Часть 13. Мичосо?

Чимин сидел на кровати и смотрел в стену. После ухода ребят прошло несколько часов, а он всё ещё прокручивал в голове их слова. «Ты сам всё проебал. Ты молчал, когда должен был кричать». Юнги сказал это без злобы, просто констатировал факт. И от этого было больнее всего. Он встал, прошёлся по комнате. Открыл холодильник — закрыл. Налил воду — не выпил. Взял телефон, открыл чат с Хосоком. Набрал: «Я хочу попытаться всё исправить. Но я боюсь, что она забыла меня. Что у неё уже другая жизнь». Отправил. Бросил телефон на диван, прошёлся ещё раз. Телефон завибрировал. Хосок: «Для начала позаботься о себе. Поешь. Поспи. Для битвы нужны силы. Потом будем думать». Чимин посмотрел на сообщение и усмехнулся. Хосок всегда знал, что сказать. Он открыл приложение с расписанием — завтра с утра репетиция, потом запись, потом съёмка. Ему нужно было быть в форме. А он едва стоял на ногах. Он вызвал доставку еды, заставил себя съесть хотя бы половину, принял душ и лёг в кровать. Закрыл глаза. «Сначала силы. Потом — всё остальное».

***

Хосок не стал ждать, пока Чимин наберётся сил. Он знал: тот не успокоится, пока не получит хотя бы крупицу надежды. Или хотя бы ясности. Он набрал Юнги. — Надо съездить к Юне. К сестре Киры. — Прямо сейчас? — Да. Чимин с ума сходит. Мы должны хотя бы попытаться понять. Что думаешь? Юнги помолчал. Потом сказал: — Я заеду за тобой через двадцать минут. Через полчаса они уже стояли у дверей квартиры. Хосок поднял руку, чтобы позвонить, но дверь открылась сама — Юна, видимо, собиралась уходить. Она замерла на пороге, увидев их, и её глаза округлились. Она быстро выглянула в коридор — никого, — схватила Хосока за рукав и затащила обоих внутрь. — Вы с ума сошли? — зашипела она, закрывая дверь. — Вас могли увидеть! — Мы... — начал Хосок. — Я знаю, кто вы, боже. — Она прижала ладонь ко лбу, переводя дыхание. — Заходите. Но вы реально сумасшедшие. Внутри пахло мандаринами — целая ваза стояла на журнальном столике. Юнги с порога повёл носом. — Почему так пахнет мандаринами? — А, вон они сохнут. Хотите? — Ого, зачем вам столько?, — сразу спросил Шуга.  — Это напоминает мне Новый год в России. Но мы столько не съедаем. Вместо диффузора стоят. Юнги взял мандарин, почистил, съел. Хосок удивленно посмотрел на Юнги и тоже взял мандаринку.  Разговор начал Хосок — осторожно, без давления. — Ты же Юна да? Сестра Киры, мы как то даже не представились.  — Вам и не нужно. Да, я Юна. С каким вопросом пришли? — Мы сомневаемся в том, что происходит у Киры. Мы не знаем её. Она столько раз сбегала, пропадала, а сейчас… Поэтому пришли к тебе. Юна скрестила руки на груди и прислонилась к стене. — Допустим. Для неё сложно было остаться в принципе. Всегда. Но она осталась с ним, несмотря на все сложности, пиздец какие сложности. Что ещё нужно? — Знаешь, Чимин всегда метался, — тихо сказал Юнги. — От недостаточности до идеальности. От агрессии к нежности. Он всегда был открытым и искренним, но разорванным. Она — катализатор его целостности. Юна посмотрела на него долгим взглядом. — Мне без разницы, что там делает его целостным. Мы не в ромкоме. Я не знаю его, но многие люди мечтают о любви, имея в виду, чтобы их любили. А сами любить не умеют. — Мы не защищаем его поступки, — быстро оправдался Хосок. — Именно это вы и делаете. Вы пытаетесь узнать, есть ли у него шанс. Любит ли она его. Но он проебал уже все безопасные возможности для действий. И если он любит её, он найдёт выход. Повисла тишина. Юнги доел мандарин и вытер пальцы салфеткой. Юна вздохнула и смягчилась — чуть-чуть, самую малость. — Мне он нравился, если честно. Кира не легкая хохотушка, понимаете, у неё свои сложности. С ним она впервые спала по ночам. Он понял, что она сложная, но продолжал быть с ней. Я уверена, что он знает о ней то, что даже я не знаю. — Я не знаю, какая она, — тихо сказал Хосок. — Но Чимин сказал, что от неё он чувствовал самую искреннюю и большую нежность. — Возможно, она способна на такое только с ним. — Юна выдержала паузу. — Но я всё равно не могу вам ничем помочь. И не хочу. Потому что Чимин — взрослый мальчик. Могу только мандаринами угостить. Она кивнула на вазу. Юнги потянулся за вторым. И вдруг спросил: — И часто ты вот так выкидываешь мандарины? — Через неделю засыхают. — А можно я буду приезжать и забирать их пораньше? Юна моргнула. Хосок замер. Юнги смотрел на Юну — спокойно, без улыбки. — Оставь свой номер тогда, — сказала она, не отводя взгляда. — Я буду присылать тебе их готовность к переезду. Когда они вышли на улицу, Хосок толкнул Юнги локтём и зашептал, хотя вокруг никого не было: — Это что сейчас было? Ты серьёзно? «Можно я буду приезжать за мандаринами»? Это самый странный флирт, который я видел. — Я не флиртовал. Столько пропадает мандаринов. — Ага, конечно. Мандариновый флирт, — засмеялся Хосок в голос и немного толкнул Юнги в плечо.  Юнги ничего не ответил, но уголки его губ дрогнули. Хосок это заметил и закатил глаза.

