Часть 8. Стертые следы.

«Мы заметаем следы, чтобы убедить себя: ничего не было. Но пустота, которая остаётся после ухода, всегда больше, чем пустота до встречи».

Тэхен проснулся спокойно. Это было странное, забытое чувство — будто внутри ничего не болит, не ноет, не давит. Он лежал на спине, глядя в высокий белый потолок, и слушал тишину. Ни скрипа дивана, ни шума машин за окном, ни капающей воды на кухне. Только его дыхание и редкие звуки города где-то далеко внизу — приглушённые, почти нереальные. Кровать была мягкой. Простыни — прохладными, гладкими, пахнущими чем-то свежим и дорогим. Одеяло — пуховым, невесомым, но тёплым. Тэхен укрылся им с головой, пошевелил пальцами ног — они никуда не спешили. Сегодня никуда не надо. Он почувствовал, как уголки губ сами собой приподнимаются — не улыбка, но что-то близкое. Кажется, впервые за шесть лет он выспался. По-настоящему, глубоко, без снов, без тревоги. Тело отдохнуло, голова была ясной, и даже та тяжесть, которая жила где-то под рёбрами, куда-то исчезла. Или притаилась. Он потянулся, хрустнул шеей и сел на кровати. В комнате было светло — шторы не закрывали окно полностью, и солнечный свет падал на пол широкими полосами, золотистыми и тёплыми. Тэхен посмотрел на часы. Десять утра. Он никогда не спал так долго. Даже в выходные. Он потёр глаза, провёл ладонями по волосам — они спутались, торчали в разные стороны. В зеркале на стене он увидел своё отражение: красная футболка, светлые джинсы, босые ноги, синяки под глазами почти исчезли. Он выглядел живым. Почти счастливым. Через три минуты он вышел из комнаты. Коридор был длинным, тихим. Полы из тёмного дерева приятно холодили ступни. Тэхен прошёл мимо закрытой двери, за которой, наверное, спали Хосок и Чимин, и свернул на кухню. Чонгук сидел за столом. В чёрных домашних штанах, босиком, без футболки. Только татуировка — дракон, обвивающий сакуру, — от плеча до запястья, чёрная, яркая на смуглой коже. Волосы были влажными — он, наверное, только что принял душ. Перед ним на столе стояла чашка с чёрным кофе. — Доброе утро, — сказал Тэхен. Голос чуть хриплый после сна. Чонгук поднял голову, посмотрел на него. Взгляд скользнул по лицу, по красной футболке, по босым ногам. Задержался на спутанных волосах. — Доброе, — ответил он. Тэхен огляделся. Кухня была пуста. — А где Хосок с Чимином? — спросил он. — Уехали минут десять назад, — Чонгук сделал глоток кофе. — Хосок готовил завтрак, но ты спал. Они не стали будить. Сказали, что позвонят. Тэхен кивнул. Остались вдвоём. Снова. В этой огромной, пустой квартире. На территории Чонгука. — Есть что-то типа зубной щётки? — спросил он, чувствуя налёт на зубах. — Да, в ванной. В шкафчике найдёшь. Одноразовые. Тэхен кивнул и пошёл в ванную. Чонгук смотрел ему вслед. Смотрел, как Тэхен идёт босиком по тёмному дереву — неслышно, плавно, будто плывёт. Как его красная футболка обтягивает спину, как волосы торчат в разные стороны, как он трёт затылок, зевая. Тэхен выглядел мило по утрам. Не красиво — мило. По-домашнему, по-человечески. Без защиты, без маски, просто — проснувшийся парень, который хочет почистить зубы. Чонгук поймал себя на этой мысли и тут же отбросил её. Мило? Серьёзно? Он никогда никого не называл милым. Это слово было из другого словаря, из другой жизни. Но оно пришло само — и осталось. Через пятнадцать минут Тэхен вернулся. Волосы были приглажены водой, лицо свежее, глаза ясные. Он прошёл на кухню, сел на стул напротив Чонгука. — Как спалось? — спросил Чонгук. — Совру, если