Часть 3. Невидимая грань.

«Самая опасная ложь — та, которую мы говорим себе, прикрываясь правдой»

Тэхен встал рано. Ничего удивительного — он почти никогда не спал дольше семи, даже если мог. Тело привыкло вставать и идти, даже когда мозг кричал: «Ещё пять минут». Он прошёл на кухню, налил стакан холодной воды из-под крана, выпил залпом, чувствуя, как ледяная жидкость спускается по пищеводу. Душ он принял быстро — в этой квартире горячая вода была роскошью, которую нельзя было тратить впустую. Стоял под слабой струёй, закрыв глаза, и думал. О своей жизни. О том, что двадцать три года, а ничего не сделано. О том, что ночью снился пустой зал, и он играл на пианино, и никто не слушал. Символ? Или просто усталость? Он выключил воду, вытерся жёстким полотенцем. В зеркале — отражение ангела с синяками под глазами. Тэхен провёл пальцами по лицу, разглаживая несуществующие морщины. Когда он вышел из душа, на кухне уже кто-то был. Юнги — в домашней футболке, растрёпанный, сонный — тихо поставил чайник на плиту. Щёлкнула конфорка. Он делал всё беззвучно, как призрак, чтобы не нарушать утреннюю тишину. Тэхен опустился на табурет, поджал под себя ноги. Чайник начал шуметь. — Ты когда на учёбу пойдёшь? — спросил Тэхен, не глядя. Голос низкий, с хрипотцой. — Да делать мне нечего, — ответил Юнги. Уголки его губ чуть приподнялись — не улыбка, так, намёк. Юнги повернулся, прислонился к столешнице, скрестил руки на груди. Взгляд спокойный, почти ленивый. — Вчера на работе… — начал Тэхен и замолчал. Потом выдохнул, заставляя себя говорить: — Джихун спросил, не пидор ли я. Юнги поднял глаза. Ничего не изменилось в его лице — ни тени удивления, ни гнева. Просто смотрел. — И что? — спросил он. — Ну я же пидор, — Тэхен произнёс это слово с горечью, будто пробуя его на вкус и снова находя отвратительным. — И что? — повторил Юнги. Тот же тон, то же спокойствие. Тэхен провёл рукой по волосам, взъерошил их. — Как и что? Он может рассказать всем. Начнут смотреть косо. Перешёптываться. Хозяйка узнает — уволит. В училище… — Ну я же не рассказал, — перебил Юнги. — И не смотрю косо. Тэхен замолчал. Смотрел на свои руки — красивые, тонкие пальцы пианиста, которые дрожали от усталости и нервов. — Ты — это ты, — тихо сказал он. — Ты мой друг. Юнги вздохнул, повернулся к плите, выключил закипевший чайник. Заварил чай — зелёный, как всегда, покрепче. Поставил кружку перед Тэхеном, вторую взял себе. Сел напротив, обхватил кружку ладонями. — Да кому какое дело, Тэхен? — сказал он, глядя прямо в глаза. — Мы живём в двадцать первом веке. Люди должны научиться принимать других такими, какие они есть. А если Джихун боится, что он станет объектом твоего обожания… — Юнги усмехнулся, коротко, уголками губ, — пусть самооценку снизит. Не такой уж он и красавчик. Тэхен смотрел на него несколько секунд. Потом его лицо дрогнуло — медленно, будто нехотя, — и он улыбнулся. Настоящей улыбкой, не той дежурной, которую надевал в кафе. Глаза чуть сузились, морщинки появились у уголков. Красиво. Светло. — Спасибо, — сказал он. — За что? — Юнги сделал глоток чая, поморщился — горячо. — Что ты есть. Юнги отставил кружку, потянулся к пачке сигарет, но не закурил — только покрутил в пальцах. — Сентиментальный дурак, — буркнул он. — Пей чай, остынет. Тэхен послушно взял кружку. Зелёный чай с жасмином — пахло домом. Настоящим домом, не тем, где отец вышвыривает сына на улицу. Они сидели молча несколько минут. Тишина была тёплой, не давящей. — Ты сегодня в училище? — спросил Юнги. — Да. После обеда. У меня одна пара. — А на работу? — Послезавтра. Юнги кивнул, затушил незажжённую сигарету и убрал её обратно в пачку. — Не думай о Джихуне, — сказал он. — Если что — скажи мне. Разберёмся. Тэхен хотел спросить, как именно Юнги собирается разбираться — тот не был сильным или опасным. Но промолчал. Потому что знал: Юнги не бросит. Это главное. Он допил чай, поставил кружку в раковину, пошёл в комнату. Сегодня будет серый день, как вчера. Как завтра. Но внутри стало чуть теплее. Слово «пидор», сказанное Юнги с таким равнодушием, потеряло часть своей силы. «И что?» Ничего. Ничего, если рядом есть кто-то, кому всё равно. Тишину нарушил телефонный звонок. Тэхен, который как раз натягивал футболку, замер. Телефон лежал на столе, вибрировал и звенел противной стандартной мелодией — он никогда не ставил песни на звонки, ему было всё равно. Он глянул на экран. Номер неизвестный, не из контактов. Сбросил. Через три секунды звонок повторился. Тот же номер. — Да боже, — пробормотал Тэхен, взял телефон, провёл пальцем по экрану. — Алло? — Тэхен, здравствуй, это ректор беспокоит. Голос был вежливым, чуть напряжённым — таким он обычно говорил с важными гостями, а не со студентами. Тэхен удивился. Почему номер не запрсан? — Ой… здравствуйте, — ответил Тэхен, невольно выпрямив спину, хотя ректор его не видел. — Я звоню с личного номера, — пояснил ректор. — У меня к тебе есть просьба. Тэхен насторожился. Просьбы от ректора обычно означали проблемы. — Слушаю, — сказал он осторожно. — Сегодня вечером я приглашаю преподавательский состав ближе