Часть 4. Что я наделал?

«Иногда, чтобы сохранить себя, приходится разрушать всё, что ты строил. И это называется не слабостью — это называется пределом»

Тэхен сидел на третьей паре и слушал вполуха. Преподаватель по гармонии — худой мужчина с вечно взъерошенными волосами — что-то рассказывал о модуляциях в до-миноре. Тэхен смотрел в ноты, но не видел их. Пальцы беззвучно лежали на парте, повторяя движения, которые должны были записывать главное, но мозг отказывался работать. Перед глазами стояло утро. Кофе. Чёрный, двойной, без сахара. И голос, который он услышал, когда подошёл к столику с подносом: «Какой мужчина захочет другого мужика?» Тэхен сжал ручку так, что она хрустнула. Посмотрел на неё — пластик побелел на сгибе. Он разжал пальцы, положил ручку на парту, выдохнул. Слова Чонгука звучали в голове снова и снова. Не потому, что они были новыми — он слышал такое сотни раз. От отца, от одноклассников, от незнакомцев в интернете. Но каждый раз — как пощёчина. Каждый раз — заново. И особенно обидно — от человека, который с виду казался сдержанным. Спокойным. Почти интеллигентным. Чёрный костюм, дорогие часы, правильная речь. Говорит на сцене о поддержке искусства, уважении к таланту. А внутри — готов во весь голос кричать о своих предрассудках. «Дурка это, а не вкусы.» Тэхен представил, как Чонгук говорит это своим низким, ровным голосом, с каменным лицом. Без тени сомнения. Без намёка на то, что он может быть неправ. — Ким Тэхен? — голос преподавателя прорвался сквозь мысли. Тэхен поднял голову. — Да? — Вы с нами? Я спросил, как вы модулируете из до-минора в ми-бемоль мажор. Тэхен посмотрел на ноты. Ответ пришёл сам собой — пальцы помнили то, что голос мог забыть. — Через уменьшённый септаккорд на второй ступени, — сказал он. — С последующим разрешением в доминанту. Преподаватель кивнул, удовлетворённый, и продолжил лекцию. Тэхен опустил глаза. Адекватный человек не будет осуждать выбор другого человека, — думал он, глядя на нотный стан, где чёрные точки застыли в безмолвии. — Какое тебе дело до того, кого кто любит? Не нравится — не смотри. Отвернись. Уйди. Зачем выплёскивать эту грязь? Он вспомнил лицо Чонгука, когда тот говорил эти слова. Жесткое, сжатые скулы, глаза — холодные, как лёд. Ни тени сомнения. Ни тени стыда. Потому что он уверен, что прав, — понял Тэхен. — Уверен, что его мнение — единственно верное. А все остальные — больные, уроды, которым место в дурке. Его передёрнуло. Не от страха — от отвращения. От того, что такой человек теперь спонсирует его училище. От того, что его деньги — возможно, кровавые — будут висеть на табличке у входа. От того, что Тэхен должен будет улыбаться и благодарить, если они столкнутся снова. Зашибись, — подумал он горько. Звонок прозвенел неожиданно. Тэхен вздрогнул, собрал тетради, засунул их в рюкзак. Вышел в коридор, где уже толпились студенты. Он не пошёл в столовую. Не пошёл в библиотеку. Он вышел на улицу, сел на скамейку под голым деревом и достал наушники. Вставил их в уши, включил музыку — громко, чтобы заглушить мысли. Шопен. Ноктюрн. Тот самый, что играл вчера на фуршете. Пальцы на коленях задвигались сами — повторяли клавиши, которых не было. — Ты чего такой хмурый? — к нему подошёл Хёнджун, одногруппник с вечно взъерошенными волосами. Сел рядом, протянул батончик мюсли. — Будешь? — Не голоден, — ответил Тэхен. — А выглядишь так, будто тебя ударили. Тэхен снял один наушник. — Всё нормально. Просто устал. Хёнджун не поверил, но настаивать не стал. Они сидели молча несколько минут, глядя на серое небо. Где-то вдалеке чирикали воробьи. — Слышал, наш спонсор вчера приезжал на фуршет, — сказал Хёнджун. — Говорят, страшный мужик. Весь в татуировках, ни разу не улыбнулся. — Слышал, — сухо ответил Тэхен. — И деньги огромные дал. На стипендии. Может, тебе достанется. — Может. Тэхен смотрел на свои пальцы. Тонкие, красивые. Пальцы пианиста. Они не дрожали. Они были спокойны. — Пойду, — сказал он, вставая. — У меня консультация. Хёнджун кивнул, сунул батончик обратно в карман. Тэхен пошёл к корпусу. Наушники он не снял — Шопен продолжал играть, и это помогало не думать. Не нравится — не смотри, — повторил он про себя. Но Чонгук смотрел. Смотрел на него в кафе так, будто хотел проткнуть взглядом. И это пугало Тэхена больше, чем любые гомофобные высказывания. Потому что в этом взгляде не было ненависти. Было что-то другое. Тёмное, опасное, непонятное. Тэхен ускорил шаг.