***

Я проснулась на диване в гостиной своей квартиры в Шанхае. За окнами уже светало — серое, тусклое утро, какое бывает только после ночи, проведённой в слезах. Я не помнила, как уснула. Помнила только, как сидела на полу, как телефон катился по полу, как я кричала в пустоту. А потом — тишина. И сон без сновидений. Я села, потёрла опухшее лицо ладонями. На журнальном столике — кружка с остывшим чаем, открытый ноутбук, разбитый телефон. Я взяла его, проверила уведомления. Рабочие чаты, письма от Сондже, мемы от Исо. Я встала, сварила кофе, выпила стоя у окна. Шанхай просыпался — шумный, неоновый, чужой. Я смотрела на город и думала: «Я не могу это изменить. Я не могу перестать чувствовать. Я пыталась — не получается. Я пыталась забыть — он блять везде. Его лицо на билбордах, его голос в рилсах, его имя в новостях. BTS повсюду. Чимин повсюду». Я отставила кружку и села на пол, скрестив ноги. Закрыла глаза. И приняла решение — не такое, как раньше. Не план. Не стратегия. Просто... капитуляция. «Я не буду ничего делать с этим чувством. Я просто разрешаю себе его испытывать. Я разрешаю себе злиться. Я разрешаю себе скучать. Я разрешаю себе быть разбитой.». Я открыла глаза. Внутри было странно — не легко, но и не так тяжело, как раньше. Будто я сняла рюкзак, который тащила целый месяц, и оставила его у стены. Я не знала, что будет дальше. Но я знала, что больше не буду врать себе. Постараюсь. Ведь мой план работает, все налаживается, я иду к тому, чего хотела.  Следующая неделя прошла иначе. Я продолжала работать — съёмки, монтаж, переговоры, — но что-то изменилось. Я снова начала фоткать. Всё подряд: тени на стенах, трещины в асфальте, детали интерьеров, здания, вывески, облака. Я снимала лайф рилсы, сторис: как пью кофе, как примеряю украшения перед съёмкой, обзоры магазинов, как гуляю по набережной. Подписчики писали: «Ты стала другой. Более живой», «наконец то больше контента», «мы скучали».  Виза была готова — победа и облегчение. Юна оформила меня как арт-директора «Duality» — легально, официально, с документами. Я собирала вещи. Хэин зашёл за день до нашего вылета. Мы сидели на балконе, пили кофе и обсуждали, что контент для бренда ещё можно снимать дистанционно — распланируем совместные съемки в Сеуле, так что проект не встанет. Он не говорил о чувствах. Просто сидел рядом, смотрел на город и молчал. Сондже написал за день до вылета: «По прилёту нужно забрать документы из старой студии. Там всё готово, нужно только подписать и забрать свою часть». Я смотрела на сообщение и чувствовала, как внутри всё сжимается. Старая студия. То самое здание. Тот самый лифт. Та самая примерочная. Господин Ю, который всё ещё может там появляться — хотя Сондже сказал, что иск принят и он затих. Это здание напоминало мне о Чимине больше всего. Будто его и так мало по всюду. «Я не знаю, что хуже: столкнуться с Ю Хён Су или снова всё вспомнить». Я закрыла сообщение и продолжила складывать вещи.

***

На следующий день мы сдали ключи от квартиры. Ещё через сутки стояли в зоне вылета. Ещё через несколько часов Аэропорт Инчхон. Мы с Хэином вышли из зоны прилёта вместе — у него тут был дом, у меня своя жизнь, в которую я возвращалась. Юна ждала нас с табличкой «Анёхасейо! Нихао!» — Наконец-то! — кричала она, забирая из рук у меня сумку. — Я тоже рада тебя видеть, — прохрипела я. Хэин стоял рядом и улыбался — той самой редкой улыбкой, которую он дарил только своим. Они кивнули друг другу в знак приветствия.  — Будет вечеринка! — объявила Юна, когда мы сели в машину. — В пятницу, в магазине. Исо уже готовит плейлист, Сондже обещал шампанское, Минсу придёт, девчонки из студии тоже. В честь твоего, точнее вашего возвращения, открытия и вообще — всего. — Ты серьёзно? Я только с самолёта, столько дел впереди.  — Вот именно! Тебе нужно расслабиться. Ты выглядишь как человек, который месяц не спал. Я закатила глаза, но спорить не стала. Хэин сидел сзади, смотрел в окно и молчал. Когда мы довезли его до его квартиры, он вышел, взял чемодан и повернулся ко мне. — До пятницы, воин. — До пятницы. Мы поехали домой. Вечером я сидела на кухне, пила чай и смотрела на Юну. Она варила рамён — свой любимый, с кимчи и яйцом. Пахло домом. На подоконнике стояла ваза с засохшими мандаринами, и я улыбнулась. — Ты их специально не выбрасываешь? — Нет, — она пожала плечами. — Они пахнут. — Ты странная. Она поставила передо мной тарелку и села напротив. — Ну чо как? — спросила она тихо. Я помешала рамён палочками. — Меня накрыло разок, но щас все норм. Ведь я дома, у нас все получилось исправить, мы справились, — с легкой улыбкой ответила я.  Юна смотрела на меня долгим взглядом — тем самым, который всегда читал меня насквозь. — Злишься ещё?  — Немного. И позволяю себе злиться и будут позволять.  Мы ели рамён, болтали о магазине, о поставщиках, о том, что Исо почти закончила свою документалку. О Хэйне и нашей дружбе с ним. Я была дома. Впервые за долгое время — по-настоящему дома. То самое ощущение, которое я искала всю жизнь. 