скажу плохо, — ответил Тэхен. — Кровати тут удобные. — Да, — Чонгук кивнул. — Я специально заказывал. Тратил на них кучу денег, чтобы чувствовать себя человеком. Он встал, подошёл к плите, взял чайник. Заварил зелёный чай — с жасмином. Поставил кружку перед ним. Тэхен взял её в ладони, согрел пальцы. На кружке не было трещин — целая, гладкая, дорогая. — Мы можем поговорить? — спросил Чонгук, садясь обратно. Тэхен замер. Кружка застыла у губ. — О чём? — спросил он. — О том, что я вчера был пьян и вёл себя неподобающе, — Чонгук смотрел в стол, на свои руки. — Я перешёл границы. Извини. — Я уже забыл, — ответил Тэхен. Он сделал глоток чая — горячий, правильный. Но взгляд его упал на оголённое тело мужчины. На широкие плечи, на ключицы, на татуировку, которая спускалась к груди. Он отвел глаза, но через секунду они снова вернулись. Чонгук привык по утрам ходить без футболки. Дома, один, он вообще не носил её. Но сейчас, глядя на то, как Тэхен смотрит на его тело, он не чувствовал привычной свободы. Он чувствовал, как его кожа горит под этим взглядом. — То есть никаких обид? — спросил Чонгук. — Мг, — Тэхен кивнул, не поднимая глаз. Потом добавил: — Ты можешь одеться? Чонгук ухмыльнулся. Усмешка была не злой — скорее удивлённой. — Не нравится? — спросил он. Тэхен поднял голову. В его глазах вспыхнул гнев — не сильный, скорее обиженный, колючий. — Ты вчера хотел что-то сказать, но не смог, — сказал он. — Не хотел, — ответил Тэхен. — И не хочу. — А я хочу. Расскажи свой секрет, а я тебе — свой. Тэхен поднял голову, посмотрел на Чонгука. В его глазах — не любопытство, не давление, что-то другое, твёрдое, почти требовательное. — Мы что, на аукционе? — спросил Тэхен. — У кого таинственнее секрет, тот и забирает главный приз? Чонгук не улыбнулся. Смотрел пристально, не отводя взгляда. — Мой секрет вам не понравится, — сказал Тэхен. — Тебе мой — тоже. Тэхен замер. Кружка застыла у губ. Он смотрел на Чонгука, на его жёсткое лицо, на сжатые скулы, на татуировку, которая виднелась на правой руке, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не страх — предчувствие. — Ты хочешь, чтобы я начал? — спросил Чонгук. Тэхен не ответил. Поставил кружку на стол, убрал руки под стол, чтобы Чонгук не видел, как они дрожат. — Я гей, — сказал Тэхен. Слова вышли ровными, спокойными. Он смотрел Чонгуку в глаза — не отводил взгляд, не опускал голову. Ждал реакции. Отвращения. Холода. Того самого взгляда, который он видел в кафе, когда Чонгук смотрел на ту пару. Чонгук не скривился. Не отвернулся. Смотрел на Тэхена долго, внимательно, будто видел его впервые. — Я знал, — сказал он. — Догадывался? — Нет. Знал. С первой встречи в ректорской. Ты не смотрел на меня, будто сразу понял, что я — не твой тип. Тэхен усмехнулся — на этот раз искренне, но грустно. — И ты полностью прав. Чонгук молчал. Потом сказал: — А теперь — мой секрет. Он встал, прошёл к окну. Встал спиной, глядя на город. Тэхен смотрел на его спину — широкие плечи, татуировка, линия позвоночника, уходящая под пояс штанов. — Я занимаюсь продажей наркотиков, — сказал Чонгук. — Отправляю их за границу и так же ринимаю товар в Сеуле. Голос был ровным, будто он читал отчёт. Тэхен перестал дышать. Кровь отхлынула от лица — он чувствовал, как холодеют щёки, как немеют пальцы. — Твоё училище — отмыв денег, — продолжил Чонгук. — Я дал деньги, чтобы легализовать часть доходов. Налоговая начала копать. Сейчас приедет мой партнёр, будем думать, что делать. Он повернулся. Посмотрел на Тэхена — на его