***

Чонгук ехал без цели, кружил по городу, смотрел на серые дома, на мокрый асфальт, на людей, которые спешили по своим делам. И вдруг — не специально, просто ноги сами нажали на педаль тормоза — остановился у знакомой вывески. «Note». Чонгук заглушил двигатель и несколько минут сидел, глядя на дверь кафе. За стеклом были люди — обычные посетители, официанты в чёрных фартуках. Того, кого он искал, не было. Он хотел уехать. Уже взялся за ключ зажигания, но замер. Было бы странно. Даже для самого себя. Приехал, увидел, что этого парня нет — и уехал? Что за детский сад? Он не ради мальчишки сюда приехал. Не ради. Чонгук выругался сквозь зубы, вышел из машины и толкнул дверь. Колокольчик звякнул — тот самый, что и утром. Внутри пахло кофе и выпечкой. Другая официантка, незнакомая, улыбнулась и провела его к столику у окна — подальше от входа, с видом на улицу и серое небо. — Что будете заказывать? — Чёрный кофе. Двойной. Без сахара. — Сейчас принесу. Чонгук достал ноутбук, открыл его, зашёл в почту. Писем было много — обычный рабочий поток. Он начал просматривать их, отвечать коротко, помечать важное. Пальцы стучали по клавишам, глаза бегали по строчкам, но мозг работал на автомате. Он поднял голову и осмотрелся. Кафе было… милым. Чонгук не из тех, кто воротит нос, если меню слишком дёшевое, а скатерти не из итальянского льна. Если вкусно — какая разница, сколько стоит? Но здесь было не просто вкусно. Здесь было чисто. Красиво. Уютно. Светлые стены, чёрно-белые фотографии на них, венские стулья, живые цветы на каждом столике. Окна от пола до потолка, и сквозь них — город, серый, шумный, но отсюда почти красивый. Чонгук поймал себя на том, что смотрит на вид и не торопится уходить. Давно ли его вообще волнует вид на город? Давно ли он замечает красоту заведений, в которые заходит? Обычно он не смотрел по сторонам — только на собеседника, на документы, на выход. А здесь — смотрел. Потому что здесь пахло домом. Тем, которого у него никогда не было. Или который был, но умер вместе с родителями. Он выдохнул, вернулся к ноутбуку. Ответил на три письма, написал одно новое — юристам, коротко, жёстко. Закрыл почту, открыл документ с цифрами. Сделка. Маршруты. Суммы. Цифры плыли перед глазами. Чонгук потёр переносицу, откинулся на спинку стула. За окном смеркалось. Город зажигал огни. Кофе давно остыл, но он не заказал новый — просто сидел, смотрел на тёмное стекло, в котором отражался он сам. Чужой. Усталый. Несчастный. Дверь звякнула колокольчиком. Чонгук поднял глаза. На пороге стоял тот, кого он не ждал, но почему-то знал, что он придёт. Тэхен. В чёрном пальто, с рюкзаком на одном плече, с лицом, на котором застыла усталость — та самая, которую Чонгук видел вчера в актовом зале, сегодня утром за стойкой. Ни удивления. Ни радости. Ни страха. Пустота. Чонгук смотрел на него две секунды — ровно столько, чтобы заметить, как Тэхен переводит взгляд на его столик, как его скулы сжимаются, как пальцы на лямке рюкзака белеют. Потом Тэхен отвернулся и ушёл на кухню. Колокольчик звякнул ещё раз — кто-то вышел. Чонгук остался сидеть. Он смотрел на дверь, за которой скрылся этот странный парень, и не понимал, почему его сердце бьётся быстрее. Почему ему хочется встать, подойти к кухне и спросить: «Что с тобой не так? Почему ты не боишься? Почему ты смотришь на меня так, будто я никто?» Потому что он действительно ему никто. Но он не встал. Он взял остывший кофе, сделал глоток — горький, противный — и поставил чашку обратно. Прошло пять минут. Десять. Тэхен не выходил. Чонгук закрыл ноутбук, убрал его в рюкзак. Оставил на столе деньги — больше, чем нужно — и направился к выходу. У двери он остановился, бросил короткий взгляд на кухонную дверь. Она была приоткрыта. Оттуда доносились голоса — хозяйка что-то говорила, потом смеялась. Тэхен не смеялся. Чонгук