***

Два дня пролетели как один. Я разбирала вещи, гуляла с Юной по Сонсу-дону, мы даже взяли велики и доехали до Хангана — просто чтобы вспомнить, как это: ветер в лицо, город за спиной, облака над головой. На третье утро я проснулась с тревогой. Она пришла не во сне, а сразу после пробуждения — липкая, холодная, знакомая. Сегодня нужно было идти в то здание. За документами. В старую студию. В тот самый лифт. Я лежала в кровати и смотрела в потолок. За окном уже светало — серое, тусклое утро. Юна ещё спала. Я встала, сварила кофе за, выпила стоя у окна. «Ты можешь не ходить. Можешь попросить кого-то забрать. Можешь отложить». Но я знала: если не пойду сейчас, не пойду никогда. А я не хотела бояться места, где всё началось. Я не хотела, чтобы моя жизнь сужалась до безопасных маршрутов. Я слишком долго убегала. Я открыла шкаф и достала чёрное мини-платье с длинными рукавами и открытыми ключицами. Грубые сапоги до колена на толстой подошве. Кольца на все пальцы, серьги, чокер на шею. Очки в серебристой оправе. Я посмотрела на себя в зеркало. «Просто сделай это». У здания я остановилась. Оно было таким же, как раньше: стекло, бетон, чёткие линии. Я входила сюда сотни раз — утром, днём, вечером, — но сейчас стояла у входа и не могла заставить себя шагнуть внутрь. Сердце колотилось где-то в горле. «Ты же не всегда будешь бояться?» Я выдохнула и толкнула дверь. В холле пахло кофе и кондиционером — как всегда. Охранник кивнул мне, я кивнула в ответ. Всё было обычным. Никто не знал, что у меня внутри всё дрожит. Я подошла к лифту, нажала кнопку вызова. Двери открылись. Внутри никого. «Это просто лифт. Просто коробка. Просто механизм». Я зашла. Нажала кнопку шестого этажа. Двери закрылись. Лифт дёрнулся и поехал вверх. Я огляделась по сторонам, вспомнила ту панику, его руки, прокрутила кольцо на пальце и выдохнула. Смотрела на цифры над дверью: два, три. На четвертом этаже лифт остановился. Двери открылись. И я увидела его. Чимин стоял в окружении стаффа — менеджер, стилист, кто-то ещё, — но я видела только его. В джинсах и черном худи с капюшоном. Он поднял голову, и наши глаза встретились. На секунду — бесконечную, как падение, — мы оба замерли. Его глаза расширились. Мои — наверняка тоже. Он вошёл. Люди зашли следом — лифт наполнился голосами, движением, чужими плечами. Я отступила в угол, вжалась спиной в стену и опустила глаза в телефон. Экран был пуст — я просто смотрела в него, не видя. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышали все. «Не смотри на него. Не смотри. Пиздец, каковы были шансы, что так будет!? Не смотри». Но я чувствовала его взгляд. Он стоял где-то слева, и я знала: он смотрит на меня. Просто смотрит. Не двигается. Не говорит. Просто смотрит. Лифт остановился на шестом. Я вышла первой — быстро, не оглядываясь. За спиной слышала, как закрываются двери. Шаг. Ещё шаг. Ещё. А потом — звук открывающихся дверей. И шаги. Быстрые, решительные. Его шаги. — Кира. Я остановилась. Медленно повернулась. Он стоял в нескольких шагах — запыхавшийся, будто бежал. Осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, но глаза живые, горящие. Минуту мы просто смотрели друг на друга.  — Давно ел? — спросила я, спокойным тоном, глядя на его скулы, которые стали острее, чем раньше. Он не ответил. Просто смотрел. Потом спросил: — Как твоя рука? Его руки дрожали. Я видела, как он сжимает и разжимает кулаки — не от злости, а от волнения. — Все хорошо, — ответила, разжав пальцы и взглянув на свою руку. Он кивнул, оглядел коридор взглядом. — Странно да, что мы снова тут? — Похоже на какую-то злую шутку, — ответила, сжимая сумку в руках.  — Ты не скучала? — спросил он тихо. — Это не имеет значения. — Я должен тебе столько сказать. — Его голос дрожал. — Но, увидев тебя, я растерял все слова. Я просто хочу... Он сделал шаг ко мне. Я — назад. — Нет. Второй раз так не выйдет.  — Что? — Ты наступаешь, а я сдаюсь. Так не будет.