Часть 2. Фальшивый антракт

«Богатство — это не отсутствие бед, это способность выбирать, от каких страданий откупиться, а какие оставить себе».

Утро в училище началось странно. Тэхен переступил порог и замер. В вестибюле было непривычно светло — кто-то повесил белые шары под потолком, они мерцали, как искусственные облака. На стене появился баннер с надписью «Добро пожаловать!», хотя никакого праздника в календаре не значилось. Студенты сновали туда-сюда с озабоченными лицами, преподаватели в парадных костюмах перешёптывались у лестницы, а охранник, который обычно дремал в своей будке, стоял вытянувшись, будто на параде. — Что за цирк? — пробормотал Тэхен, снимая пальто. К нему тут же подскочил Хёнджун — одногруппник с вечно взъерошенными волосами и вечно открытым ртом. — Ты не слышал? Сегодня в актовом зале будет выступать наш новый спонсор! Тот самый, о котором все говорят. — Хёнджун говорил быстро, глотая окончания. — Ректор сказал, что явка обязательна для всех. Будут речи, потом фуршет. Тэхен повесил пальто в шкаф, достал сменную обувь. — И всё это ради какого-то Чон Чонгука? — спросил он, не оборачиваясь. — Не какого-то! Ты вообще знаешь, кто это? — Богатый дядя, у которого много денег и мало совести, — ответил Тэхен ровно. Он сунул ноги в стоптанные туфли, зашнуровал. — У нас каждый спонсор такой. Ему понравилось наше училище, он вложил деньги, мы должны теперь ходить с букетами и аплодировать. Хёнджун растерялся, не зная, соглашаться или спорить. — Ну, говорят, он очень влиятельный, — только и выдавил он. — Влиятельный, — повторил Тэхен. Он подошёл к зеркалу, поправил воротник свитера. В отражении — усталое лицо, синяки под глазами. — Может, эти деньги краденные. Может, он на крови их заработал. А мы тут шарики надуваем и делаем вид, что нам не всё равно. Хёнджун открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но передумал и отстал. Тэхен остался один. Он смотрел на белые шары под потолком и чувствовал, как внутри поднимается глухая, тягучая злость. Не на Чон Чонгука — на себя. Потому что знал: через час он войдёт в актовый зал, сядет на одно из скрипучих кресел и будет хлопать, когда нужно хлопать. Потому что иначе — неудобно перед ректором. Потому что спонсоров нельзя обижать. Потому что без спонсоров училище закроется, и тогда все эти годы, все эти гаммы, все бессонные ночи за пианино — коту под хвост. — Господи, какая же это всё ерунда, — прошептал он. Зазвенел звонок. Первая пара отменялась — вместо неё всех звали в актовый зал. Тэхен поправил сумку на плече и пошёл за толпой. Не потому, что хотел. Потому что надо. Актовый зал был уже полон. Студенты толпились у входа, рассаживались, перешёптывались. Сцена была украшена цветами в горшках — теми самыми, что обычно стояли в холле и никому не нужны. У стены пристроили стол с микрофоном. Ректор уже сидел в первом ряду, поправляя галстук. Тэхен протиснулся к дальнему ряду, к самому краю, чтобы скорее сбежать, когда всё закончится. Сел, положил рюкзак на колени. — Ты прав, — шепнул ему Хёнджун, присаживаясь рядом. — Это всё слишком пафосно. — Я не жалуюсь, — ответил Тэхен, глядя на пустую сцену. — Я просто хочу спать. Он не знал, что через несколько минут на эту сцену выйдет человек в чёрном костюме, с татуировкой на правой руке и с таким лицом, которое не забывается. Что он будет говорить о будущем искусства, о поддержке молодых талантов, о важности образования. А сам будет смотреть в зал и не видеть никого. Кроме одного лица. Но Тэхен ещё не знал этого. Он сидел, положив подбородок на рюкзак, и ждал, когда эта комедия закончится. Погас верхний свет, оставив сцену в жёлтом пятне софитов. Ректор поднялся на трибуну, привычно рассыпаясь в любезностях: «дорогие студенты», «уважаемые преподаватели», «огромная честь». Тэхен слушал вполуха, уткнувшись подбородком в рюкзак. Хотелось закрыть глаза и провалиться в сон прямо здесь, под монотонный голос старика. — …и я с огромной радостью приглашаю на сцену