вышел на улицу. Колокольчик звякнул в последний раз. Он сел в машину, завёл двигатель и уехал. В зеркалах заднего вида кафе становилось всё меньше, пока не превратилось в точку. А на кухне Тэхен стоял у раковины, сжимая край столешницы, и смотрел в одну точку. Перед глазами — профиль Чонгука за столиком у окна. Тёмная фигура на фоне серого неба. Ноутбук. Остывший кофе. Взгляд, который он почувствовал спиной, когда вошёл. — Тэхен, ты чего? — спросила хозяйка, заглядывая ему в лицо. — Ты белый как мел. — Всё нормально, — ответил он. — Просто голова заболела. — Может, чаю? — Нет, спасибо. Я работать. Он завязал фартук, вышел из кухни и начал обходить столики. Улыбался. Принимал заказы. Относил кофе. Делал вид, что ничего не случилось. Но столик у окна был пуст. На нём остались деньги — больше, чем нужно. Тэхен убрал их в кассу, не считая. Чонгук ушёл. И это было правильно. Так и должно быть. На белой скатерти лежал чёрный кожаный кошелёк. Тот самый. Тэхен узнал его — такой дорогой, что даже на расстоянии было видно качество кожи и аккуратную строчку. — Опять, — выдохнул Тэхен. Он подошёл, взял кошелёк в руки. Тяжёлый. Наверное, внутри не только деньги, но и карты, и какие-то важные бумаги. Как можно быть таким рассеянным? Или это привычка — бросать вещи где попало, потому что всегда найдётся тот, кто вернёт? Тэхен убрал кошелёк за стойку, в ящик под кассой. Не открывал, не смотрел, что внутри. Не его дело. Вернётся — отдаст. Не вернётся — найдёт способ связаться. Хотя нет. Такой человек обязательно вернётся. Остаток смены тянулся медленно. Посетители приходили и уходили, хозяйка ушла домой в девять, оставив Тэхену ключи — сегодня он закрывал магазин. Он был один. Тишина, только музыка играла из динамиков над стойкой — джаз, медленный, грустный. Тэхен протирал столы, расставлял стулья, мыл пол. Движения были механическими — руки делали своё дело, а голова была далеко. Он думал о Чонгуке. О том, почему тот пришёл снова. О том, почему смотрел так, будто видел в первый раз. О том, почему слова про геев резанули так глубоко — ведь он привык. Привык к ненависти, к презрению, к шёпоту за спиной. Но от этого человека — от которого ждал хотя бы нейтралитета — было особенно больно. «Потому что он играет на пианино, — подумал Тэхен. — Потому что его мать играла. Потому что в нём есть что-то живое, за этой бронёй. А он — гомофоб. Он ненавидит таких, как я. И никогда не узнает, что я — такой. Потому что я не скажу. Никогда.» Тэхен вытер последний стол, выпрямился и услышал — колокольчик над дверью звякнул. Он обернулся. Чонгук стоял на пороге. В чёрной футболке, в джинсах, без пиджака, без толстовки. Волосы растрёпаны — будто он провёл рукой не один раз. Взгляд — усталый, но живой. Он посмотрел по сторонам, увидел, что зал пуст, и перевёл глаза на Тэхена. — Тэхен, — сказал он. Не «Ким Тэхен». Просто — Тэхен. — Я не оставлял кошелёк? Спросил так, будто они каждый день общались. Будто это было в порядке вещей — заходить в пустое кафе поздно вечером и спрашивать о забытых вещах. Без напыщенности, без «господина». Просто. Тэхен не ответил сразу. Он медленно прошёл за барную стойку, открыл ящик под кассой и достал кошелёк. Положил на стол перед Чонгуком. Не кинул, не швырнул — положил аккуратно, ровно посередине. — Ваш, — сказал он коротко. Чонгук взял кошелёк, даже не открыл. Не проверил деньги, не посмотрел, на месте ли карты. Просто сунул во внутренний карман джинсов. Доверял. Или делал вид. Тэхен не знал. — Ты совмещаешь учёбу с работой? — спросил Чонгук. Он не уходил. Стоял у стойки, засунув руки в карманы, и смотрел. — Мг, — ответил Тэхен, опуская глаза. — Разве учёба в твоём возрасте не должна стоять на первом месте? Тэхен сжал скулы. Медленно поднял голову, посмотрел Чонгуку прямо в глаза. В его взгляде не было страха. Была горечь, усталость