— уточнила я и продолжила говорить — Что ты хочешь? Услышать, что я скучала? Очень. Что… — Мой голос дрогнул на последнем слове, но я заставила себя продолжить. Что я все ещё чувствую к тебе что-то? Да. — Но я поняла, что тут мой дом. То самое ощущение дома — оно именно здесь. И я не хочу это терять. Ты сам представляешь насколько ты масштабный человек? В конце коридора послышались голоса — кто-то шёл. Я обернулась на звук, потом снова посмотрела на него. — Поэтому даже сейчас я рискую, и лучше пойду. Заботься о себе, пожалуйста, Чимин. Ты мало ешь. Я развернулась и пошла по коридору — быстро, не оглядываясь, стуча сапогами по плитке. Завернула за угол, нашла туалет, заперлась в кабинке и прижалась спиной к двери. Дыхание сбивалось. Пальцы дрожали. Я сняла очки, потёрла глаза тыльной стороной ладони. — Бляяяять, — сказала я вслух, тихо с выдохом. Стояла в кабинке туалета на шестом этаже старого здания — того самого, где всё началось, — и пыталась выровнять дыхание. Раз, два, три, четыре. Как он учил меня. Как он считал на русском. Как он он прижимал меня к себе и говорил: «Я здесь».  «Но я не могу снова позволить тебе разбить меня. Я только начала собирать себя». Я вытерла слёзы, поправила очки и вышла из кабинки. В зеркале отражались красные глаза и вопрос «что это блять было». Включила холодную воду и опустила руки, постояла так пол минуты. 

***

Чимин остался стоять в коридоре. Смотрел на закрытую на угол стены, за которой она исчезла, и не мог заставить себя уйти. «Она сказала, что скучала. Она спросила, давно ли я ел. Даже сейчас — после всего, что я наделал она волнуется за меня». Он провёл рукой по волосам и выдохнул. Она была такой же красивой, как в тот первый раз, когда он увидел её в лифте — чёрное платье, грубые сапоги, очки. Вечно вся в чёрном. Но он видел то, что под этим образом: как дрожали её пальцы, как она зажимает сумку, как она отступала на шаг назад, когда он пытался подойти ближе. «Она всё ещё боится. Она не доверяет мне. Но она волнуется. Это что-то значит». Он заставил себя развернуться и пойти обратно. Из лифта уже вышел менеджер в поисках — нервничал, съёмка должна была начаться через полчаса. Они поднялись на нужный этаж.  На съёмке он был другим. Собранным. Уверенным. Он позировал перед камерой, менял ракурсы, смеялся, когда просили, — но внутри всё ещё прокручивал их встречу. «Она здесь. В этом городе. Она вернулась». Между дублями он доставал телефон, смотрел на её имя в контактах. Палец зависал над кнопкой вызова. Он хотел написать — просто «как ты?» или «я рад был тебя увидеть», — но не мог заставить себя. «Это бессмысленно. Слова уже ничего не решат. Нужно что-то другое». На тренировке он рассказал ребятам. Сначала — Хосоку, пока они растягивались у зеркала. В этот момент уже подходили Чонгук с Техёном, следом Намджун и Джин. Юнги стоял в стороне, но слушал. — Мы встретились в том же лифте, — сказал Чимин, всё ещё не веря в это сам. — В том же здании. Где всё началось. — Чинчайё?, — округлив глаза спросил Хосок.  — Это случайность, — выдал Намджун. — Это судьба, — поправил Техён и пожал плечами. — Случайностей не бывает. Чонгук хмыкнул: — Хён, если она вернулась, и вы встретились там же, где познакомились, — это знак. — Это действительно странно, — вдруг добавил Юнги. — Мы к слову с Хобби ходили к Юне. Выяснить особо ничего не удалось, но думаю всё зависит от тебя. — Вы ходили куда?, — открыв рот, спросил Чимин. — Комавойо, хён. Тренировка закончилась поздно. Вечером Чимин вернулся домой. Скинул обувь, бросил сумку в угол и сел на диван. В квартире было тихо — только холодильник гудел на кухне. Он откинулся на спинку и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыла она — в том платье, в тех очках, с дрожащими пальцами. «Так, она сказала, что ей нравятся оба меня. Тогда, на набережной. Что было сто лет назад. Она сказала: "Тот, который сияет на сцене, и тот, который бегает в холодильник за соджу. Тот, который беспечный, и тот, который боится своей агрессии. Они оба — ты. Мне не нужно выбирать". Она приняла меня целиком. А я... я прятал того, смелого, на сцене. Думал, что в жизни он разрушит всё. Но сейчас, глядя на неё, я понял: этот Чимин должен выйти со сцены в свою жизнь». Он встал и подошёл к окну. Сеул горел огнями, равнодушный ко всему. Он смотрел на город, на свое отражение в стекле и думал. «Что бы сделал тот Чимин? Тот, которого я так боюсь? Который только на сцене? Которого она приняла без остатка? Он бы не ждал. Он бы не сомневался. Он бы действовал. Даже если это что-то разрушит». Он прижался лбом к холодному стеклу. «Я способен так поступить? У меня хватит смелости? Она бы сказала не сдерживать его. Не сдерживать себя. Я слишком её люблю, чтобы быть слабым. Я не могу снова всё испортить». Он отошёл от окна, взял телефон и написал Хосоку: «Я знаю, что делать. Мне нужна твоя поддержка в Hybe».