господина Чон Чонгука. Жидкие хлопки. Тэхен не хлопал. Он поднял голову из чистого любопытства — посмотреть, как выглядит человек, из-за которого весь этот балаган. Чонгук вышел из-за кулис неторопливо, без той наигранной бодрости, с которой предыдущие спонсоры выскакивали на сцену, размахивая руками и рассыпаясь в улыбках. Он просто вышел. Чёрный костюм, белая рубашка, никакого галстука — пуговица расстёгнута, воротник слегка оттопырен. Татуировка на правой руке выглядывала из-под рукава пиджака. Лицо — спокойное, почти безразличное. Он подошёл к микрофону, встал прямо, положил руки по бокам. Не улыбнулся. — Доброе утро, — сказал он. Голос был низким, ровным, без дрожи и без пафоса. Он не пытался звучать радушно. Он просто говорил. — Я — Чон Чонгук. Ваше училище получило от меня пожертвование. Надеюсь, деньги пойдут на то, на что заявлено. Пауза. В зале стало тихо. Обычно спонсоры рассказывали о своей любви к искусству, о том, как они сами когда-то мечтали стоять у станка или сидеть за пианино. Чонгук не сказал ни слова о любви. — Я не музыкант, — продолжал он. — Я не разбираюсь в том, что вы здесь изучаете. Но я уважаю тех, кто умеет делать что-то лучше, чем я. Поэтому — занимайтесь. Получайте стипендии. Не подведите. Коротко. Сухо. Он не льстил, не заискивал, не пытался понравиться. Ему было плевать, одобрят его студенты или нет. Он дал деньги — и этого было достаточно. Никаких «дорогие друзья», никаких «мы одной крови». Только факты. Тэхен, который ещё минуту назад мечтал сбежать в туалет и просидеть там до конца мероприятия, вдруг поймал себя на том, что слушает. Не потому, что речь была красивой. Она не была красивой. Она была... другой. Честной, что ли. В ней не было фальши, к которой он привык. Ни одного лишнего слова. Ни одной фальшивой улыбки. Чонгук стоял на сцене и не пытался казаться тем, кем не был. Это было странно. Это было почти уважительно. Тэхен смотрел на него и не мог отвести взгляд. Но его лицо оставалось неподвижным — ни удивления, ни интереса, только пустая усталость, которая стала его маской. Он не хотел, чтобы кто-то понял, что его зацепило. Он и сам не понял. Чонгук говорил ещё пару минут — об условиях стипендиальной программы, о том, что никаких личных встреч с ним студенты требовать не должны, что все вопросы через ректорат. Коротко. Жёстко. Закончил фразой «Удачи» и отошёл от микрофона. Ректор тут же подскочил к трибуне, захлопал, заулыбался, затараторил что-то про «глубокую признательность». Зал захлопал — кто-то искренне, кто-то из вежливости. Чонгук стоял на сцене, слушая этот шум, и вдруг его взгляд скользнул по рядам. Он искал что-то — или кого-то. Неосознанно. Просто глаза сами побежали по лицам, по тёмным силуэтам, по бледным пятнам в полумраке. И нашли. Третий ряд, крайнее кресло у прохода. Парень. Тот самый — из ректорской. В темно-синем свитере, с тёмными волосами, падающими на лоб. Он сидел, положив подбородок на рюкзак, и смотрел прямо на Чонгука. Без улыбки. Без хлопков. Просто смотрел. Усталое лицо. Синяки под глазами. Но глаза — живые. И взгляд тяжёлый, колючий, не как у всех. Чонгук задержался на нём на долю секунды дольше, чем следовало. Внутри что-то дёрнулось — непонятное, быстрое, как искра. Он поднял руку к воротнику рубашки, поправил его — механическое движение, которое он делал, когда чувствовал неловкость. А неловкость он не чувствовал никогда. Ректор потянул его за локоть — дальше по плану был фуршет, фото на память. Чонгук перевёл взгляд, кивнул и позволил увести себя за кулисы. А Тэхен так и остался сидеть, глядя на пустую сцену, где только что стоял человек, который говорил правду — или её очень умелое подобие. — Пойдём, — сказал Хёнджун, дёргая его за рукав. — Фуршет. Говорят, канапе будут. — Иди без меня, — ответил Тэхен. Он не пошёл на фуршет. Он вышел в коридор, сел на подоконник, положил голову на холодное стекло и закрыл глаза. Перед ними всё ещё стояло лицо человека в чёрном костюме. Не улыбался. Никому