и что-то колючее, как ёж, который сворачивается в клубок, защищая мягкое брюхо. — Не у всех кошелёк набит деньгами, господин Чон, — сказал он тихо. — Некоторым приходится работать, чтобы есть. И платить за учёбу. И жить где-то, а не на улице. Чонгук молчал. Его лицо не изменилось — всё так же жёстко, всё так же непроницаемо. Но в глазах что-то дрогнуло. Не жалость — жалости Тэхен бы не вынес. Понимание. Или его подобие. — Твои родители не помогают? — спросил он. — Нет, — ответил Тэхен. Коротко. Без объяснений. Не его дело. Чонгук кивнул. Не стал спрашивать «почему». Это было неожиданно. Люди обычно спрашивали. Люди лезли в душу с этой «почему». А он — нет. — Сколько тебе лет? — спросил Чонгук. — Двадцать три. — Мне двадцать шесть, — сказал Чонгук, будто это было важно. — Я в твоём возрасте уже строил бизнес. Но я не работал в кафе. Я убивал. Тэхен замер. Смотрел на Чонгука, не моргая. — Шучу, — добавил Чонгук, и уголок его губ чуть дёрнулся. Не улыбка — тень улыбки. Горькая, невесёлая. — Не смешно, — ответил Тэхен. — Знаю. Повисла пауза. Джаз играл тихо, почти шёпотом. За окном моросил дождь. Капли стекали по стеклу, искажая свет фонарей. — Ты один закрываешь? — спросил Чонгук. — Да. Хозяйка доверяет. — Не страшно? Ночью, в пустом кафе? — А чего бояться? — Тэхен усмехнулся — невесело. — Грабителей? У нас в кассе пусто. Маньяков? Я сам страшнее. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. — Ты не страшный, — сказал он. — Ты устал. Тэхен не ответил. Отвернулся, взял тряпку, начал протирать и без того чистую стойку. — Тебе помочь? — спросил Чонгук. Тэхен остановился. Повернулся к нему. В глазах — недоверие. — Вы? Мыть полы? — Я мою посуду у друзей, — сказал Чонгук. — И полы тоже могу. Не развалюсь. Тэхен смотрел на него несколько секунд. Потом покачал головой. — Спасибо, не надо. Я сам. Чонгук не настаивал. Он отошёл к окну, встал спиной к стойке, засунув руки в карманы джинсов. Смотрел на тёмную улицу, на мокрый асфальт, на редких прохожих, которые спешили домой. — Ты злишься на меня, — сказал он не оборачиваясь. — С чего вы взяли? — Я сказал сегодня при тебе… про геев. Тэхен перестал тереть стойку. Сжал тряпку так, что пальцы побелели. — Вы про то, что мужчина с мужчиной — дурка? — Да. — А вы считаете иначе? Чонгук повернулся. Их взгляды встретились. — Я считаю, что каждый живёт, как хочет, — сказал он. — Но я не обязан это одобрять. — Никто и не просит вашего одобрения, — ответил Тэхен. Голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Просто не надо поливать грязью тех, кто не похож на вас. Живите своей жизнью. Не лезьте в чужую. Чонгук молчал. Смотрел на Тэхена — на его сжатые скулы, на горящие глаза, на тонкие пальцы, вцепившиеся в тряпку. — Ты защищаешь их, — сказал он. — Хотя они тебе никто. — Они люди, — ответил Тэхен. — Как вы. Как я. На секунду в глазах Чонгука мелькнуло что-то — удивление? Любопытство? Он открыл рот, чтобы спросить, но Тэхен его опередил. — Вам не кажется, что уже поздно? — сказал он, кивая на дверь. — Я хочу закрыть кафе и уйти домой. Чонгук понял. Кивнул, достал из кармана ключи от «Майбаха». — Я провожу тебя, — сказал он. — Не надо. — Темно. Дождь. И поздно, — перечислил Чонгук. — Я провожу. Тэхен хотел отказаться, но посмотрел в окно — на чёрное небо, на лужи, в которых отражались фонари, на пустую улицу. И выдохнул. — Ладно, — сказал он. — Только до дома. И без разговоров. Чонгук кивнул. Тэхен выключил свет, проверил замки, вышел на улицу и запер дверь. Они стояли под козырьком, глядя на дождь. — Далеко? — спросил Чонгук. — Двадцать минут пешком. — Поехали. — Я сказал — без разговоров, — напомнил Тэхен. — Я не разговариваю, — ответил Чонгук и открыл перед ним дверь «Майбаха». Тэхен сел. Чонгук обошёл машину, сел за руль. Они поехали в тишине — только дворники шуршали по стеклу, да