***

Я забрала документы на автомате. Зашла в офис, подписала, взяла свою папку, вышла — всё как в тумане. В коридорах мне мерещился он — каждый поворот, каждый звук шагов заставлял сердце сжиматься. Я боялась столкнуться с ним снова. Не потому что не хотела видеть, а потому что хотела слишком сильно. Из здания я вылетела пулей. Поймала такси и поехала в магазин. Юна была там — сидела с ноутбуком на кожаном диване, пила чай и перебирала бумаги. Когда я вошла, она подняла голову и сразу всё поняла по моему лицу. — Что случилось? — Я встретила Чимина. В лифте. В том самом. Я села на стул, сняла очки и закрыла лицо руками. Юна молча налила мне чай, придвинула кружку и стала ждать. И я рассказала. Всё — как он стоял в лифте, как догнал меня в коридоре, как я наговорила ему всего и ушла. Юна слушала молча, иногда кивая. — Ты сказала ему правду, — подытожила она. — Это больше, чем ты делала раньше. — Он такой худой и уставший, было очень трудно смотреть на него и скрывать волнение.  — Волнуйся за себя. А не как обычно за других, — настойчиво ответила она.  Мы работали до вечера. Я пыталась не думать, а просто пережить. Сидела за ноутбуком, отвечала на письма, смотрела мудборды. Юна перебирала новые поставки, иногда комментировала, иногда просто молчала. Это было наше общее пространство — безопасное, тёплое, пахнущее мандаринами, бетоном и старым деревом. На следующий день я не могла собрать себя нормально. Проснулась поздно, долго стояла под душем, потом надела total black — клеши, зипку, кепку, — и заставила себя выйти из дома. Снимала контент весь день: лайф-сторис, детали улиц, витрины, облака. Звонила родителям по видео — мама, как всегда, спрашивала, ем ли я, сплю ли, не болею ли. Я отвечала: «Да, да, всё хорошо». Ходила по магазинам, просто чтобы занять ноги и голову. Но мысли всё равно возвращались к нему. Ближе к вечеру готовила пасту на ужин. На кухне пахло сыром и базиликом, Юна сидела на диване и досматривала очередную серию дорамы. Когда я заглянула в гостиную, она рыдала в подушку. — Они что, убили главного героя? — спросила я, помешивая соус. — Нет! Он просто сказал, что будет ждать её столько, сколько нужно! — всхлипнула она. — Это так трогательно и он такой красивый! — Ты плачешь над дорамой, где герой ждёт героиню. А когда я рассказываю тебе про Чимина, ты говоришь «он взрослый мальчик, пусть сам разбирается». — Это другое! — Юна бросила в меня подушкой. — В дораме можно! Я засмеялась и вернулась на кухню. И в этот момент телефон завибрировал. Голосовое сообщение. От Чимина. Я замерла, держа ложку в одной руке и телефон в другой. Открыла. Его голос был другим — немного хриплым, немного пьяным, но искренним до дрожи. «Аньон… Тыыы… ты ненавидишь лифты и панические атаки. А я им знаешь. Даже благодарен. Если бы не они, я бы так и стоял тогда с телефоном в руке, вышел на своём этаже, и это был бы обычный день. Нооо…» Дальше он стал говорить быстрее, что трудно было разобрать. «Но лифт застрял, и я заметил женщину, которая сползает по стене и становится девчонкой, которой страшно. Я так испугался — возможно, больше тебя. А ты ещё и сбежала как ненормальная, совсем сбила меня с толку….Я весь вечер тогда об этом думал — стыдно тебе или ты сумасшедшая. Только что боялась, а потом как рванула». Затем его тихий низкий смех. Я замерла, прижав телефон к уху. Его голос продолжал — тише, мягче. «Когда я увидел твоё лицо так близко, мне кажется… я тогда уже влюбился. Поэтому и вёл себя потом как дурак — не знал, что делать, просто хотел тебя. А сейчас я даже не знаю, в какой момент понял, что люблю тебя настолько сильно. Я даже не заметил». Пауза. Я слышала, как он вздыхает. «И да, я напился Соджу… и пива. Пива с Соджу. Прости. Я только учусь быть смелым». Ещё одна пауза — длиннее. «Когда я потерял тебя, я понял, что любить недостаточно. Точнее, любить — это больше, чем сказать, что любишь… Ааайщ, я так пьян, прости. Я ходил ещё сегодня в HYBE и сказал, что мы вместе. Точнее, чтобы они были готовы. Я не хочу, чтобы ты чувствовала, что рядом со мной опасно». И следом — ссылка на пост. Я открыла. Селфи: он сидит в гостиной, волосы заколоты моей заколкой — той самой, чёрной, которую я потеряла. Подпись: 🖤  Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри всё переворачивается. «Он пошёл в HYBE. Что он там наговорил? Он все это время носил эту заколку?» Я набрала ответ — коротко, без эмоций, потому что если бы позволила себе эмоции, то просто разревелась бы в пасту. «Пожалуйста, поспи и протрезвей». И отправила фото — то самое, с набережной. Где он смеётся, а я закрываю лицо рукой. Он ответил через минуту: «Я рад, что ты не удалила это фото». Утром я проснулась и первым делом проверила телефон. Никаких новых сообщений. Наверное, он ещё спал. Или протрезвел и пожалел о сказанном. Или... Я лежала и смотрела в потолок. Его слова крутились в голове: «Я ходил в HYBE и сказал, что мы вместе». «Я не хочу, чтобы ты чувствовала, что рядом со мной опасно». «Я только учусь быть смелым». Я хотела верить. Я правда хотела. Но я только вернулась. Я только наладила свою жизнь — магазин, виза, работа, Юна. Я не хотела снова проходить через всё это: хейт, страх, давление, нападение. Я не хотела снова сблизиться и потерять. Но я также не могла перестать думать о нём. О том, как он похудел. О том, как дрожали его руки в коридоре. О том, какой он человек и как я за него волнуюсь.  Я взяла телефон и написала Юне: «Ты можешь попросить Юнги отвезти Чимину поесть? Он не ест нормально. Я волнуюсь». Юна ответила через минуту: «Ты серьёзно? Ты просишь меня попросить Юнги отвезти еду твоему бывшему?» Я: «Пожалуйста». Она: «Ладно. Но ты мне должна». Через несколько часов я написала Чимину — коротко, без приветствия: «Поешь, пожалуйста». Он ответил днём: «Спасибо за еду. Шуга-хён сказал, что ты волновалась». Я смотрела на сообщение и не знала, что ответить. Потом набрала: «Слушай, да, я волнуюсь. Ешь, пожалуйста, и заботься о себе. Я уже говорила тебе: мне страшно, что нас снова увидят. Я только наладила свою жизнь. И как бы я ни скучала, это ничего не меняет». Он не ответил сразу.  К вечеру мы с Юной засели за дораму. Я — в домашних розовых трениках и топе, с газировкой и чипсами. Юна — в своей дурацкой плюшевой пижаме и с коробкой мармелада. На экране как раз был момент, где герой признавался героине под дождём, и мы обе замерли, забыв про мармелад и чипсы. — Вот это я понимаю, — прошептала Юна. — Мокрый, красивый, говорит, что ждал её десять лет. Идеально. — Он мокрый, потому что дождь. И десять лет ждать — это не романтично, это сталкерство. — Ты ничего не понимаешь в любви. Я закатила глаза и потянулась за телефоном — просто проверить время. Экран светился от уведомлений. Десятки, сотни. Отметки, сообщения. Ссылки на Dispatch. Комментарии взорвались: от "ты предал нас" до "я плачу от счастья".» Кто-то защищал меня, кто-то требовал моего исчезновения. Я видела слова "охотница" и "вдохновение" в одном комментарии. Это было странно. Я открыла его инстаграм.  