познакомиться с новым спонсором. Неформальная встреча, фуршет, хотим создать приятную атмосферу, обсудить планы развития. Уже начало не нравиться. Тэхен переложил телефон к другому уху. — Все в училище знают, что ты прекрасно играешь на пианино. — Ректор говорил так, будто делал Тэхену одолжение. — Не мог бы ты сыграть на фоне несколько произведений? Классика, джаз — что хочешь. Хочу создать благоприятную атмосферу. Ну и показать спонсору наш уровень, конечно. Тэхен закрыл глаза. Не нанимался в оркестр. Сказал же вчера этому Чону прямо в лицо, что не будет играть на фуршете. И вот пожалуйста — судьба сделала крутой разворот и ткнула носом в собственные слова. — Я освобожу тебя от сегодняшних пар, — добавил ректор, будто это был щедрый подарок. Тэхен мысленно усмехнулся. Сегодня всего одна пара — консультация по диплому, которую он мог бы перенести и без ректорского позволения. А работы в кафе нет — выходной. Не придумать отмашку, не сослаться на усталость. Только честное «не хочу» — но его никто не спрашивал. Он вздохнул. Сказать «нет» ректору — значит подорвать репутацию, которую он выстраивал слишком долго. Стипендия, хорошее отношение преподавателей, возможность участвовать в конкурсах — всё это держалось на том, что его считали покладистым и талантливым. Не сложным и неудобным. — Хорошо, я буду, — выдавил он из себя. В голосе не было ни капли энтузиазма. Ректор, кажется, не заметил или предпочёл не заметить. — Спасибо, Тэхен. В шесть вечера жду в училище. В актовом зале. Не опаздывай. — Мг, — ответил Тэхен. Ректор повесил трубку. Тэхен убрал телефон в карман, опустился на табурет. Посмотрел на Юнги, который сидел напротив и, кажется, слышал весь разговор — в квартире было тихо, и ректор говорил громко. — Играть на фуршете? — уточнил Юнги, поднимая бровь. — Ага, — Тэхен потёр лицо ладонями. — Для того самого спонсора. Которого все боятся. Который на байке гоняет и говорит, что не разбирается в музыке. — И ты согласился? — А что мне было сказать? «Профессор, я устал и не хочу играть для богатого дяди, потому что он мне не понравился своим лицом»? Юнги пожал плечами. — Звучит как план. Тэхен не улыбнулся. Он встал, подошёл к окну, посмотрел на серое небо. До шести вечера оставалось почти полдня. Можно было бы позаниматься, отдохнуть, но мысли не шли. — Какая разница, — сказал он тихо. — Сыграю. Получу плюс балл к уважению. Он уедет заниматься своими делами, а я останусь здесь. Юнги ничего не ответил. До вечера Тэхен почти не разговаривал. Он перебирал в уме произведения, которые мог бы сыграть — не слишком сложные, не слишком простые. Фоновую музыку никто не слушает всерьёз, но ошибиться нельзя. Не при ректоре. Не при спонсоре. В половине шестого он вышел из дома. Надел тот же серый свитер, чёрное пальто, шапку — Юнги проверил, конечно. Взял с собой ноты, хотя знал, что не будет в них смотреть. Пальцы помнят всё. В училище было тихо. Студенты разошлись, преподаватели ещё не пришли — только уборщица мыла пол в холле. Тэхен прошёл в актовый зал, включил свет. Белые шары всё ещё висели под потолком, поблёскивая целлофаном. Стулья сдвинули к стенам, в центре поставили круглые столики, накрытые белыми скатертями. Пахло цветами и чем-то сладким — видимо, готовили угощение. Пианино стояло на сцене, чёрное, отполированное до блеска. Тэхен подошёл, открыл крышку, провёл пальцами по клавишам. Инструмент был хорошим — дорогим, настроенным. Он сел на стул, поставил ноги на педали, закрыл глаза. Попробовал сыграть несколько аккордов. Звук разлился по пустому залу, чистый и печальный. В полшестого начали подтягиваться преподаватели. Кто-то кивал Тэхену, кто-то не замечал. Ректор появился в 5:50 — в парадном костюме, с начищенными туфлями, с улыбкой, которая не сходила с лица. — Тэхен, — сказал он, подходя к сцене. — Ты уже здесь. Отлично. Играй что-нибудь спокойное, негромкое. Мы просто общаемся, пьём вино, ты создаёшь фон. — Понял, — кивнул Тэхен. Он не сказал, что ненавидит быть фоном. Не сказал, что его музыка достойна большего, чем пустые разговоры о деньгах. Не сказал, что этот вечер — ещё одно напоминание о том, как несправедливо устроен мир. Он просто положил пальцы на клавиши и начал играть. Ректор отошёл встречать гостей. В зал заходили люди. Преподаватели в платьях и костюмах, кто-то с бокалами, кто-то с папками. Гул голосов нарастал. Тэхен играл, не поднимая головы. Шопен. Ноктюрн. Тихий, меланхоличный. Он не смотрел на дверь, когда она открылась в очередной раз. Не видел, как вошёл высокий мужчина в чёрном костюме, как ректор подбежал к нему с распростёртыми объятиями, как все головы повернулись в его сторону. Тэхен играл, закрыв глаза, и мир сузился до клавиш под его пальцами. Чонгук стоял у входа, слушал музыку и искал глазами того, кто её создавал. Он нашёл его через минуту. На сцене. За пианино. Обычная белая футболка, тёмные волосы, тонкие пальцы, которые бегали по клавишам легко и уверенно. Глаза закрыты. Лицо — спокойное, красивое, но не то чтобы ангельское — обычное человеческое лицо человека, который забыл обо всём на свете. Чонгук смотрел. И не мог отвести