не льстил. Сказал то, что думал. «Странный, — подумал Тэхен. — Очень странный». Но мысль ускользнула, растворилась в усталости, и через минуту он уже почти спал, прислонившись к окну. А за кулисами Чонгук пил чёрный кофе из пластикового стаканчика и слушал ректора, который продолжал благодарить. Кивал, не слушая. В голове засело чужое лицо. Усталое. Красивое. Он сделал глоток. Кофе был отвратительным — растворимый, сладкий, как сироп. Чонгук поставил стаканчик на подоконник и больше к нему не притронулся. Ректор выпроводил Чонгука из актового зала через боковую дверь, чтобы не толкаться среди студентов. Коридор был пустым и тихим — только их шаги по мраморному полу, эхо, да приглушённый гул голосов из-за стен. Ректор шёл чуть впереди, чуть согнувшись, продолжая сыпать благодарностями: — Господин Чон, вы даже не представляете, что значит ваша поддержка для наших студентов. Для многих это единственный шанс продолжить обучение. Мы так признательны, так признательны... Чонгук шёл молча, засунув руки в карманы брюк, и слушал вполуха. Ему хотелось одного — поскорее оказаться на улице, вдохнуть холодного воздуха и уехать. Он терпеть не мог эти церемонии. Деньги дал, речь сказал — чего ещё? Они свернули за угол, и ректор вдруг остановился. — Ах, Ким Тэхен! — воскликнул он, всплеснув руками. У окна, на широком подоконнике, скрестив ноги и положив голову на стекло, сидел тот самый парень. Синий свитер, тёмные волосы, закрытые глаза. Он, кажется, спал. Чонгук тоже остановился. Смотрел, не подавая виду. Ректор подошёл ближе, кашлянул. Тэхен вздрогнул, открыл глаза, моргнул. — Ким Тэхен, вы почему не на фуршете? — голос ректора был строгим, но не злым. Студентам третьего курса делать серьёзные замечания уже глупо — всё равно вырастут и уйдут. — Устал, — коротко ответил Тэхен, спуская ноги с подоконника. Он не встал, просто сидел, свесив ноги, и смотрел на ректора. Потом перевёл взгляд на мужчину в чёрном костюме, стоящего в двух шагах. Ректор засуетился, замахал руками: — Ах да, позвольте представить! Господин Чон, это Ким Тэхен, один из наших самых талантливых студентов. Он каждый год выигрывает конкурсы искусства, играет на пианино — вы бы слышали! Такой тонкий вкус, такая техника... Тэхен слушал этот поток комплиментов с каменным лицом. А потом медленно, одними уголками губ, натянул улыбку — наигранную, дежурную, ту, которую он использовал в кафе, когда клиент оставлял чаевые. В ней не было ни тепла, ни искренности. Только вежливость, доведённая до автоматизма. И он не поздоровался. Не сказал «приятно познакомиться», не кивнул, не протянул руку. Просто сидел и смотрел на Чонгука, а в глазах — усталость и какая-то странная насмешка, будто он знал что-то, чего другие не знали. Ректор замер на полуслове. Бросил на Тэхена быстрый, красноречивый взгляд — тот самый, которым учителя говорят: «Ты вообще понимаешь, кто перед тобой? Сделай что-нибудь, прояви уважение». Тэхен понял. И ответил. — А, — протянул он, чуть склонив голову набок, — господин Чон. Тот самый, с некрадеными деньгами и чистой совестью. Очень приятно. — Голос был ровным, почти сонным, но в нём сквозила едва заметная ирония. — Только не надейтесь, что я сыграю вам на фуршете. Я не нанимался в оркестр. Он даже не улыбнулся после этих слов. Просто замолчал и снова уставился в окно. Ректор побледнел. Открыл рот, чтобы извиниться, что-то объяснить, загладить. Но Чонгук... Чонгук не рассердился. Он смотрел на этого парня — уставшего, дерзкого, с синяками под глазами и с языком, как бритва, — и внутри него шевельнулось что-то, чего он не чувствовал уже очень давно. Любопытство. Чистое, острое, почти болезненное. — Я и не надеялся, — ответил Чонгук. Спокойно, без угрозы. И добавил, глядя прямо в глаза Тэхену: — Твоё лицо я уже видел. В ректорской. Ты даже не посмотрел на меня. Тэхен пожал плечами. — У меня плохое зрение, — соврал он. — И вообще, я слепой на оба глаза, когда хочу спать. Он спрыгнул с подоконника, поправил