дождь барабанил по крыше. Чонгук не спрашивал дорогу. Он ехал туда, куда показывал Тэхен — короткими кивками, односложными «направо», «прямо», «здесь». И молчал. Впервые за долгое время он молчал не потому, что не хотел говорить, а потому, что обещал. А Тэхен сидел на пассажирском сиденье, смотрел на мокрый город и думал о том, что этот странный, опасный, гомофобный мужчина только что предложил ему помощь. И почему-то стало не страшно. Совсем. ——— Машина остановилась у старой пятиэтажки. Фонарь над подъездом мигал — то горел, то гас, то снова вспыхивал, выхватывая из темноты облупившуюся краску на стенах, мусорные баки у входа, кривое дерево, которое посадили неизвестно когда и неизвестно зачем. Двор был пуст, только где-то на верхнем этаже горел свет, да хлопнула дверь подъезда — кто-то вышел покурить. Чонгук заглушил двигатель. В машине стало тихо — только дождь барабанил по крыше, да дворники застыли на полпути. — Опасно тут у тебя, — сказал он, глядя на тёмный подъезд. — Не жалуюсь, — ответил Тэхен. Он уже потянулся к ручке двери, чтобы выйти, закончить этот странный вечер, забыть его, как страшный сон. Но голос Чонгука остановил его. — Тэхен.. Он замер. Не обернулся, но и не вышел. Ждал. — Почему вы не на байке сегодня? — спросил Тэхен первым. Просто ради любопытства. И чтобы не слышать никаких слов от этого человека. Чтобы самому задать вопрос, а не отвечать на чужие. Чонгук удивился. Не показал, но внутри что-то дрогнуло. Парень спросил сам. Не ждал, когда спросят его. Просто — спросил. — Захотелось, — ответил он. Тэхен молчал. Сидел, глядя на дождь за стеклом. И не выходил. Не знал почему. Может быть, устал. Может быть, внутри что-то держало его на месте — не страх, не любопытство, а что-то другое, непонятное, тягучее. Чонгук сжал руль. Пальцы побелели на чёрной коже. — Если тебе нужна будет какая-то помощь… — начал он и замолчал. Слова давались тяжело, будто он переступал через себя. Он не предлагал помощь. Никогда. Никому. Только друзьям — и то не словами, а делом. А тут — чужому парню, который смотрит на него с усталостью и скрытой насмешкой. Тэхен повернул голову. Посмотрел на Чонгука — прямо, в глаза. — Я не имею права у вас её просить, — сказал он. Голос был ровным, холодным, как тот чёрный кофе, который варил Тэхен по утрам. — Мы друг другу никто. Деньги хочу получать только честным трудом. Пауза. — Спасибо, что подвезли. Он вышел. Хлопнул дверью — не громко, аккуратно, как будто боялся разбудить соседей. Быстро прошёл к подъезду, не оглядываясь, вставил ключ в замок и скрылся за дверью. Чонгук остался сидеть в машине. Он смотрел на подъезд, на мигающий фонарь, на мокрый асфальт. Потом положил голову на руль, закрыл глаза. «Какого чёрта я вообще делаю?» Он приехал в кафе. Два раза за день. Оставил кошелёк — специально? Или просто так совпало? Предложил подвезти — кому? Студенту, который работает официантом и живёт в такой дыре, что даже фонарь над подъездом работает через раз. Предложил помощь — кому? Парню, который посмел ему возразить. Который смотрит на него без страха. Который играет на пианино так же красиво, как его мать. «Что со мной?» Если раньше ему не нравилось, что рядом с этим мальчишкой он чувствовал себя странно — то теперь он понял, что ненавидит это чувство. Оно липкое, противное, оно забирается под кожу и не выходит. Он становится другим рядом с ним. Мягче. Глупее. Человечнее. Чонгук выпрямился, ударил ладонями по рулю. — Прекрати, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо в пустой машине. Он завёл двигатель и поехал прочь от этого дома, от этого района, от этого парня, который не боится его и не хочет его денег. Всё, что ему сейчас хочется — потрахаться с красивой девчонкой и забыть весь кошмар сегодняшнего дня. Забыть его усталые глаза. Забыть его голос, сказавший «мы друг другу