взгляд. — Господин Чон, проходите, — суетился ректор. — Вот, как я и обещал, наша гордость — Ким Тэхен, играет специально для вас… Чонгук не ответил. Он стоял, не двигаясь, и слушал. И внутри него, где обычно было только холодное стекло, что-то дрогнуло. Не гнев. Не ненависть. Что-то другое — тёплое, опасное, непрошенное. Он не знал, как это называется. Но ему не понравилось. Преподаватели разговаривали о своём. Кто-то обсуждал новый репертуар, кто-то — отпуск, кто-то — повышение цен на коммунальные услуги. Смех был богатым, приглушённым — таким, каким смеются люди, которые знают, что их слышат. Звон посуды казался Тэхену тоже каким-то дорогим — хрустальным, чистым, будто даже ложки в этом училище были из благородных металлов. Он просто играл. Без фальши, без лишних эмоций. Шопен, потом Дебюсси, потом что-то из джаза — он не следил за временем, пальцы бежали по клавишам сами, выбирая то, что подходило под настроение зала. Спокойное, негромкое. Фоновое. Время от времени он чувствовал взгляд. Не ректора — тот смотрел на всех сразу, как пастух на отару. Не преподавателей — те смотрели на еду и друг на друга. Кто-то другой. Тяжёлый, пристальный, почти осязаемый. Тэхен знал, чей это взгляд, но не поднимал головы. Не хотел давать этому человеку удовольствия видеть свои глаза. Он чувствовал себя обезьянкой в цирке от этого взгляда. Или домашним попугаем, которого выставили в клетке напоказ. Смотрите, какой талантливый студент. Играет для вас. Радуйтесь. Он играл, и внутри закипала глухая, бессильная злость. — Господин Чон, — ректор подошёл к спонсору с бокалом белого вина, — я ещё раз хочу вас поблагодарить. Ваши деньги… они сильно помогут студентам, которые любят искусство. Те, у кого нет возможности… — Да, вы это уже говорили, — перебил Чонгук. Голос был ровным, почти равнодушным. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел поверх голов преподавателей. Не на ректора. На сцену. Туда, где серый свитер и тёмные волосы склонились над клавишами. Ректор смутился на секунду, но быстро взял себя в руки. Он привык к таким. Богатые люди любят говорить коротко. — Извините за вопрос, но… — он понизил голос, хотя вокруг было шумно, — почему вы согласились? Не каждый решился бы вкладывать такие суммы в образование. Тем более — в искусство. Это не приносит быстрой прибыли. Чонгук медленно перевёл взгляд на ректора. Посмотрел на его улыбающееся лицо, на залысины, на дорогой галстук, завязанный идеальным узлом. — Доброе дело захотел сделать, — ответил он. И улыбнулся. Коротко, одними уголками губ. Улыбка была холодной, как лёд. Ректор закивал, заулыбался, отошёл, удовлетворённый ответом. А у Чонгука в горле стоял ком. Он смотрел на зал — на этих людей в дорогих платьях и костюмах, которые пили вино и ели канапе, обсуждали свои преподавательские дела и ни о чём не догадывались. На парня за пианино, который играл, опустив голову, и даже не смотрел в его сторону. На белые шары под потолком, которые дурацки поблёскивали в свете люстр. Доброе дело. Он вдруг — только сейчас, в этом зале, под эту музыку, — понял, что отмывать деньги через музыкальное училище — так себе идея. Слишком много людей. Слишком много глаз. Слишком много тех, кто может пострадать без всякой причины. Преподаватели, которые не знают, чьи деньги получают. Студенты, которые подпишут стипендиальные договоры, не подозревая, что бумаги пропитаны чужим дерьмом. Этот парень за пианино — с его красивыми пальцами и усталыми глазами, который сейчас играет, не зная, что его музыка звучит для преступника. Чонгук перевёл взгляд на ректора. Тот уже разговаривал с кем-то из преподавателей, оживлённо жестикулируя. Хороший человек. Искренний. Думает, что спас училище. Не знает, что может погубить его. Если наша сделка всплывёт, если кто-то докопается, если налоговая заинтересуется... Чонгук мысленно выругался. Он не должен был соглашаться. Но деньги уже переведены, договор подписан, процесс запущен. Обратного пути нет — только вперёд, надеясь, что никто не пострадает. Он сжал челюсти. Внутри всё кипело — злость на себя, на Пэка, на этого парня с его честными глазами, который сейчас играет Шопена и не знает, как близко к опасности находится. — Господин Чон? — к нему подошла преподавательница по вокалу, пожилая дама в сиреневом платье. — Мы так рады, что вы выбрали наше училище. Дети очень талантливы… Чонгук кивнул, что-то ответил — он не помнил что. Смотрел мимо неё. На сцену. Тэхен как раз закончил одно произведение, сделал паузу, поднял голову и — на секунду — их взгляды встретились. В глазах парня не было благодарности. Не было страха. Была усталость, раздражение и какое-то странное, почти вызывающее спокойствие. Как будто он говорил: «Вижу тебя. И мне всё равно». Чонгук отвернулся первым. Он взял со стола бокал с водой, сделал глоток, поставил обратно. Вода была тёплой, безвкусной. Понял. Переписываю сцену так, чтобы вопрос «Вы же даже не любите музыку» задал Тэхен. И Чонгук на него ответил. --- Фуршет угасал медленно, как догорающая свеча. Преподаватели расходились по одному, парами, небольшими группками — кто-то