свитер, забросил рюкзак на плечо. — Извините, я пойду. Готовиться к паре. — Тэхен кивнул ректору, на Чонгука даже не взглянул и пошёл по коридору, не оборачиваясь. Ректор проводил его растерянным взглядом и начал было извиняться: — Господин Чон, простите его, он не выспался, он вообще очень талантливый, просто характер... — Нормально, — перебил Чонгук. — Идите. Я сам выйду. Ректор не посмел спорить. Поклонился и быстро ушёл в сторону фуршета. Чонгук остался стоять в пустом коридоре. Он смотрел в ту сторону, куда ушёл Тэхен. Чёрная фигура свернула за угол и исчезла. «Некраденые деньги, чистая совесть», — повторил про себя Чонгук. Уголок его губ чуть заметно дёрнулся. Не улыбка — так, намёк. Странный парень. Усталый, наглый, и совсем не боится. Чонгук вытащил руки из карманов, достал ключи от байка и медленно пошёл к выходу. В голове было не пусто — впервые за сегодня. Там застрял голос: «Не надейтесь, что я сыграю вам на фуршете». Он вышел на улицу, надел шлем и завёл двигатель. Байк зарычал, и ветер привычно ударил в лицо. Но мысли не улетели. Они остались в этом здании, в этом коридоре, на этом подоконнике. Чонгук выжал газ и уехал в серый день. ——— Он шёл по коридору, не оглядываясь. Ноги несли его к выходу, хотя идти было некуда — до смены в кафе оставалось ещё три часа, а домой возвращаться не хотелось. Юнги наверняка опять пишет музыку, не нужно ему мешать. Тэхен свернул к лестнице, спустился на первый этаж и остановился у большого окна, выходящего на парковку. За стеклом моросил мелкий дождь. Серое небо, серый асфальт, серые машины. И среди этой серости — чёрный байк, который только что завёлся, издав низкий рык, и теперь выруливал со стоянки. На байке сидел человек в чёрном шлеме, в чёрной куртке, с прямой спиной и напряжёнными плечами. Чон Чонгук. Толстосум. Спонсор. Тэхен смотрел, как байк выезжает за ворота, как водитель поворачивает голову, проверяя мёртвую зону — даже шлем не скрывал его уверенных движений. Потом газ, и чёрная точка растворилась в потоке машин. Тэхен усмехнулся — невесело, краем губ. — Вроде серьёзный тип, а гоняет на такой страшной железке, — пробормотал он себе под нос. — Байк, наверное, стоит как моя жизнь за десять лет. Он прислонился лбом к холодному стеклу. Дыхание оставляло на нём мутные пятна. Ему не было дела до этого человека. Никакого. Такие люди не заслуживают внимания — они приходят, бросают деньги, чтобы почувствовать себя важными, и уезжают заниматься своими «очень» важными делами. Встречи, переговоры, контракты. Цифры на счетах, которые растут сами собой, пока другие, такие как Тэхен, считают каждую вону, откладывают на проезд и спят на чужих диванах. Чон дал деньги. Наверное, огромные деньги. Стипендии, ремонт, инструменты. И уехал. А Тэхен остался здесь. В этом сером здании, в этом сером городе, в этой серой жизни, которая высасывает силы по капле. Гнить. Просирать свою жизнь. Двадцать три года, а ничего не сделано. Пианино, чай по утрам, диван, который скрипит. И так будет всегда. Или нет? Он ударил ладонью по стеклу — не больно, просто от бессилия. Стекло даже не задрожало. — Несправедливость современного мира, — сказал он громко. Голос прозвучал глухо в пустом холле. — Одним — всё, другим — ничего. И никакой музыки, которая это исправит. За спиной послышались шаги. Тэхен выпрямился, натянул маску равнодушия. Мимо прошёл охранник, кивнул, ничего не сказал. Тэхен выдохнул, поправил лямку рюкзака и побрёл к выходу. На пороге он остановился, вдохнул холодный воздух с запахом дождя и бензина. Тот самый байк уже уехал. След простыл. — И правильно, — сказал Тэхен вслух. — Скатертью дорога. Он не знал, что Чонгук, проезжая мимо училища, сбросил скорость у светофора и на секунду повернул голову к зданию. Не знал, что тот смотрел на окна и думал о парне в синем свитере, который не захотел пожимать ему руку. Они разъехались в разные стороны, каждый с мыслями, которые не стоило бы иметь. Но мысли уже были. И они никуда не денутся.