никто». Забыть, как он смотрел на Чонгука, когда тот предлагал помощь — с достоинством, которого не должно быть у нищего студента. Чонгук набрал номер. Тот самый. Девушка ответила после второго гудка. — Чонгук-щи? — голос сонный, но радостный. — Ты занята? — Нет. — Буду через час. Он сбросил звонок и нажал на газ. «Майбах» послушно разогнался, проглатывая километры мокрой дороги. Чонгук ехал и думал о том, что секс — это просто. Девушки хотят его денег, его тела, его внимания. Он даёт — и забывает. Утром они уходят, и он остаётся один. Чистый. Холодный. Ничей. Лучше так. Чем думать о каком-то парне, который смотрит на тебя как на пустое место. Лучше так. Он свернул на знакомую улицу, к знакомому небоскрёбу, где в пентхаусе на сорок втором этаже его уже ждали. Не девушка — нет, она ждала в другом месте. Но секс — он везде одинаков. Чонгук заглушил двигатель, вышел из машины и пошёл в подъезд, даже не взглянув на байк, который стоял на своём месте. Сегодня он не для него. Сегодня — только тело. Без души. ——— Тэхен сидел на диване в своей тесной квартире, пил зелёный чай и смотрел в одну точку. Юнги уже спал за ширмой. Дождь стучал в окно. Тишина. В голове — голос: «Если тебе нужна будет какая-то помощь…» — Не нужна, — прошептал Тэхен. — Ни от кого. И от тебя — тем более. Он допил чай, лёг, укрылся пледом и закрыл глаза. Сон не шёл. Перед глазами — чёрная машина, мигающий фонарь, и голос, который сказал его имя. Просто — Тэхен. Не «господин Ким». Не «студент». Просто — Тэхен. Почему это звучало так странно? Почему это застряло в голове? Он перевернулся на другой бок и заставил себя не думать. Ни о чём. Ни о ком. Не получилось. ——— Утро началось с тяжести. Тэхен открыл глаза и понял, что не может пошевелиться. Не потому, что тело не слушалось — оно слушалось, но с таким скрипом, с такой неохотой, будто каждая мышца молила о пощаде. Горело лицо, горели руки, горело всё нутро — сухой, противный жар, который разливался изнутри, как кипяток из треснувшей кружки. Он с трудом сел на диване, потёр лицо ладонями. Кожа была горячей, липкой. — Ты весь красный, — раздался голос Юнги из-за ширмы. Он уже не спал — наверное, услышал, как Тэхен заворочался. — Температура? — Не знаю, — прохрипел Тэхен. Горло саднило. Юнги вышел из-за ширмы, подошёл, приложил ладонь ко лбу Тэхена. Ладонь была прохладной — такой приятной, что Тэхен чуть не застонал. — Жар, — констатировал Юнги. — Оставайся дома. — Не могу. У меня сегодня контрольная по гармонии. — Напишешь в другой день. Преподаватель не зверь. — Юн, всё нормально. Пройдёт. Тэхен встал. Ноги дрожали — нет, не дрожали, они просто не хотели держать его вес. Он сделал три шага до шкафа, схватился за край, постоял секунду, выравнивая дыхание. Юнги смотрел на него с тревогой, но спорить не стал — знал, что бесполезно. — Выпей таблетку хотя бы, — сказал он. Тэхен кивнул. Нашёл в ящике упаковку парацетамола, вытряхнул одну таблетку, проглотил сухой, запил водой из-под крана. Горло пронзила боль, но он не показал вида. Он собрался. Джинсы, футболка, кофта с капюшоном. Пальто. Шапка. Юнги не проверял сегодня — только молча смотрел, как Тэхен завязывает шнурки дрожащими пальцами. — Я позвоню, если что, — сказал Тэхен. — Позвони, — ответил Юнги. Училище встретило его серостью и запахом старых нот. Контрольную он написал — пальцы выводили ноты на бумаге почти вслепую, голова гудела, перед глазами плыли чёрные точки. Преподаватель что-то сказал про «Ким Тэхен, вы уверены, что в порядке?» Тэхен кивнул, дописал, сдал лист и вышел из аудитории, держась за стенку. На другие пары он не пошёл — не смог бы. Просто сидел в коридоре на подоконнике, положив голову на холодное стекло, и ждал, когда таблетка подействует. Она не подействовала. Температура медленно, но уверенно ползла вверх, как ртуть в термометре, которую никто