смеялся, кто-то уже зевал, прижимая к груди недопитые бокалы. Ректор проводил последних гостей у двери, ещё раз поблагодарил за участие, поклонился, исчез в коридоре. Звук его шагов затих, хлопнула дальняя дверь. Тэхен остался один. Он сидел за пианино, не двигаясь, пока голоса и звон посуды не растворились в тишине. Потом встал, закрыл крышку инструмента, собрал свои ноты — разложил их по папке, проверил, чтобы ничего не забыть. Носки туфель стучали по деревянной сцене — в пустом зале каждый звук казался слишком громким. Он нашёл тряпку, которая лежала на подоконнике, специально для пианино, и начал протирать клавиши. Медленно, аккуратно — стирал отпечатки своих же пальцев. Чёрные и белые пластины, чистая поверхность, никаких следов. Он любил это занятие. В нём была какая-то тихая справедливость: закончил играть — убери за собой. За спиной скрипнула дверь. Тэхен не обернулся. Подумал — уборщица или кто-то из преподавателей забыл сумку. Продолжал тереть клавиши, не ускоряясь. Шаги приближались. Тяжёлые, неторопливые. По полу, по сцене. Стукнулись о деревянную ступеньку. Тэхен поднял голову и увидел краем глаза чёрные брюки, чёрный пиджак, белую рубашку. Чонгук. Который, как на зло, забыл свой дорогой кошелёк — тот самый, из чёрной кожи, который оставил на столике у окна. Тэхен коротко посмотрел на него — лицо, татуировка, тяжёлый взгляд — и вновь опустил глаза к клавишам. Тряпка продолжала скользить по пластинам. Чонгук подошёл медленно, почти неслышно. Остановился в трёх шагах от пианино, засунул руки в карманы брюк. Посмотрел на парня в сером свитере, который нарочито не обращал на него внимания. — Не нанимался в оркестр? — спросил он. Голос низкий, без насмешки — так, констатация факта. Тэхен замер на секунду. Потом короткий взгляд наверх — в глаза Чонгуку — и опять вниз. — Никаких личных встреч, — ответил он спокойно. — Вы сами сказали. На сцене. В своей речи. Чонгук кивнул — будто сам себе, будто признавая его правоту. Не спорил. Просто стоял и смотрел. Тэхен отложил тряпку, сел на стул — не за пианино, а рядом, положив локти на колени. Устал. Очень устал. И не было сил притворяться. — Можно спросить? — Тэхен поднял голову, посмотрел на Чонгука в упор. — Раз уж вы здесь стоите. — Спрашивай. — Вы же даже не любите музыку. — Тэхен сказал это не как обвинение, скорее как наблюдение. — Зачем тогда всё это? Спонсорство, фуршеты, речи? Зачем вам училище? Чонгук не ответил сразу. Он отошёл от пианино к окну, посмотрел на тёмное стекло, в котором отражался зал с белыми шарами. — Не знаю, — сказал он наконец. — Наверное, доброе дело захотел сделать. — Не похоже, — тихо ответил Тэхен. Чонгук усмехнулся — коротко, безрадостно. — Да. Не похоже. Он вернулся к пианино. Сел на стул — туда, где только что сидел Тэхен. Осторожно, будто боялся сломать инструмент своим весом. Тэхен хотел сказать, что посторонним не разрешают, но не сказал. Не его это дело. Чонгук положил руки на клавиши. Неуверенно, почти робко — совсем не так, как он держался на сцене или в переговорах. Его татуированные пальцы, сильные, сбитые, коснулись белых пластин. И он сыграл. Короткую мелодию. Простую, почти детскую — несколько нот, которые складывались в грустный, незамысловатый мотив. Не Шопен, не Дебюсси. Что-то из другого времени, из другой жизни. Тэхен смотрел на его руки. Тонкие пальцы, которым явно не хватало практики, но которые помнили, куда нажимать. Он не показал удивления. Брови чуть приподнялись, но тут же вернулись на место. Внутри кольнуло любопытство, но он спрятал его под маской равнодушия. — Мама играла, — сказал Чонгук, не глядя на Тэхена. — Я подглядывал. Когда она уходила, подходил и повторял. Запоминал. Тэхен молчал. Смотрел на профиль Чонгука — жёсткий, острый, с тяжёлой челюстью. Сейчас, в этом пустом зале, при свете одной лампы, он не казался страшным. Просто человек. Который помнит, как мама играла на пианино. — Больше не играет? — спросил Тэхен тихо. Чонгук убрал руки с клавиш. Положил их на колени. Несколько секунд смотрел на свои пальцы — татуировка, шрамы, сильные, грубые. — Больше нет в живых, — ответил он. Тишина стала густой, как смола. Тэхен опустил голову, уставился в пол. Не знал, что сказать. Слова застревали в горле — не потому, что было страшно, а потому, что нечего было добавить. Чужая боль не лечится «мне жаль». — Простите, — наконец выдавил он. — За что? — Чонгук поднялся со стула. — Ты же не знал. Он отошёл от пианино, поднял с пола свой кошелёк — тот самый, чёрный — и сунул во внутренний карман пиджака. — Я пойду, — сказал он. — Не буду мешать. Тэхен кивнул, но не поднял головы. Чонгук сделал шаг к выходу, потом остановился. Обернулся. — Тэхен — М? — Ты хорошо играешь. Правда. Чонгук не ждал ответа. Вышел из зала, закрыл за собой дверь. Шаги затихли в коридоре. Тэхен остался сидеть на полу, прислонившись к ножке пианино. Смотрел на закрытую дверь долгим взглядом. — Вы тоже, — прошептал он одними губами. — Неплохо играешь. Для такого человека. Он не знал, почему сказал это. Может быть, потому, что в пустом зале можно говорить правду. Даже если тебя никто не слышит.