***

Чонгук свернул на знакомую улицу и сбросил скорость. Ещё издалека он увидел их — чёрные машины, выстроившиеся в два ряда у входа в «Чёрный куб». Четыре, пять, шесть. С тонированными стёклами, с дорогими номерами, с людьми, которые ждали внутри или снаружи. Чонгук узнал две из них. Остальные были незнакомыми. — Чёрт, — выругался он под нос, глуша двигатель. Он не любил сюрпризов. Не любил, когда его офис превращался в проходной двор. Не любил, когда в его отсутствие здесь появлялись те, кого он не приглашал. Он снял шлем, повесил на руль, прошёл мимо машин, даже не взглянув на них. Охранник у двери открыл рот, чтобы что-то сказать, но Чонгук прошёл мимо, не замедляясь. В холле было тихо. Секретарши за стойкой прижались к мониторам, делая вид, что работают. Чонгук не смотрел на них. Лифт ждал его с открытыми дверями — кто-то нажал кнопку заранее. Это тоже бесило. Он вошёл, нажал на свой этаж. Двери закрылись. Восемь секунд лифт поднимался вверх. Чонгук стоял неподвижно, глядя на своё отражение в зеркальной стене. Глаза — чёрные, тяжёлые. Скулы сжаты. Пальцы правой руки сжаты в кулак, татуированный дракон натянул кожу. Он знал, кто его ждёт. Догадывался. И это не улучшало настроения. Лифт открылся. Коридор был пуст — секретарша Соён, наверное, спряталась или её опять отправили по делам. Чонгук прошёл по мягкому ковру, не слыша своих шагов. Дверь в кабинет была закрыта, но из-за неё доносились приглушённые голоса. Он не постучал. Толкнул дверь и вошёл. В кабинете было четверо. Двое — его люди, которых он знал. Сидели на диване у стены, бледные, напряжённые. Третий — Пэк Чунён — стоял у окна, сложив руки на груди. И четвёртый, незнакомый, сидел в кресле напротив стола, положив ногу на ногу, и улыбался. — Какого хера? — спросил Чонгук. Голос был тихим. Слишком тихим. Никто не ответил. Чонгук закрыл за собой дверь. Щёлкнул замок. Он не смотрел на своих людей — они были не важны. Не смотрел на Пэка — тот сейчас получит своё. Он смотрел на незнакомца. Лет сорок, ухоженный, в сером костюме, с часами, которые стоили как квартира в центре. Улыбка была вежливой, но наглой. — Я задал вопрос, — сказал Чонгук, делая шаг вперёд. — Какого хера вы в моём кабинете без моего ведома? Его шаги были ровными, неторопливыми. Но в каждом шаге читался гнев — тяжёлый, как свинец. Чонгук подошёл к столу, встал за ним, положил руки на спинку кресла. Не сел. Стоял, глядя на всех сверху вниз. Пэк Чунён первым нарушил молчание. — Чонгук-щи, это господин Хан из… — Мне плевать, кто он, — перебил Чонгук. Голос стал ещё тише. — Я не спрашиваю, кто он. Я спрашиваю, почему он здесь. В моём кабинете. Без моего разрешения. Он перевёл взгляд на незнакомца. Тот перестал улыбаться. — Встреча была согласована с вашим человеком, — кивнул он в сторону Пэка. — Мой человек не имеет права согласовывать встречи в моём кабинете без меня, — Чонгук не повышал голоса. Он говорил ровно, но в этой ровности была сталь. — Тем более с теми, кого я не знаю. Он медленно обошёл стол, сел в кресло. Положил руки на подлокотники. Посмотрел на Пэка. — Ты. Выйди. Жди в коридоре. Пэк хотел что-то сказать, но передумал. Встал, вышел. Дверь закрылась. Чонгук перевёл взгляд на своих людей — двоих на диване. — Вы тоже. Вон. Они вышли быстро, почти бегом. В кабинете остались Чонгук и незнакомец. Чонгук не предложил ему сесть удобнее. Не предложил кофе. Смотрел в упор, сжав челюсти. — У тебя есть три минуты, — сказал он. — Расскажи, зачем пришёл. Если я услышу что-то, что мне не понравится, ты выйдешь отсюда не той дверью, которой зашёл. Незнакомец сглотнул. Его самоуверенность дала трещину. — Господин Чон, я пришёл с предложением… — Две минуты сорок пять секунд, — перебил Чонгук. И наклонился вперёд, положив локти на стол. Его глаза не обещали ничего, кроме холода. Он заговорил тихо, вкрадчиво, как человек, который привык продавать воздух и называть это искусством переговоров. Чонгук слушал, сжав челюсти, и с каждой фразой его ноздри раздувались всё шире. — …понимаете, господин Чон, рынок перенасыщен. Ваши текущие партнёры — хорошие люди, но они занимают место. Если мы немного раздвинем границы, уберём несколько мелких игроков, то доля вашей компании вырастет на двадцать процентов. Естественно, без лишнего шума. Есть люди, которые готовы этим заняться. Никаких следов. Просто… исчезнут. Как не бывало. Он не говорил прямо. Он намекал. Обтекаемо, вежливо, с улыбочкой. Но Чонгук понял. Понял с третьего предложения, когда мужик сказал «уберем несколько мелких игроков». Не конкурентов. Не компании. Людей. — Дальше, — процедил Чонгук, хотя внутри уже всё кипело. — Мы уже подготовили список. Три фамилии. Две в Пусане, одна в Инчхоне. Все они — владельцы мелких логистических фирм, которые мешают нашим поставкам. Если они исчезнут, их активы отойдут нам через подставных лиц. Никто не будет искать, потому что некому. У всех троих — долги, проблемы с законом, репутация подмочена. Идеальные кандидаты. Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и положил на стол. Чонгук не взглянул на него. Он смотрел на лицо этого человека — ухоженное, спокойное, с глазами, которые не моргали. — И это, — медленно сказал Чонгук, — ты называешь предложением? — Я называю это возможностью укрепить позиции, — ответил Хан. — Без лишних затрат. Без лишней крови. — Без лишней крови? — переспросил Чонгук. Его голос вдруг стал мягким, почти ласковым. Это было страшнее крика. Он медленно встал из-за стола, обошёл его, остановился напротив Хана. Тот поднял голову, но не встал. Ошибка. — Ты пришёл в мой кабинет, — сказал Чонгук, — без приглашения. Привёл с собой шестерых людей на парковке. Ты говоришь мне об убийствах, как о сделке по продаже риса. Ты кладёшь на мой стол список людей, которых предлагаешь отправить на тот свет, и называешь это «укреплением позиций». Он наклонился, положил руки на подлокотники кресла, в котором сидел Хан, и оказался прямо над ним. Лицо — в двух сантиметрах. — Ты хоть представляешь, кто я, мудак? Хан попытался улыбнуться, но улыбка не вышла. — Я знаю вашу репутацию, господин Чон… — Нет, ты нихера не знаешь. — Чонгук выпрямился, сделал шаг назад и вдруг — бах! — ударил ладонью по столу так, что подскочила ручка и задребезжал стакан с водой. Хан вздрогнул и замолчал. Чонгук стоял над ним, тяжело дыша, сжимая кулаки. Глаза горели ненавистью. — Сделка уже подписана, — заговорил он, чеканя каждое слово. — Деньги переведены. Условия обговорены. И ты приползаешь ко мне сейчас, после того, как всё решено, и начинаешь подсовывать кота в мешке? Ты думал, что я обрадуюсь? Что похлопаю тебя по плечу и скажу: «Ах, какой ты молодец, что решил за меня поубивать людей»? Он с силой пнул ножку стола. Кресло, в котором сидел Хан, дёрнулось. — Я не торгую жизнями, слышишь? — Голос Чонгука стал хриплым, сорванным. — Моя сделка — чистая. Товар, деньги, никаких трупов. А ты пришёл со своим списком. Ты кто такой, чтобы предлагать мне это? Убирайся. — Но, господин Чон… — Я сказал — УБИРАЙСЯ! — Чонгук схватил со стола стакан с водой и швырнул в стену. Стекло разлетелось вдребезги, вода потекла по серой краске. Хан вскочил, побелел, засеменил к двери. На пороге обернулся, хотел что-то сказать, но Чонгук шагнул к нему, и тот вылетел в коридор, даже не закрыв за собой дверь. Тишина. Чонгук стоял посреди кабинета, сжимая кулаки. Дыра в стене от стакана. Вода капает на ковёр. Лист с фамилиями остался лежать на столе. Он подошёл, взял его, прочитал три имени. Обычные корейские фамилии. Ким, Ли, Пак. Кто-то чей-то отец, чей-то сын. Чонгук разорвал лист пополам, потом ещё пополам, потом скомкал и бросил в мусорную корзину. — Пэк! — крикнул он. Дверь открылась. Пэк вошёл, бледный, с опущенными глазами. — Ты знал, — сказал Чонгук. Не вопрос. Утверждение. — Я… — Ты знал, что он придёт с этим. И ты впустил его в мой кабинет. Пэк молчал. Чонгук подошёл к нему вплотную. Взял за воротник пиджака, сжал так, что пальцы побелели. — Слушай меня, Пэк. Я сказал — никаких жертв. Ни одного. Если ты или кто-то ещё из моих людей попытается подсунуть мне мокруху, я лично сделаю так, что ты исчезнешь. И даже твоя семья не найдёт твоего тела. Он отпустил воротник. Пэк отступил на шаг, поправил пиджак, не поднимая глаз. — Убирайся. И чтобы этих машин у моего офиса я больше не видел. Пэк вышел. Дверь закрылась. Чонгук остался один. Он опустился в кресло, провёл рукой по лицу, закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Татуированный дракон на правой руке, казалось, пульсировал в такт крови. Тишина. Только вода капает на ковёр. — Уроды, — прошептал Чонгук. — Уроды, блять. Он сидел так несколько минут, не открывая глаз, пока дыхание не выровнялось. Потом позвонил Соён, велел прислать уборщицу и никого не впускать. До завтра. Встал, взял ключи, вышел из кабинета, даже не взглянув на разбитый стакан.