не стряхивал. Но на работу надо было идти. Ещё один сотрудник на больничном — ужасное время для кафе. Хозяйка звонила вчера вечером, голос был жалобным: «Тэхен, ты же придёшь? Ты же не бросишь меня в такую минуту?» Он не бросил. Он никогда не бросал. Даже когда надо было бросить. Он зашёл в кафе с полузакрытыми глазами. Кивнул хозяйке, которая что-то говорила про «Тэхен, ты какой-то бледный», и прошёл на кухню, даже не взглянув в зал. Не видел никого. Уж тем более ему не было дела до того столика у окна — того самого, откуда на него смотрели тяжёлые, пристальные глаза. Он вышел из кухни уже в фартуке, взял поднос и начал обходить столики. На автомате — улыбка, «что будете заказывать?», «хорошего дня». Голос звучал чужим даже для него самого. Чонгук сидел у окна — чёрная футболка, чёрная кофта на молнии накинута сверху, татуировка, выглядывающая из-под рукава. Ноутбук на столе, чашка с остывшим кофе — он пришёл недавно, но кофе уже не пил. Смотрел на Тэхена. С самого начала. Следил за каждым его шагом, за тем, как он еле переставляет ноги, как подносит руку ко лбу, как улыбается — фальшиво, через силу. Чонгук заметил всё. Сразу. Красноту на скулах, влажный блеск глаз, дрожь в пальцах, когда Тэхен ставил чашку на столик. «Что-то не так», — подумал он. И тут же одёрнул себя: «Какое тебе дело?» — Тэхен, — позвала хозяйка из-за стойки. — Обслужи господина у окна. Тэхен посмотрел туда, где сидел Чонгук, и выдохнул — длинно, устало, как человек, которого заставляют делать то, что он ненавидит. Без вопросов. Без споров. Он зашёл за стойку, взял турку, сварил кофе — чёрный, двойной, без сахара. Тот самый, который научился делать специально для него. Поставил чашку на стол перед Чонгуком. — Ваш кофе, — сказал он. Голос был тусклым, безжизненным. — Но я не делал заказ, — ответил Чонгук. — Всё равно бы заказали его. Тэхен развернулся, чтобы уйти. — Тэхен, — позвал Чонгук. Он остановился. Не обернулся. — Ты плохо себя чувствуешь? Тэхен медленно повернул голову. В его глазах — усталость, жар, раздражение и какая-то горькая насмешка. — Да, — сказал он. — От вас тошнит. И пошёл обратно к барной стойке, даже не взглянув на реакцию Чонгука. Чонгук нахмурился. Сжал челюсть — так, что желваки заходили под кожей. Ему ещё никто так не грубил. Никто не осмеливался. Он мог бы встать, подойти к этому наглому парню, схватить за воротник и объяснить, с кем он разговаривает. Мог бы позвать хозяйку и потребовать увольнения. Мог бы сделать много чего. Но он не сделал ничего. Потому что знал — такое отношение только к нему. Этот парень не грубит другим гостям. Он улыбается, кланяется, говорит «хорошего дня». А Чонгуку — грубит. Потому что Чонгук — это Чонгук. Потому что они уже пересекались слишком много раз за последние дни. Потому что между ними есть что-то, чего не выразить словами. Чонгук не хотел злиться. Не хотел кричать. Он просто сидел и смотрел, как Тэхен принимает заказы у других столиков, как еле перебирает ногами, как одной рукой держится за стойку, чтобы не упасть. И внутри него, где-то глубоко, шевелилось что-то, похожее на беспокойство. На тревогу. На желание подойти и сказать: «Сядь. Отдохни. Я всё сделаю сам». Но он не сказал. Он пил кофе — горький, правильный — и смотрел. Обеденный поток схлынул быстро. Посетители разошлись — кто на работу, кто по делам. В зале остались только Чонгук и пара стариков, которые пили чай и читали газеты. Тэхен стоял за барной стойкой, положив голову на сложенные руки, и почти не двигался. Глаза закрыты, дыхание тяжёлое, прерывистое. Фартук перекосился, волосы упали на лоб, щёки горели красным. Он был похож на человека, который вот-вот отключится. — Тэхен, — тихо позвал Чонгук. Никакого ответа. — Тэхен, — громче. Тэхен дёрнулся, поднял голову. Глаза были мутными, не сфокусированными. Он моргнул, посмотрел на