Фото с набережной — наше селфи. С подписью «Shadows of Seoul🧛‍♀️🧛». Он выложил его. Публично. На свой официальный аккаунт. Я смотрела на этот снимок, на эти вампирские эмодзи и испугалась так сильно, что кое как проглотила нервный комок в горле. «Зачем?» Уши загорели от гнева, адреналин зашкаливал. Чувства смешались: страх, обида, непонимание, ощущение ловушки, и где-то глубоко даже радость и облегчение. Злость и гнев на него заглушали остальные. Но я сидела неподвижно.  — Юна. — М? — Посмотри. Она взяла телефон, посмотрела, и её лицо изменилось — от шока до непонимания и обратно. — Он реально это сделал? — прошептала она. — Вот так просто взял и выложил? — Выходит, что да. — Пиздец. Я не ответила. Внутри всё кипело — злость, страх, непонимание. Я вскочила с дивана, схватила толстовку, прыгнула в шлепки. Юна вскочила с дивана и смотрела на меня, открыв рот. — Ты куда? — К нему. — Прям щас?! — Мне похуй! Я выбежала из квартиры, схватив ключи от её розового Jeep и через минуту уже выезжала со двора. Колёса взвизгнули на повороте. Я сжимала руль так, что побелели костяшки на руках. «Как блять так можно делать? Зачем я вообще отправила ему эту фотку? Я же говорила, что не готова!» Я набрала его номер, нажала вызов. Гудок, второй. — Открой въезд на парковку, — бросила я, как только он ответил. — Я сейчас приеду. Он не успел ничего сказать — я сбросила. Через двадцать минут я уже поднималась на его этаж. Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Я не знала, что скажу. Знала только, что должна злюсь на него. Дверь открылась, и я влетела на порог, сдёргивая капюшон с головы. — Мичосо?!, — крикнула я, оттолкнув его в грудь вглубь квартиры.  Чимин отскочил на шаг назад в прихожей — босой, в домашних штанах и белой футболке. Волосы растрёпаны, глаза огромные. Он явно не ожидал меня. Вообще. Тем более в розовых трениках. — Подожди, я... — Блять!, — я села на корточки. Встала.  — Как ты мог? Как ты мог выложить это, не оставив мне выбора?! — Я переминалась с ноги на ногу, убирая волосы назад, и чувствовала, как адреналин пульсирует в висках.  — Я вижу, что ты злишься. — Он стоял неподвижно, не пытаясь оправдываться. — Но выслушай меня... — Я тебе говорила, что не готова!, — Я шагнула к нему, и он чуть отступил — не от страха, а от уважения к моей ярости. — Я только начала всё заново! Я... — Разуйся сначала, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни вызова — только осторожность. Я замерла. Посмотрела на него. Потом на свои тапки. Потом снова на него. — Разуться? Я щас разуюсь. Я сдёрнула один тапок и запустила в него. Он увернулся — легко, — и тапок врезался в стену за его спиной. — Мелкий придурок! — Я сдёрнула второй тапок и пошла на него. — Мне вообще так похуй, что ты Пак Чимин! Я тебя реально щас задушу! Он отступал — сначала в гостиную, потом за кухонный остров, — а я наступала, босая, в розовых трениках, с растрёпанными волосами. Он остановился по другую сторону острова, и я замерла напротив, тяжело дыша. — Успокоилась? — спросил он. Его голос был мягким, но в глазах плясали искры — не страх, а что-то другое. Он смотрел на меня — растрёпанную, злую, в этих невозможных розовых штанах, — и будто пытался скрыть улыбку. — Я понимаю, что ты злишься, — начал он осторожно и уже без тени улыбки. — Ты имеешь полное право. Но я больше не буду прятаться. Я больше не буду делать вид, что тебя не существует. Я понимаю риски. Я готов нести ответственность. За всё. За нас. Я не буду прятать человека, которого люблю. Я смотрела на него исподлобья. Дыхание всё ещё было сбитым, но злость понемногу отступала, оставляя место бессилию перед неизвестностью. — Можно я налью тебе воды? — спросил он, всё ещё стоя по ту сторону острова. Я кивнула. Он налил стакан, и протянул мне через остров. Я взяла, сделала глоток, поставила стакан на столешницу. Отошла на пару шагов, поправляя волосы назад. Его взгляд скользнул вниз, на мои штаны, и он вдруг фыркнул, пытаясь скрыть улыбку. — Что? — резко спросила я. — Ничего. — Что?! — Просто... розовые. — А, дома хожу в розовом да. Не спрашивай, — отмахнувшись бросила я. Я растянула молнию, стянула худи и бросила на диван — стало невыносимо жарко, слишком жарко для этого разговора.  Он отвернулся. Резко. Слишком резко. — Что ты говорил в компании? У тебя есть какой то план?, — продолжила я разговор.  — Ничего особенного не говорил, но в этот раз я говорил. — Его голос стал ниже, глубже. Он смотрел в стену, не оборачиваясь. — Чимин?, — я подошла ближе и облокотилась обеими ладонями на столешницу, — Какой план?, — повторила я.  Он развернулся ко мне, выдохнув. Провел рукой по волосам и уверенно, но с нотой волнения ответил:  — Ты не обязана знать всё сразу. Ты не обязана планировать каждый шаг. Можно положиться друг на друга. Я не сделал лишнего, я сделал то, что нужно и я знаю последствия.  Я смотрела на него и не могла поверить: он, который всегда действовал импульсивно, и я, которая всегда всё планировала, — мы оба учились. Он — думать о последствиях. Я — отпускать контроль. Он не двигался и тяжело дышал. В его глазах стояли слёзы — не от слабости, а от переизбытка всего. Он будто ждал отвечу ли я тем же, чувствую ли я тоже самое.  Я сдерживалось до последнего, как обычно, как будто держала себя за горло. И в один момент ослабила хватку. Расслабила плечи. Глаза наполнились до краев за секунду и слезы полились по щекам. Мы стояли по разные стороны кухонного острова и смотрели друг на друга — заплаканные, уставшие. Он обошёл остров — медленно, давая мне возможность отступить. Я не отступила. А я через секунду подошла в плотную и крепко обняла его, уткнувшись в шею. Закрыла глаза и вдохнула его запах — гель для душа, стиральный порошок и что-то ещё, что было просто им. Как же до жути я скучала.  И я больше не смогла сдерживать громкие слезы. Впервые не наедине с собой я позволила себе плакать громко.  Он выдохнул — длинно, прерывисто, будто всё это время держал дыхание. Его пальцы сжались на ткани моих домашних штанов — сначала осторожно, потом крепче. Он прижал меня к себе второй рукой, обхватив спину, касаясь пальцами у основания шеи и уткнулся лицом в мои волосы. Я почувствовала, как крепко он меня держит. Закрыла глаза и позволила себе почувствовать эту слабость. Не как поражение, а как разрешение. Разрешение быть маленькой девочкой, которая не знает, что делать дальше, и не должна знать. Разрешение не контролировать каждую секунду своей жизни. Разрешение просто быть.  Он дышал, он ждал, пока я успокоюсь.  Я провела ладонями по его спине, ощущая, как напряжённые мышцы под тонкой футболкой постепенно расслабляются под моими прикосновениями. Мы не говорили. Он гладил мои волосы, пропуская пряди сквозь пальцы. Я стояла, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, и чувствовала, как его сердце колотится где-то у моего виска. Он наклонился и прижался губами к моему лбу — не поцелуй, просто прикосновение, долгое и тёплое. Мои пальцы скользнули вверх, к его затылку, зарываясь в растрёпанные волосы. Он чуть отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Его зрачки были огромными, ресницы мокрыми. Я подалась вперёд и прижалась губами к его губам. Тихо. Как будто так можно исцелить другого и исцелиться самому. 