***

Тэхен почти закончил смену. Руки гудели после семи часов с подносами, ноги болели так, что каждое движение казалось пыткой, глаза слипались — они не переставали хотеть спать с самого утра. Тэхен стоял за барной стойкой, перебирая купюры, складывая их по номиналу, считал выручку. Пальцы двигались механически, память подсказывала цифры, хотя мозг уже отключился. Ещё немного. Ещё десять минут. Потом можно будет уйти, упасть на диван и не вставать до завтра. Он знал, что доведёт себя до изнеможения. Уже довёл. Но лучше так, чем помереть с голоду. Лучше стоять здесь, пахнуть кофе и потом, чем просить деньги у родителей, которые вышвырнули его за дверь. Лучше эта боль в спине, чем чувство, что ты кому-то должен. — Эй, Ким, — раздался голос за спиной. Тэхен не обернулся. По голосу узнал — Джихун. С ним работали уже больше года. Джихун был старше на два года, вечно болтал, вечно лез не в своё дело, но по работе — нормальный. Подносит вовремя, посуду моет. Лучше, чем ничего. — Что? — спросл Тэхен, не прекращая считать. Джихун подошёл ближе, облокотился на стойку, заглянул через плечо. Пахло от него парфюмом и сигаретами. — Та девушка, которая сидела у окна, оставила свой номер. — Он положил на стойку салфетку с аккуратно выведенными цифрами. Тэхен скосил глаза, посмотрел на салфетку, потом снова вернулся к деньгам. — Хорошо, — сказал он без выражения. — Ну чувак, — Джихун не унимался. — Ты видел, какая красотка? Волосы длинные, глаза. И на тебя смотрела весь вечер. Сходи на свидание. — Не интересуюсь, — ответил Тэхен ровно. — Да ладно. Лучше же здесь просирать жизнь? Тэхен не ответил. Он продолжал перебирать купюры, складывая их аккуратными стопками. Тысячи, пятистисячные, десятки тысяч. Бумажки, от которых зависела его жизнь. — Я надеюсь, ты не девственник? — хохотнул Джихун. Он думал, что шутит. Думал, что они друзья и могут такое говорить. Тэхен промолчал. — Или ты из этих? — голос Джихуна чуть изменился. — Пидоров? Рука Тэхена, которая лежала на стопке купюр, замерла. Пальцы перестали двигаться. Он смотрел на деньги, но не видел их. Внутри всё сжалось — холодный тугой комок, который подкатил к горлу. Семнадцать лет. Отец, который смотрит на него с отвращением. Чемодан в прихожей. Дверь, которая закрылась навсегда. Он не обернулся. Не показал, что это задело. — Можешь идти, — сказал Тэхен, и его голос прозвучал тихо, почти спокойно. — Я закрою кассу и магазин. Повисла пауза. Джихун, кажется, понял, что ляпнул лишнее. — Чувак, прости. Я не хотел обидеть. — Всё нормально, — ответил Тэхен. Он взял салфетку с номером, скомкал её и бросил в мусорку под стойкой. Не глядя. Потом продолжил считать деньги. Пальцы больше не дрожали. Джихун постоял ещё несколько секунд, потом развернулся и ушёл в подсобку. Хлопнула дверь. Тэхен остался один. Он досчитал до конца, записал цифры в тетрадь учета, убрал деньги в сейф. Закрыл кассу. Всё на автомате, без единой ошибки — потому что работа никогда не прощает ошибок. Потом выключил свет, проверил, закрыта ли дверь на замок, и вышел на улицу. Ночной Сеул был мокрым после дождя. Фонари отражались в лужах, машины шуршали шинами по асфальту. Тэхен стоял на крыльце, вдохнул холодный воздух, почувствовал, как лёгкие наполняются сыростью и бензином. — Всё нормально, — повторил он вслух. Но это было неправдой. Было больно. Было страшно. Было обидно — до дрожи в пальцах, до комка в горле. Он пошёл домой. Не быстро, не медленно. Просто шёл, глядя под ноги, считая трещины в асфальте, чтобы не думать. Семнадцать лет. Дверь. Чемодан. Пидоров. Он запомнил это слово навсегда. Потому что первый раз услышал его от отца. Потом от одноклассников. Потом от случайных прохожих, которые замечали, что он смотрит на парней чуть дольше, чем надо. А теперь — от коллеги, который просто пошутил. Тэхен остановился у светофора. Красный. Он стоял и смотрел на горящий огонь, пока тот не сменился на зелёный. Пошёл дальше. Квартира встретила его темнотой и тишиной. Юнги, наверное, уже спал — за ширмой не было ни звука. Тэхен не включал свет. Скинул обувь, снял пальто, повесил на вешалку — на этот раз попал. Прошёл к дивану, сел, уронил голову в ладони. Сидел так несколько минут. Дышал. Слушал, как сердце успокаивается. Потом лёг, укрылся старым пледом и закрыл глаза. Перед сном он подумал: «А если бы я ответил? Если бы сказал: "Да, я гей. И что?" Что бы он сделал? Ушёл бы? Пожаловался хозяйке? Уволили бы меня?» Тэхен не знал ответа. И не хотел проверять. Он заснул почти сразу, как только голова коснулась подушки. И во сне ему снилось, что он стоит на сцене, за пианино, и играет что-то красивое. А в зале — пусто. Ни одного человека. Только он, инструмент и тишина. Никто не называет его словом, которое режет глубже ножа.