Чонгука, и в его взгляде мелькнуло узнавание — и тут же раздражение. — Что? — спросил он. Голос осип, сорвался. — Давай я отвезу тебя домой, — сказал Чонгук, подходя к стойке. — Видно, что болен. Тэхен сжал край стойки, выпрямился. Дышал тяжело, но держался ровно — насколько мог. — Господин Чон, давайте я сам решу, — ответил он. Голос был холодным, но в нём дрожала усталость. — Ты понимаешь, что можешь заразить других клиентов? — Чонгук говорил спокойно, без угрозы. — Думаю, повышения точно не будет, если большая половина людей будет жаловаться, что после похода в ваше кафе заболели. — Я сказал — отвалите, — процедил Тэхен сквозь зубы. Он отвернулся, взял тряпку, начал протирать стойку — движения были резкими, злыми, но пальцы дрожали, и тряпка выскальзывала из рук. В этот момент из кухни вышла хозяйка. Она увидела Тэхена, красного, тяжело дышащего, и Чонгука, который стоял у стойки с непроницаемым лицом. — Тэхен! — всплеснула она руками. — Прошу прощения за грубость своего работника, господин Чон. Он будет оштрафован. — Не переживайте, — ответил Чонгук, глядя на Тэхена. — Его грубость сугубо личная. Тэхен медленно повернулся. В его глазах горело что-то — не только жар, но и злость, накопленная за дни, за эти бесконечные встречи с человеком, который выводил его из себя. — Личная? — переспросил он. Голос стал тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше яда, чем в любом крике. — Теперь моя грубость — личная? Я просто хочу, чтобы вы отвалили. Чтобы не приходили сюда. Чтобы не оставляли деньги, будто делаете пожертвование. Я не знаю, что вам от меня надо, но будьте добры, свалите. Он сказал это. Сказал то, что копилось внутри с первой встречи в ректорской, с первой фразы «никаких личных встреч», с первого вопроса «вы же даже не любите музыку». Сказал — и замер. В кафе стало тихо. Старики за своим столиком подняли головы, переглянулись. Хозяйка открыла рот и закрыла его. Чонгук сжал челюсть. Секунду. Две. Потом медленно кивнул, будто сам себе, развернулся и пошёл к выходу. Колокольчик звякнул. Дверь закрылась. Хозяйка выдохнула, повернулась к Тэхену. — Ты уволен, — сказала она. Голос был жёстким, но в глазах — растерянность. — Хорошо, — ответил Тэхен. — Всё равно карьерного роста здесь нет. Он скинул фартук, повесил его на крючок, взял рюкзак. Вышел из-за стойки, прошёл мимо стариков, которые смотрели на него с осуждением. Толкнул дверь и вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, в горячую кожу, в воспалённые лёгкие. Тэхен остановился на крыльце, опёрся рукой о перила, перевёл дыхание. Зажмурился. В голове шумело. Перед глазами плыли круги. Сердце колотилось где-то в горле, и к горлу подкатывала тошнота — от температуры, от усталости, от злости, которая ещё не отпустила. Он открыл глаза и увидел «Майбах». Чонгук сидел за рулём — не уехал. Ждал. Смотрел через лобовое стекло, не моргая. Тэхен не посмотрел в его сторону. Он спустился с крыльца и пошёл вперёд — не оглядываясь, не ускоряя шаг, хотя ноги подкашивались. Шёл по мокрому асфальту, под серым небом, мимо машин, мимо людей, мимо всего мира. Он знал, что Чонгук смотрит ему в спину. Знал, что этот человек видит, как он идёт, еле переставляя ноги, как дрожат его плечи, как он то и дело поднимает руку ко лбу, проверяя температуру. Чонгук смотрел. И ничего не делал. Потому что Тэхен сказал «свалите». Потому что Тэхен уволился. Потому что между ними больше не было кафе, не было кофе, не было повода встречаться. Чонгук сжал руль, выдохнул и завёл двигатель. «Майбах» медленно отъехал от тротуара, обогнал Тэхена, который шёл, опустив голову, и скрылся за поворотом. А Тэхен продолжал идти. Один. Под дождём, который только начинался. Он не плакал. У него не было на это сил. Только жар, только боль в горле, только мысль: «Что я наделал?» Но ответа не было. И не будет.