***

Чонгук вышел в коридор и остановился. Дверь за ним закрылась сама — тяжёлая, обитая кожей, с медной ручкой. Он стоял секунду, глядя на эту дверь, и не понимал, почему не идёт дальше. Кошелёк был в кармане — он забрал его со столика, когда проходил мимо. Всё. Дело сделано. Можно уходить. Но ноги не слушались. В голове застряло: «Вы же даже не любите музыку». Голос парня — усталый, с лёгкой хрипотцой, без страха. Задал вопрос и смотрел прямо в глаза. Не отводил взгляд. Не боялся. Чонгук привык, что люди смотрят в пол, когда говорят с ним. Или в стену. Или куда угодно, только не в глаза. А этот… этот сидел на полу, прислонившись к пианино, и смотрел так, будто Чонгук был не опасным преступником, а просто надоевшей мухой. — Почему ты не боишься? — прошептал Чонгук в пустой коридор. Никто не ответил. Он пошёл к выходу. Шаги гулко отдавались от мраморного пола, от высоких потолков, от портретов старых композиторов, которые смотрели на него с осуждением. Или ему казалось. На улице было холодно. Байк стоял на парковке, чёрный, блестящий под фонарём. Чонгук надел шлем, сел, но не завёл двигатель. Сидел, сжимая руль, и смотрел на освещённые окна училища. Он вспомнил, как сказал: «Мама играла. Я подглядывал». Зачем он это сказал? Этому парню? Чужому, незнакомому. Он никогда никому не рассказывал про мать. Ни Чимину, ни Хосоку. А тут — вырвалось само. Потому что парень спросил. Не о деньгах, не о власти. О музыке. — Идиот, — сказал Чонгук себе под нос. Он завёл двигатель. Байк зарычал — громко, зло. Чонгук выжал газ и вылетел с парковки, даже не оглянувшись. В зеркалах заднего вида училище становилось всё меньше, пока не превратилось в точку. Он гнал по ночному Сеулу быстрее обычного. Ветер свистел в ушах, холод пробирал до костей, но мысли не улетали. Они остались там — в актовом зале, на сцене, на стуле, который был ещё тёплым после этого парня. «Ты хорошо играешь», — сказал он ему. И правда — хорошо. Даже Чонгук, который не разбирался в музыке, понял это. Пальцы бегали по клавишам легко, будто дышали. Лицо было спокойным, почти счастливым. А потом, когда Чонгук уходил, парень сидел на полу, уронив голову, и выглядел таким потерянным, что захотелось вернуться. Чонгук сжал ручку газа сильнее. Он не вернулся. Он доехал до своего пентхауса, поставил байк в гараж, поднялся в лифте. Квартира встретила его темнотой и тишиной. Он не включал свет. Прошёл в спальню, скинул пиджак, рубашку, брюки. Лёг на кровать, глядя в потолок. Закрыл глаза. Перед ними — белая футболка, тонкие пальцы, усталый голос: «Вы же даже не любите музыку». — А ты откуда знаешь? — прошептал Чонгук в темноту. Ответа не было. Он уснул только под утро. И во сне ему снилось, что он сидит за пианино, а рядом кто-то есть. Он не видел лица, но знал, что это тот парень. Они играли вместе — одну мелодию на двоих. Простую, детскую, которую мама играла.

***

Тэхен не хотел выходить. Он стоял у зеркала в квартире Юнги, смотрел на своё отражение и думал, что за два часа можно было бы поспать, или доучить этюд, или просто полежать, глядя в потолок. Но хозяйка позвонила в восемь утра, голос был виноватым, но настойчивым: «Тэхен-и, Джихун заболел, а у нас с утра бронь на столики. Выйди хотя бы на пару часов. Я заплачу вдвойне». Двойная оплата. Эти слова работали безотказно. Тэхен вздохнул, сказал «хорошо» и начал одеваться. — Ты куда? — спросил Юнги из-за ширмы, не открывая глаз. — На работу. Джихун заболел. — А учёба? — После. Только на два часа. Юнги промычал что-то невнятное и перевернулся на другой бок. Тэхен надел чёрные брюки, чёрную футболку, поверх — длинный чёрный фартук кафе. Волосы убрал со лба, но они всё равно падали на глаза. В зеркале — ангел с синяками под глазами. Он усмехнулся своему отражению и вышел. Кафе «Note» встретило его запахом кофе и выпечки. Хозяйка уже суетилась за стойкой, раскладывая круассаны по корзинкам. — Тэхен, слава богу! — всплеснула она руками. — Ты мой спаситель. Сегодня с утра наплыв, а Джихун… ох уж этот Джихун. Я тебе заплачу, не переживай. — Да всё нормально, — ответил Тэхен, завязывая фартук. Он встал за стойку, проверил кассу, расставил меню. Посетители заходили по одному, по двое — обычные утренние гости: сонные офисные работники, мамочки с колясками, пара стариков, которые каждый день заказывали один и тот же чёрный чай. Тэхен работал на автомате — улыбка, «что будете заказывать?», «хорошего дня», «приходите ещё». Руки двигались сами, голос звучал вежливо, но внутри было пусто. Два часа. Всего два часа. В половине десятого он услышал, как звякнул колокольчик над дверью. Вошли трое. Первый — с яркой улыбкой, в клетчатой рубашке, с сумкой через плечо. Второй — спокойный, с мягкими чертами лица, в очках. И третий. Чон Чонгук. Тэхен узнал его сразу. Чёрная футболка, чёрная толстовка накинута сверху, джинсы, татуировка, выглядывающая из-под рукава. Лицо — жёсткое, уставшее, с тенями под глазами. — Чёрт, — выругался Тэхен себе под нос так тихо, что никто не услышал. Он опустил глаза и сделал вид, что протирает стойку. — Какой уютный кофе, — сказал яркий, оглядываясь по сторонам. — Чонгук, ты уверен, что здесь кормят завтраками? Выглядит слишком… душевно для тебя. — Хосок, заткнись и сядь, — ответил Чонгук без злобы. Они сели за столик у окна. Хосок сразу начал изучать меню. Чимин сел напротив, снял очки, протёр их и надел снова. Чонгук сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно. Потом его взгляд скользнул к стойке — и остановился на Тэхене. Ни удивления. Ни тени узнавания, разыгранной на публику. Просто взгляд — тяжёлый, пристальный, который задержался на пару секунд дольше, чем у обычного посетителя. Тэхен чувствовал этот взгляд, даже не поднимая головы. Спина застыла. Он взял меню и подошёл к их столику — не потому, что хотел, а потому что так надо. — Доброе утро, — сказал он ровно, глядя в блокнот. — Что будете заказывать? Хосок поднял голову, посмотрел на Тэхена, и его глаза округлились. — Ого, — вырвалось у него. — Вы здесь работаете? — Да, — ответил Тэхен. — Красиво здесь, — сказал Хосок, но смотрел он не на интерьер. Чимин легонько толкнул его локтем, но Хосок не понял или сделал вид. — Мне капучино, — сказал Чимин, глядя в меню. — И круассан. — Мне тоже капучино, но с ореховым сиропом, — подхватил Хосок. — И ещё блинчики. И яичницу. И сок. — Ты заказываешь на троих? — спросил Чимин. — На себя, — серьёзно ответил Хосок. Тэхен повернулся к Чонгуку. Тот смотрел на него — прямо, без улыбки, без напряжения. Просто смотрел. — Чёрный кофе, — сказал Чонгук. — Двойной. Без сахара. — Понял, — кивнул Тэхен. Он ушёл за стойку, написал заказ, отдал бариста. Сам взял турку и начал готовить кофе для Чонгука отдельно — не из кофемашины. Он делал это не потому, что хотел угодить. Просто чёрный кофе из машины получался кислым. А этот, сваренный вручную, — горьким, плотным, правильным. Пока кофе варился, колокольчик над дверью снова звякнул. Вошли двое мужчин. Лет по тридцать. Один — в светлом пальто, с ухоженной бородкой, второй — в джинсовой куртке, с короткой стрижкой. Они шли близко друг к другу, почти касаясь плечами. Улыбались. Тэхен поднял глаза и сразу понял. По тому, как они смотрели друг на друга. По тому, как один поправил воротник другому. По лёгкости, с которой они сели за столик в углу, сели рядом, а не напротив. Обычные гости. Ничего особенного. Тэхен отвернулся и продолжил варить кофе. Но за столиком у окна что-то изменилось. Чонгук скривился. Его лицо, и без того жёсткое, стало ещё холоднее. Он смотрел на пару так, будто они испортили ему завтрак. — Чон, — тихо сказал Чимин, перехватив его взгляд. — Мы живём в современном мире. — И что? — Чонгук не повысил голос, но в нём появилась сталь. — Теперь всем демонстрировать, что тебя ебут в жопу? Чимин ухмыльнулся — без осуждения, скорее с лёгким удивлением от такой резкости. — Ну знаешь ли, у всех свои вкусы. — Дурка это, а не вкусы, — Чонгук сжал челюсти. — Какой мужчина захочет другого мужика? Он сказал это достаточно громко. Достаточно, чтобы Тэхен услышал. Тэхен стоял у их столика с подносом, на котором стояла чашка чёрного кофе. Он поставил её перед Чонгуком. Медленно, аккуратно, чтобы не расплескать. — Ваш кофе, — сказал он ровно. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Только пальцы, когда он ставил чашку, чуть заметно побелели. Чонгук поднял на него глаза. На секунду их взгляды встретились — и в глазах Тэхена не было ни страха, ни согласия, ни спора. Пустота. Усталая, выжженная пустота. — Спасибо, — сказал Чонгук. Тэхен кивнул и отошёл. Он убрал поднос, вернулся за стойку, взял тряпку и начал протирать и без того чистую поверхность. Руки слегка дрожали. Не от страха. От злости. «Дурка это, а не вкусы», — повторил он про себя слова Чонгука. — «Какой мужчина захочет другого мужика?» Тэхен сжал тряпку так, что побелели костяшки. Он хотел подойти и сказать. Хотел бросить в это надменное лицо: «Я хочу. И ничего дурного во мне нет. Это ты больной, если думаешь, что любовь можно засунуть в рамки». Но он не сказал. Он никогда не говорил. Потому что каждый раз, когда он говорил, его выгоняли. Из дома. Из школы. Из жизни. Тэхен выдохнул, разжал пальцы и пошёл обслуживать других гостей. За столиком у окна Хосок и Чимин молча ели свои завтраки. Чонгук пил кофе — чёрный, горький, правильный. Но его взгляд время от времени возвращался к стойке, к парню в чёрном фартуке, который делал вид, что его не существует. И в этом взгляде не было ненависти. Было что-то другое — тёмное, тягучее, опасное. Чонгук сам не понимал, что это. И не хотел понимать. Он пил кофе — чёрный, горький, правильный. Но вкуса не чувствовал. Взгляд сам тянулся к стойке, к фигуре в чёрном фартуке, к тёмным волосам, которые падали на лоб, к тонким пальцам, перебирающим салфетки. Тэхен не смотрел в его сторону. Делал вид, что занят. Переставлял чашки, протирал стойку, разговаривал с бариста. Всё, лишь бы не встречаться с этими глазами. Чимин отставил чашку с капучино и проследил за взглядом Чонгука. Потом переглянулся с Хосоком. Тот уже давно всё заметил, но молчал, намазывая джем на блинчик. — Чон, — тихо сказал Чимин, — ты прости, но буквально пятнадцать минут назад ты говорил, что парень с парнем — это дурка, а сейчас откровенно пялишься на того официанта. Чонгук медленно, очень медленно, повернул голову к Чимину. Взгляд был тяжёлым, как свинец. — Ты идиот? — голос низкий, спокойный, но в нём уже закипал лёд. — Это один из студентов училища. — И что? — Чимин не отвел глаз. Он не боялся Чонгука — слишком хорошо его знал. — Студент и студент. Че так смотреть то? Или хочешь тоже пойти в студенты? Чонгук сжал челюсть. Пальцы на кружке побелели. — Ты… — Я — что? — Чимин поднял бровь. — Я просто смотрю и делаю выводы. Ты на него смотрел семь раз за последние пять минут. Я считал. — Заткнись, — процедил Чонгук. — Не ори, мы в кафе. Хосок, который до этого жевал блинчик с видом человека, наблюдающего за теннисным матчем, наконец вставил слово: — Вы как кошка с собакой. — Он отложил вилку, посмотрел на Чонгука, потом на Тэхена. — Этот официантик красивый. Уверен, даже Чон со своими стереотипами загляделся. Чонгук резко повернулся к Хосоку. Если на Чимина он смотрел с раздражением, то на Хосока — с холодной угрозой. — Ещё хоть раз я услышу от вас шутку про геев в мой адрес, отвезу в лес и заберу телефоны. Повисла тишина. Хосок перестал жевать. Чимин опустил глаза в чашку. Они знали — Чонгук не шутит. Он мог. Он правда мог отвезти их в лес, оставить без телефонов, и они будут блуждать там несколько часов, пока он не вернётся. Такое уже было однажды. Давно. Но было. — Понял, — тихо сказал Хосок. — Поняли, — добавил Чимин. Чонгук отвернулся к окну. Допил кофе одним глотком, хотя тот был обжигающим. Поставил чашку на блюдце резко, с глухим звоном. За их столиком никто больше не произнёс ни слова. Хосок молча доел блинчики. Чимин допил капучино, отодвинул чашку. Тэхен издалека видел эту сцену. Не слышал слов, но видел жесты, сжатые челюсти, напряжённые плечи. Видел, как Чонгук обернулся к друзьям, и как те сразу сникли. Он не знал, о чём они говорили. И не хотел знать. Через несколько минут все трое встали. Чонгук оставил на столе деньги — сумму, которая покрывала заказ в три раза больше. Хосок хотел возразить, но передумал. Они направились к выходу. У двери Чонгук остановился. Не обернулся. Стоял секунду, глядя на дверную ручку. Потом вышел. Колокольчик звякнул, и дверь закрылась. Тэхен выдохнул. Сам не заметил, что задерживал дыхание. — Ушли? — спросила хозяйка, выглядывая из-за кухонной занавески. — Ушли, — ответил Тэхен. Он подошёл к их столику, убрал посуду. Деньги забрал — отнёс в кассу. Чашка Чонгука была пуста, на дне осталась чёрная кофейная гуща. Тэхен поставил её в мойку, даже не взглянув. Через пятнадцать минут его смена закончилась. Он переоделся, забрал двойную оплату, вышел на улицу. Дождь перестал. Небо было серым, но уже не таким тяжёлым. Тэхен вдохнул холодный воздух и пошёл в училище. Он не оборачивался. Не искал глазами чёрный байк или тяжёлую машину. Ему было всё равно. Совсем всё равно. Совсем.