***

Ночью Чонгук не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок, который в темноте казался бездонным. Шторы были задёрнуты, но где-то далеко, за стеклом, бледный свет уличных фонарей пробивался сквозь щель, оставляя на потолке тонкую полоску. Он смотрел на неё, не моргая, и думал. Думал о том, что его жизнь — это череда выборов, каждый из которых был неправильным. Или правильным — он больше не понимал. В десять лет он хотел быть космонавтом. Серьёзно, по-детски, со всей страстью, на которую способен мальчишка, глядящий в звёздное небо. Он рисовал ракеты в тетрадках, клеил модели из картона, засыпал с мыслью о том, что однажды посмотрит на Землю из иллюминатора. Потом были другие мечты — пожарный, полицейский, ветеринар. Детские, наивные, чистые. В пятнадцать он хотел стать примером. Для родителей. Для учителей. Для всех, кто смотрел на него с надеждой. Он учился на отлично — зубрил, не спал ночами, переписывал сочинения по три раза. Занимался тхэквондо, плаванием, даже ходил на рисование. Учителя его любили — говорили, что у мальчика Чона большое будущее. Он верил. Отец хлопал его по плечу и говорил: «Молодец, сын. Я горжусь тобой». Мать улыбалась, поправляла его воротник перед школой. В двадцать родители погибли. Чонгук закрыл глаза. Каждый раз, когда он думал об этом, внутри поднималась тошнота. Автомобильная авария, сказали тогда. Свидетелей нет. Водитель скрылся. Чонгук не поверил. Никогда не верил. Он знал, чем занимался его отец. Знал про долги, про врагов, про сделки, о которых нельзя говорить вслух. Отец был не святым — никто из них не был святым. Но он был отцом. И его убили. В двадцать два Чонгук создал империю. Ту самую. О которой шепчутся в переходах, которую боятся и ненавидят. Ту, из-за которой погибли его родители. Он не хотел этого. Он клялся себе, лёжа на полу пустой квартиры после похорон, что не пойдёт этой дорогой. Что лучше будет жить в нищете, мыть полы, собирать мусор — что угодно, только не это. Не стать таким, как отец. Не повторить его судьбу. Но нули ударили в голову. Первые большие деньги. Потом ещё. Потом ещё. Они стёрли все рамки морали, размыли границы между «можно» и «нельзя». Оказалось, что нельзя — это просто слово. Оказалось, что за большие деньги можно купить всё — молчание, безопасность, власть. И чужую жизнь — тоже. Хотя он не хотел этого признавать. Теперь он живёт с этим. Живёт с мыслями, что продолжает дело отца. Только чуть по-своему. Надеется, что будет по-другому. Что можно торговать тем, чем нельзя торговать, но при этом не пачкать руки. Что можно быть «чище» в грязном деле. Но когда дело касается нелегальных вещей, исходов других не бывает. Всегда всё заканчивается одинаково. Чонгук открыл глаза. Полоска света на потолке сместилась — прошёл час, а может, два. — Пародия, — прошептал он в темноту. — Пародия собственного отца. Он сел на кровати, опустил ноги на холодный пол. В комнате было тихо. Где-то внизу, в городе, выла сирена — скорая или полиция, не важно. Он встал, прошёл к окну, отдёрнул штору. Сеул спал — миллионы огней, миллионы жизней. Чонгук прислонился лбом к стеклу. Стекло было холодным, почти ледяным. Он стоял так до тех пор, пока небо за окном не начало светлеть — сначала серым, потом бледно-розовым. На рассвете он лёг обратно в кровать, закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. На два часа. А потом зазвонил будильник, и начался новый день.