побелевшее лицо, на широко открытые глаза, на руки, которые сжимали край стола. — Вот такой я, — сказал Чонгук. — Не просто богатый дядя с татуировками. А преступник, отмывающий деньги через твоё училище. Которое ты так любишь. Тэхен молчал. Не мог говорить. В горле стоял ком — твёрдый, колючий, не давал дышать. — Ты боишься? — спросил Чонгук. — Да, — выдохнул Тэхен. — Правильно. Бойся. Чонгук подошёл ближе, остановился в шаге. Смотрел сверху вниз, и в его взгляде не было тепла — только холодная, тяжёлая решимость. — То, что я вчера делал, — сказал он, — то, что хотел сделать… это неправильно. Я не должен был. Не с тобой. Не с мужчиной. Не с тем, кто учится в моём подопечном училище. — Ты сам это говоришь или тебя кто-то заставляет? — спросил Тэхен. Голос дрожал. — Я сам. Потому что я так решил. — Решил, что я тебе не нужен. — Решил, что тебе не нужен я. Со всеми моими делами, с моими врагами, с моими грязными деньгами. Ты заслуживаешь лучше. — Не тебе решать, что я заслуживаю. — А кому? Тебе? Ты, который боится сказать, что он гей? Который боится, что его уволят с работы, если узнают? Который боится, что соседи будут смотреть косо? — Чонгук говорил жёстко, чеканя слова. — Ты даже себе не принадлежишь, Тэхен. Ты принадлежишь своим страхам. Тэхен встал. Столкнулся с Чонгуком грудью — близко, почти касаясь. — А ты? — спросил он. — Ты принадлежишь своему делу? Своим деньгам? Своей репутации? Ты боишься потерять лицо, если кто-то узнает, что ты смотришь на мужчину? — Я не смотрю на мужчину, — Чонгук сжал челюсть. — Я смотрю на тебя. И это уже проблема. — Для кого проблема? — Для меня. Для тебя. Для всех, кто нас окружает. Чонгук отвернулся, отошёл к окну. Опёрся руками о подоконник, опустил голову. Спина напряжена, плечи подняты — будто он готовился к удару. — Ты вчера хотел, чтобы я остался, — сказал Тэхен. — А сегодня выгоняешь. — Сегодня я трезвый. — Вчера ты был честнее. — Вчера я был слабее, — Чонгук повернулся. В его глазах горела злость — не на Тэхена, на себя. — И я не хочу быть слабым. Я не могу быть слабым. В моём мире слабых убивают. Тэхен смотрел на него. На его сжатые кулаки, на вздувшиеся вены на шее, на татуировку, которая, казалось, пульсировала в такт сердцу. Он видел перед собой не того растерянного, почти робкого человека, который вчера играл на пианино и говорил «Тэхен, просто подожди». Он видел того, кого боялись все. Того, кто отдавал приказы, от которых люди исчезали. Того, кто строил свою империю на крови. — Ты прав, — тихо сказал Тэхен. — Нам лучше не продолжать. — Я знаю. — Ты этого хотел? — Я этого хотел, — Чонгук кивнул. — Потому что так правильно. А правильно — это когда ты жив, а я не втягиваю тебя в свои дела. — Ты уже втянул. — Меньшее из зол. Тэхен усмехнулся — горько, криво. — Ты даже не представляешь, как это обидно, — сказал он. — Несколько дней назад я ненавидел тебя за твою гомофобию. А теперь я понимаю, что гомофобия — это меньшее из твоих зол. Чонгук молчал. Смотрел на Тэхена, и его лицо было непроницаемым — ни боли, ни сожаления, ничего. — Через час приедет мой партнёр, — сказал он. — Собирайся, я отвезу тебя домой. — Не надо. Я сам. — Тэхен… — Не надо, — повторил Тэхен. — Убери постель, сотри следы моего присутствия. И не звони. Он взял свои вещи — джинсы, красную футболку, пальто. Пошёл в ванную, переоделся. Быстро, не глядя в зеркало. Вернулся в гостиную, закинул рюкзак на плечо. Чонгук стоял у окна, спиной к нему. — Я не сказал тебе «спасибо», — тихо произнёс Тэхен. — За то, что вчера был честным. Хотя бы вчера. Чонгук не обернулся. Тэхен вышел. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Чонгук остался один. Он стоял у окна, глядя на город, и не двигался. Внутри было пусто — не та привычная пустота, с которой он просыпался каждое утро, а другая, острая, болезненная. Будто из него вырвали что-то важное, оставив дыру. Он ненавидел себя за то, что сказал. За то, что не сказал. За то, что боялся. За то, что хотел, чтобы Тэхен ушёл — и теперь, когда тот ушёл, хотел, чтобы он остался. Но он был прав. Это правильно. Для Тэхена — безопасно. Для него — привычно. Одному легче. Всегда легче. Чонгук закрыл глаза и прижался лбом к холодному стеклу. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт. Телефон завибрировал. Пэк: «Через десять минут буду». Чонгук не ответил. Он стоял у окна, пока внизу, на улице, не показалась маленькая фигура в чёрном пальто. Фигура шла быстро, не оглядываясь, не поднимая головы. Чонгук смотрел на неё, пока она не скрылась за поворотом. Потом отошёл от окна. Пошёл в комнату, где спал Тэхен. Сорвал простыни, сбил подушки, открыл окно, чтобы выветрить запах. Бросил полотенца в стирку. Протёр кружку, из которой тот пил чай. Стёр все следы. Как будто его никогда не было. Как будто всего этого не было. Но было. И Чонгук знал, что это останется с ним надолго. Навсегда, может быть.

***

Он шёл по улице и ругал себя под нос. — Дурак, — шептал он, глядя под ноги. — Идиот. Нашёл в кого влюбляться. Слова вылетали сами — горькие, злые, бессильные. Он повторял их снова и снова, как мантру, которая должна была заглушить боль. Не получалось. Утро было серым. Небо низко нависало над крышами, воздух пах дождём и бензином. Тэхен шёл быстро, не разбирая дороги — лишь бы подальше от этого дома, от этого человека, от того, что случилось вчера вечером. Но вчерашнее шло за ним. Оно прилипло к одежде, к коже, к дыханию. Теперь он знает. Чонгук знает, что Тэхен — гей. Он сказал это прямо, глядя в глаза, и не получил в ответ ни удара, ни плевка, ни крика. Получил холод, отстранённость и фразу: «Ты даже себе не принадлежишь». Теперь он осуждает. Теперь он презирает. Тэхен остановился на перекрёстке. Горел красный. Он стоял, глядя на светофор, и чувствовал, как внутри всё выворачивается наизнанку. Не от того, что Чонгук отвернулся — он ожидал этого. Он всегда ожидал худшего. А от того, что взгляды вчера вечером были настоящими. Тёплые, тяжёлые, пристальные взгляды, от которых у Тэхена перехватывало дыхание. Когда Чонгук смотрел на его губы, на родинку, на красную футболку. Когда он стоял так близко, что Тэхен чувствовал его дыхание на своей шее, его запах — виски, дорогой парфюм, что-то ещё, неуловимое, мужское. Всё это было настоящим. Дыхание в сантиметрах от лица было настоящим. Рука, которая поправила воротник, — настоящей. И от этого было больнее. Во сто крат больнее, чем если бы Чонгук просто послал его или ударил. Потому что он хотел. Он хотел приблизиться, хотел коснуться, хотел остаться. А потом передумал. Зелёный. Тэхен перешёл дорогу, не поднимая головы. — Ты привык, — сказал он себе. — Ты всегда надеешься и всегда ошибаешься. Отец, одноклассники, тот парень из старшей школы. Все, кто обещал быть рядом и уходил. Чонгук — не первый. Не последний. Но внутри кто-то плакал — маленький, испуганный голос, который шептал: «А он был другим. Он не ушёл сразу. Он боролся с собой. Ради тебя». — Ничего он ради меня не делал, — вслух сказал Тэхен. Прохожий покосился на него, но он не заметил. — Он