***

В машине было тихо. «Майбах» бесшумно скользил по утренним улицам, поглощая неровности асфальта, как горячий нож — масло. Чонгук сидел за рулём, сжимая его с такой силой, что кожаные перчатки (он надел их сегодня, хотя обычно не носил) натянулись на костяшках. Взгляд — прямо, на дорогу. Никакой музыки. Никаких разговоров. Чимин и Хосок сидели на заднем сиденье. Они общались взглядом — тот немой диалог, который вырабатывается годами дружбы. Хосок поднял бровь. Чимин чуть заметно кивнул в сторону затылка Чонгука. Хосок прикусил губу — не надо. Чимин нахмурился — надо. Несколько минут они так и сидели, перебрасываясь беззвучными репликами. Город за окнами плыл серой лентой. Светофоры загорались зелёным, пропуская их вперёд. Наконец Чимин не выдержал. — Чон, — позвал он тихо. — М? — голос Чонгука был ровным, почти безразличным. — А твоя смена транспорта… — Чимин подбирал слова осторожно, как сапёр. — Никак не связана с этим официантом? Руль дёрнулся. Совсем чуть-чуть, на долю градуса, но «Майбах» вильнул в полосе. Чонгук мгновенно выровнял траекторию, сжав руль ещё сильнее. В зеркале заднего вида блеснули его глаза — чёрные, опасные. Хосок, не раздумывая, отвесил Чимину лёгкий подзатыльник. — Напомню, — голос Чонгука стал ниже, почти шёпотом, — что машину веду я. И что прекрасно помню дорогу в лес. И куда именно я там сворачиваю. Чимин потёр затылок, но не испугался. Он знал, что Чонгук не тронет — не за такое. Но осадочек остался. — Мы не говорим, что твоё стальное сердце расстаяло от какого-то парня, — мягко сказал Хосок, вступаясь за друга. — Просто хочется немного подробностей. Ты никогда не интересовался студентами. Никогда. А тут — смотришь, как на заворожённый. Чонгук молчал несколько секунд. Дорога тянулась вперёд, серая, бесконечная. За окнами мелькали деревья, дома, люди. Он не видел их. — Он играет на пианино, — сказал он наконец. Голос стал тише, будто он говорил сам с собой. — Так же красиво, как моя мать. Это всё. Это единственное, что меня в нём заинтересовало. Заднее сиденье замерло. Чимин и Хосок переглянулись — уже по-другому, не с намёком, а с удивлением. Чонгук никогда не говорил о матери. Никогда. И уж тем более не сравнивал с ней посторонних. — А когда ты успел послушать его игру? — осторожно спросил Чимин. — Вчера. На встрече с ректором и преподавательским составом. — Чонгук говорил отрывисто, как будто выплёвывал слова. — Он играл на фуршете. Фоновую музыку. Никто не слушал, кроме меня. Хосок хотел сказать что-то про «неужели ты ходил на фуршет?», но передумал. — Ещё вопросы? — спросил Чонгук. В голосе читалось: «закройте тему, пока я не развернулся». Но Чимин не был бы Чимином, если бы остановился. — Зачем тебе спонсорство? — спросил он прямо. Чонгук посмотрел в зеркало заднего вида. Взгляд скрестился с взглядом Чимина. Несколько секунд они смотрели друг на друга — один требовал правды, второй защищал свои стены. — Ради удовольствия, — сказал Чонгук. — Захотел. Чимин не отвел глаз. — То есть никаких грязных дел? — Никаких, — ответил Чонгук. Тишина. Тяжёлая, густая. Хосок опустил голову и стал рассматривать свои кроссовки. Чимин сжал челюсти — он не поверил. Он знал Чонгука слишком хорошо, чтобы поверить в «ради удовольствия». Но спрашивать дальше не стал. Чонгук перевёл взгляд обратно на дорогу. Внутри у него всё кипело. Он только что солгал лучшим друзьям. Солгал про спонсорство. Солгал про «никаких грязных дел». Потому что не мог сказать правду: «Я отмываю деньги через музыкальное училище. Это часть сделки, которая может принести мне свободу или убить». И он солгал про парня. Сказал, что его заинтересовала только игра на пианино. Но это было не всё. Это было далеко не всё. Его заинтересовал взгляд. Усталый, язвительный, без страха. Пальцы, которые бегали по клавишам. Голос, который сказал: «Вы же даже не любите музыку». И то, как он стоял за стойкой кафе — прямой, спокойный, и даже не смотрел в сторону Чонгука. Почему ты не боишься? — снова подумал Чонгук. Он не знал ответа. Но хотел узнать. Машина свернула на знакомую улицу. Впереди показался «Чёрный куб» — серое здание, которое Чонгук называл офисом, а другие называли крепостью. — Высаживаетесь здесь? — спросил Чонгук, останавливаясь у тротуара. — Да, — Чимин открыл дверь, вышел. Хосок за ним. У обочины они замялись. Хосок заглянул в окно водительской двери. — Чонгук? — Что? — Ты сегодня вечером приедешь? Я суп сварю. Ты любишь грибной. Чонгук хотел сказать «нет». Дома ждали бумаги, звонки, Пэк с его вечными отчётами. Но перед глазами всё ещё стояло лицо парня за стойкой. — Приеду, — сказал он. Хосок улыбнулся — тепло, по-настоящему. Чимин кивнул. Они развернулись и пошли к своему дому, оставив Чонгука одного. Он смотрел на их удаляющиеся спины, пока они не скрылись за углом. Потом завёл двигатель (хотя он и не глох, просто стоял в тишине гибрида) и поехал к офису. В голове было не пусто. В голове играла короткая мелодия. Та самая, которую он сыграл вчера на пианино. И чьи-то пальцы, тонкие, красивые, накладывающиеся поверх его. — Идиот, — сказал себе Чонгук. Он въехал на подземную парковку, поставил «Майбах» на место, кинул ключи охраннику и поднялся в кабинет. Соён уже сидела за своим столом, положив перед ним распечатанное расписание. — Доброе утро, господин Чон, — сказала она, как всегда, ровно. — Доброе, — ответил он. Он зашёл в кабинет, сел в кресло, открыл ноутбук. На экране — вчерашняя презентация училища. Фотографии студентов, список достижений, портреты преподавателей. И в конце — приложение с именами стипендиатов. Ким Тэхен. Фортепиано. Третий курс. Чонгук закрыл ноутбук. Взял телефон, открыл поиск. Напечатал: «Ким Тэхен конкурс пианистов». Выдало несколько ссылок. Он не открыл ни одной. Убрал телефон в стол. — Соён! — крикнул он. Дверь открылась. — Да, господин Чон? — Перенеси все встречи на завтра. Сегодня я работаю из дома. Соён не удивилась. Кивнула и вышла. Чонгук остался один. Он сидел в кожаном кресле, смотрел на серое небо за окном и думал о том, что через несколько часов снова поедет в то кафе. Не завтракать. Не за кофе. Просто — чтобы посмотреть. Чтобы убедиться, что ему показалось. Он знал, что не показалось. Но честность перед самим собой была не его сильной стороной.