. Про HYBE. Про то, как он сказал «саранхэ» на набережной, а я не ответила. Про хейт и травму руки. Про то, как он ушёл. Я говорила ровно, без эмоций, как диктор. Они слушали молча. А потом посыпались ответы: «Кир, ты влюбилась. Ты же не пьешь? Я тебя такой никогда не видела». «Ты вообще что-то чувствуешь? Ты рассказываешь так, будто это не с тобой было». «А что сейчас?».  Я читала их сообщения, набирала ответ, стирала, набирала снова, потому что не знала где правда. В итоге отвечала, что ничего не изменилось и страдать по мужикам не мой вайб.  Юне я звонила через день. По работе. Точнее всё темы переводила в работу и шутки. Мы обсуждали поставщиков, бюджет, открытие магазина. Я скидывала ей контакты китайских дизайнеров, она — фотки витрины с названием «Duality», кофе машину, Исо, которая снимает контент и первых покупателей. На очередном созвоне как всегда много говорила, чтобы заполнить тишину: — С документами по сотрудникам проблем не будет, я все уладила, — медленно и четко проговаривая слова, констатировала я. — И кстати, Сондже написал, что иск против Ю Хён Су принят. Он перестал давать комментарии. А еще тебе нужно подать доки в визовый центр, наш план сработал, меня можно оформить как арт-директора магазина. Уже отправляю тебе на почту, прямо сейчас. Она перестала кивать и смотрела на меня своим фирменным взглядом — тем, от которого невозможно спрятаться.  — Алллооооо блять!!!, — вдруг вырвалось у неё.  Я опешила и посмотрел на неё через экран ноутбука. Молчала.  — Ты стала снова циничной и леденяще спокойной.  — Неее, я стала злее, — с легкой улыбкой сказала я.  — Не смешно. Ты обижена на него? — Нет, совсем нет, осталась только злость. Я злюсь, что позволила всему этому произойти…но в конце концов все к лучшему. — Как спишь?, — спросила она по бытовому. — Каждый день новые приключения. — Панические атаки снова? — Ага. Скоро начну атаковать первой, — с улыбкой ответила я. Юна тоже засмеялась. Сарказм действительно стал костылем. Чтобы превращать боль в шутку. Казалось, если говорить жестоко с расслабленным видом, то контроль обеспечен. Контроль над отчаянием.  Потому что как ни крути. Он был по всюду. На улице, на афишах, в магазинах на разных товарах, в соц сетях, на проезжающих автобусах… Я научилась смеяться над пропастью, потому что боюсь, что если посмотрю в неё серьезно — она посмотрит в ответ и поглотит меня окончательно.  Я жила от дедлайна до дедлайна, и это помогало.

***

В один из вечеров я налила себе чай, оделась в домашние шорты и майку и села монтировать видео — очередной рилс с брендом. Уселась на полу перед журнальным столиком. В один момент память на телефоне закончилась. Я открыла галерею, чтобы почистить, удалить лишнее  — и вдруг наткнулась на него. Фото с набережной. Он смеётся, глаза полоски, широкая улыбка, развивающиеся волосы на ветру, а я закрываю лицо рукой. Наше единственное селфи. Он тогда забрал у меня телефон и щёлкал кадры, пока я пыталась отобрать. Я смотрела на это фото и чувствовала, как внутри все трескается. Лёд, которым я заморозила себя на целый месяц, пошёл трещинами.  Я отложила телефон. Закрыла глаза. Открыла снова и снова посмотрела. Рука рухнула на пол от бессилия, телефон вылетел, покатившись по полу.  И я разревелась. С громким криком, потому что тут не было никого кроме меня. Тело не двигалось. Все чувства, которые я выключала весь этот месяц, прорвались разом — и я не могла их остановить. Я скучала. Так сильно, что дышать было больно. Я всё ещё любила его. Я всё ещё была той, которая обнимала его на набережной, которая целовала всё его лицо, которая не смогла сказать «я тоже», но показала это.  Я запомнила какого быть разбитой, я хотела собрать себя, я поклялась, что это не повторится. Я построила логичный план. Но я ошиблась, что можно просто выключить все. Я проиграла сама себе.