***

Он ответил сразу — не глубоко, не жадно, а осторожно. Мы будто пробовали, не сломается ли что-то от прикосновения. Его руки лежали на моей талии — тёплые, неподвижные. Но когда я приоткрыла губы и чуть подалась ближе, его пальцы впились в ткань моих домашних штанов. Сначала осторожно. Потом крепче. Он отстранился на секунду — ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. На секунду перевел взгляд на топ, потом снова на меня. — Мы не виделись два месяца. Этот твой топ ещё. Я не могу... тормоза отказывают. — Я не прошу тебя тормозить.  Он выдохнул и уже потянулся ко мне, но вдруг замер. Нахмурился. Отвёл взгляд в сторону, потом снова на меня — уже с другим выражением. Более смущённым. — Подожди. Мне нужно найти... — Он кивнул куда-то в сторону спальни и потёр шею ладонью. — Ну... чтобы не как в прошлый раз. Когда мы об этом не подумали. В прошлый раз мы действительно не думали. А потом он видимо прокручивал в голове все возможные сценарии.  — Я на таблетках, — ответила я, проводя пальцами по его затылку. — Так что можешь не искать. Он выдохнул неловко, с облегчением и его лицо снова оказалось близко. Его дыхание было горячим на моих губах, с привкусом сладкой газировки. И в следующую секунду его руки сжались на моих бёдрах. Он приподнял меня и усадил на кухонный остров, вставая между разведённых коленей. Холодный камень под моими ногами — и его горячие ладони, скользнувшие под мой топ. Его рот накрыл мой — на этот раз без осторожности. Глубоко, жадно, с тем самым голодом, который копился два месяца. Мои пальцы запутались в его волосах, стягивая резинку. Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня к себе так сильно, что я почувствовала, как бьётся его сердце — быстро, громко, отчаянно. Я отстранилась на миллиметр с улыбкой, чтобы посмотреть на него. Казалось, что весь мир за пределами этой кухни перестал существовать.  — Я так скучал, — прошептал он. Голос был хриплым, сломанным. — Я тоже, — ответила я, касаясь пальцами его щеки. Я снова поцеловала его — на этот раз жёстче, требовательнее. Он ответил тем же. Затем провела ладонями по его груди, чувствуя, как мышцы напрягаются под тонкой тканью футболки. Я потянула ткань вверх, и он помог мне стянуть её через голову. Я бросила футболку на пол. Мои пальцы коснулись его кожи, скользнули по груди, по животу — впервые за два месяца. Мой топ пошел следом, быстрыми равными движениями его рук.  Он подхватил меня на руки, и я обвила ногами его талию, чувствуя, как он несёт меня через гостиную. По пути он споткнулся о свою футболку, которую я бросила на пол за секунду до этого, и я засмеялась — коротко, с облегчением. — Чего? — спросил он, не останавливаясь. — Ничего, — я прижалась губами к его шее. — Ты торопишься. — Я ждал два месяца, — ответил он, и в его голосе я услышала улыбку. — Ты не представляешь, как я ждал. В спальне он опустил меня на кровать медленно, будто я была хрупкой. Я потянула его за собой, и он навис надо мной, опираясь на локти. Сейчас я видела его уставшие, но горящие глаза, острые скулы, приоткрытый рот. И это сводило меня с ума. Я провела большим пальцем по его нижней губе.  Он выдохнул — длинно, прерывисто — и поцеловал меня глубоко, жадно. Затем также в шею. Я почувствовала, как его язык коснулся пульса на шее. Затем его губы скользнули к ключице, и я запрокинула голову, чувствуя, как по телу разливается тепло. Его пальцы сжимали мои ребра и опускались все ниже.  Его губы коснулись моей груди, и я выдохнула, запуская пальцы в его волосы. Каждое прикосновение было как разряд током. Он будто помнил каждую линию моего тела.  Он притянул мои бедра ближе, в плотную к своим и я почувствовала это твердое напряжение. Он сжал край моих штанов, и я приподняла бёдра, помогая ему стянуть их вместе с бельём. Его пальцы скользили по внутренней стороне бедра, коснулись меня в самом чувствительном месте, и я выдохнула, чувствуя, как по телу разливается волна тепла. Я потянула его за резинку штанов, и он помог мне стянуть их. Я провела ладонями по его груди, по животу, сжимая пальцами его бёдра. Все его тело дрожало от моих прикосновений, которые становились все грубее. Все смешалось — нежность, грубость, страсть, благоговение, агрессия. Все становилось каким-то сакральным моментом.  Он прижался ко мне, и я ощутила, как его дыхание становится еще более прерывистым, а поцелуи сбивчивыми. Он резко вошёл в меня, я вскрикнула и с силой схватила его волосы на затылке. — Тщщщ, я знаю знаю, прости, — прошептал он чуть касаясь губами моих губ. — Я не смог, не сдержался.  Я услышала его стон — сломанный, отчаянный, — и он замер на секунду, давая мне привыкнуть. Я не ответила — просто притянула его ближе, закидывая ногу выше на его бедро. Он вошёл до конца, и я услышала влажный звук наших тел — тихий, но оглушительный в тишине спальни. Он начал двигаться — сначала медленно, почти мучительно. Его пальцы сжимали моё бедро, приподнимая его выше, меняя угол. Каждый толчок отдавался эхом в позвоночнике. Я запрокинула голову, и он тут же припал губами к моему горлу, проводя языком от ключицы до подбородка. Он ускорился. Его бёдра двигались ритмично, глубоко, и я чувствовала, как внутри всё скручивается в тугую спираль. В воздухе пахло нами — возбуждением, его гелем для душа, смешанным с моим парфюмом. Я вцеплялась то ногтями в его спину, оставляя красные дорожки, то в простыни.  Я чувствовала, как его тело напрягается, как он отдаёт себя без остатка.  — Чимин... — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он понял. Его пальцы скользнули между нашими телами, касаясь меня в самом чувствительном месте. Я вскрикнула, чувствуя, как его пальцы двигаются в такт его движениям.  Напряжение нарастало, внутри все сжималось и он ускорился до предела. Моё тело дрожало, пальцы впивались в его плечи, и я чувствовала, как он смотрит на меня — на моё лицо, на то, как я дышу, как мои глаза закрываются от удовольствия. Он не останавливался. Он двигался жёстче, быстрее, и я чувствовала, как он приближается к грани. Его пальцы всё ещё касались меня, продлевая удовольствие.  Он уткнулся лицом в мою шею и я ощутила тепло внутри себя, услышала его низкий стон. Как его тело задрожало, а пальцы сжали мое бедро до боли. Он рухнул на меня, стараясь удержаться на руках.  Мы лежали, тяжело дыша, чувствуя, как пульс постепенно успокаивается. Его голова лежала на моей груди, я гладила его по волосам, чувствуя, как он слушает моё сердцебиение. Мне отчаянно хотелось сказать, как я люблю его. В голове крутились мысли:  «Просто скажи. Какое странное слово. Это же надо сказать ещё и на корейском. Саранхэ… саран.. да бля» Он первым нарушил тишину. Приподнялся на локте, заглянул мне в лицо и провёл большим пальцем по моей скуле. — А сейчас скажешь мне? — М?,— удивлено спросила я. — Ты знаешь, — с лёгкой усмешкой, заявил он. Я заулыбалась, но оттолкнула его ладошкой в лицо.  — Ты не можешь такое выпрашивать!, — воскликнула я. И он упал на подушку.  Он накрыл меня одеялом и забрался сверху, обхватывая как большую подушку.  — Мне всё можно! Хочешь пить? Или есть?  — Дааа, умру сейчас от жажды. И пижамы где?, — буркнула я из под одеяла.  Он встал с кровати и достал из комода наши парные голубые пижамы. Оделся и потопал на кухню, я натягивая одну штанину крикнула ему в след: — Чиминаааа! — Ааа?, — раздался голос из кухни.  — Саранхэ!, — крикнула я из спальни.  Через секунду послышались шаги бегом. Он залетел в комнату и снес меня с ног на кровать с диким смехом. Я чувствовала облегчение и истинную силу этого слова. Мы валялись, переплетённые, в этих дурацких голубых пижамах, и никак не могли отдышаться от смеха. Он целовал мои веки, мои скулы, мои пальцы — все, до чего мог дотянуться. — Ещё раз, — потребовал он. — Саранхэ, — прошептала я ему на ухо. И почувствовала как он разливается в довольной улыбке.  — Еще!, — резко выдохнул он мне в шею.  — Анийа!! Всё, хватит. Я хочу в душ. Через полчаса мы уже стояли на кухне в пижамах и с мокрыми волосами в поисках еды.  — Я сварю рамён. У меня есть кимчи, яйца и... В дверь позвонили. Мы замерли, глядя друг на друга. С его волос всё ещё капала вода на плечи. — Ты кого-то ждёшь? — спросила я. — Нет. А ты? — Я вообще-то здесь не живу. Звонок повторился — длиннее, настойчивее. Чимин пошёл открывать, на ходу вытирая волосы полотенцем. Я выглянула из кухни, и в следующую секунду в прихожую влетела Юна. За ней, чуть медленнее, зашёл Юнги — с пакетом мандаринов в одной руке и с таким выражением лица, будто это был самый обычный вечер в его жизни. — Ты! — Юна ткнула в меня пальцем. — Ты не брала трубку! Два часа! Я думала, тебя убили! Или что ты убила его! Или что вы оба... Она осеклась, потому что Чимин стоял — в голубой пижаме с облачками. Юна перевела взгляд с него на меня — я стояла в такой же. Открыла рот. Закрыла. — У вас парные пижамы? — выдохнула она. — Парные. Пижамы. С облачками. — Вообще-то, — начала я, но Юна уже не слушала. Она повернулась к Юнги, который стоял с абсолютно невозмутимым лицом, и драматично взмахнула рукой. — Ты видишь это? Они в парных пижамах. Они тут... — она сделала неопределённый жест, — а я там с ума схожу! Пиздец! — Я же говорил, что всё в порядке, — спокойно заметил Юнги. — Откуда ты знал?! — Чимин не брал трубку. Ты сказала, что Кира не брала трубку. Значит, они вместе. Логично. — Логично?! — Юна всплеснула руками. — Это не логично, это... это... — она снова посмотрела на нас, на наши пижамы, и вдруг расхохоталась. — Господи, вы ебанутые. — Вообще-то, — снова начала я. — Ты! — она ткнула в Чимина. — Ты хоть представляешь, что она ради тебя сделала? Она заставила меня просить Юнги отвезти тебе еду! Она психанула и поехала к тебе в розовых трениках! Она... — Юна, — перебила я, но было поздно. Чимин уже улыбался той улыбкой, от которой у меня всегда подгибались колени. — Розовые треники? — переспросил он. — Те, которые сейчас валяются на полу в спальне? — Ты! — я повернулась к нему. — Ты вообще молчи. — Я просто уточняю, — он поднял руки в капитуляции, но улыбка стала ещё шире. Юнги, который всё это время молча стоял с пакетом мандаринов, вдруг сказал: — Может, поедим рамён? Я голодный. Юна посмотрела на него, потом на нас, потом снова на него и вздохнула — глубоко, театрально. — Ладно. Рамён. Но вы мне должны объяснение. Оба. Мы расселись за кухонным островом. Чимин поставил кастрюлю с водой. Юна достала четыре пачки рамёна. Юнги нашёл в холодильнике кимчи, яйца и зелень. Я сидела на стуле, поджав ноги, в этой дурацкой голубой пижаме, и смотрела на них. На Юну, которая ворчала, но уже улыбалась. На Юнги, который молча нарезал зелень — идеально ровными кусочками, как будто это было самым важным делом в мире. На Чимина, который помешивал рамён и иногда бросал на меня короткие взгляды — тёплые, счастливые, немного недоверчивые, будто он всё ещё не верил, что я здесь. — Значит, так, — сказала Юна, когда рамён был готов и мы расселись за столиком в гостиной. — Я хочу знать всё. И не надо этих ваших «мы просто поговорили». Вы не просто поговорили. Вы... — Юна, — перебила я, но она не остановилась. — Вы исчезли на два часа. Ты не брала трубку. Он не брал трубку. А теперь вы в парных пижамах. Я требую подробностей. — Она приехала и запустила в меня тапком, — сказал Чимин, не отрываясь от рамёна. — Что? — Юна уставилась на меня. — Он же фотку выложил ало. Я разозлилась. — И ты запустила в него тапком? — Вообще-то двумя. Первый попал в стену. Второй — почти. Юнги хмыкнул, не поднимая глаз от тарелки. Юна перевела взгляд с меня на Чимина, потом на Юнги, потом снова на меня. — Я даже не знаю, что сказать. — Я серьезно испугался её! — выпучив глаза, бросил Чимин и посмотрел на меня. — Хорошо, что тапки, а не ножи.  Все засмеялись. Я закатила глаза, но улыбка всё равно тронула губы. Под столом он нежно сжал мое колено и оставил руку на нём, поглаживая большим пальцем.  — Ладно, — вздохнула Юна. — Рамён вкусный. Где тут туалет?  Я указала направление и Юна отошла. Я повернулась к Юнги.  — Юнги-щи, — начала я резко. — Такой вопрос, ты безумно богатый человек.  Он посмотрел на меня с удивлением. Чимин тоже немного нахмурил брови, будто вопрос слишком личный.  — И ты поздно вечером приехал за бесплатными мандаринами?, — добавила я.  Чимин засмеялся с лапшой во рту, хлопая в ладоши.  — Чо смеемся?, — подходя к столику, спросила Юна.  Юнги смущаясь, улыбался и продолжал делать вид, что не нужно отвечать на вопрос. Продолжал есть как ни в чем не бывало.  Мы ели рамён, пили газировку, говорили о чём-то неважном. Юна рассказывала про магазин, как они спелись с Исо, про то, что на следующей неделе приходит новая поставка из Японии. Юнги иногда вставлял короткие комментарии — и они всегда были в точку. Учил Юну сколько точно нужно положить кимчи к лапше, чтобы было вкусно. Она внимательно его слушала, как-будто это самая важная информация. Чимин сидел рядом со мной, иногда касался моего колена под столом, будто проверяя, что я тут и говоря мне, что он здесь со мной. Параллельно рассказывал нам про все истории, которые у них были с Юнги и другими мемберами.  Я просто смотрела на то, как он смеётся, как его глаза сужаются в полумесяцы, как он машет палочками в воздухе, почти проливая суп. Он наклонился над тарелкой, и мокрая прядь упала ему на лицо — волосы всё ещё не высохли после душа. Я машинально протянула руку, заправила прядь ему за ухо и провела пальцами по виску. Краем глаза заметила, как Юна толкнула Юнги локтём. Я смотрела на них — на сестру, которая стала мне опорой, на Юнги, который забирал засохшие мандарины и флиртовал так тонко, но все равно заметно, на Чимина, который наконец-то перестал бояться самого себя. И думала: я не хочу контролировать этот момент. Вот оно. То самое чувство дома. ➖➖➖ Спасибо, что дочитали 💜