делал это ради себя. Чтобы доказать себе, что он не такой, как все. А когда доказал — испугался. Он вспомнил утренний разговор. Жёсткий, холодный взгляд Чонгука, его слова: «Ты даже себе не принадлежишь, Тэхен. Ты принадлежишь своим страхам». Какая ирония. Сам Чонгук принадлежал своей репутации. Своим деньгам. Своему тёмному делу, от которого у Тэхена стыла кровь в жилах. Наркотики. Чонгук торговал наркотиками. Отмывал деньги через его училище — через то место, которое Тэхен любил больше всего на свете. Через пианино, через ноты, через преподавателей, которые верили, что спонсор просто добрый богатый человек. Тэхен сжал кулаки. Ногти впились в ладони, но он не чувствовал боли. — И ты ещё говоришь о моих страхах, — прошептал он. — Ты сам — ходячий страх. Он вспомнил, как Чонгук сказал: «В моём мире слабых убивают». И понял, что это не фигура речи. Он действительно убивает. Или не сам — но его руками, его деньгами, его приказами. Люди исчезают. Люди умирают. А он сидит на сорок втором этаже, пьёт чёрный кофе и смотрит на город, который принадлежит ему. Тэхену стало страшно. По-настоящему страшно — не за себя, за Чонгука. За то, что этот человек, который вчера вечером был таким растерянным, почти беззащитным, на самом деле — монстр. Который может раздавить его, даже не заметив. И всё равно — он скучал. Уже скучал. По его голосу, по его взглядам, по тому, как он поправил воротник, когда смутился. По «дракончику», которого назвал милым. По улыбке, которую подарил ему, когда никто не видел. Тэхен остановился у автобусной остановки. Сел на скамейку, уронил голову в ладони. — Что со мной не так? — прошептал он. — Почему я не могу просто взять и забыть? Потому что Чонгук был первым. Первым, кто посмотрел на него не как на «красивого парня», не как на «талантливого пианиста», не как на «бедного студента». А как на человека. Который может быть интересен сам по себе. Без музыки, без внешности, без жалости. И этот человек оказался преступником. Гомофобом. Трусом, который испугался собственных чувств. Тэхен поднял голову, посмотрел на серое небо. Где-то там, за тучами, было солнце. Он не видел его, но знал, что оно есть. Как знал, что, несмотря на всё, он не жалеет о вчерашнем вечере. О том, что остался. О том, что позволил себе быть рядом. — Не жалей, — сказал он себе. — Никогда не жалей о том, что заставило тебя улыбнуться. Чонгук заставил его улыбнуться. По-настоящему, в первый раз за долгие годы. И за это — спасибо. А за всё остальное — прощай. Тэхен встал, сел в подъехавший автобус. Нашёл место у окна, прижался лбом к холодному стеклу. Город плыл за окном — серый, мокрый, чужой. Тэхен смотрел на него и не видел. Перед глазами было другое — лицо Чонгука, его глаза, его голос: «Мой секрет вам не понравится». — Не понравился, — прошептал Тэхен. — Очень не понравился. Автобус тронулся, увозя его прочь от этого дома, от этого человека, от того, что могло бы быть. Но могло не быть. И не будет. Тэхен закрыл глаза и позволил слезам течь. Тихо, без всхлипов, без жалоб. Просто влага, которая выходила наружу, потому что внутри больше не помещалась. Он плакал не о Чонгуке. О себе. О том, что снова ошибся. О том, что снова поверил. О том, что снова — один. Дома его ждал Юнги. С чаем, с вопросами, с объятиями. И Тэхен знал, что он не один — есть Юнги, есть диван, есть пианино. Этого достаточно. Должно быть достаточно. Но внутри всё равно было пусто. Как в том пентхаусе на сорок втором этаже. Только без вида на город.

***

Пэк Чунён что-то говорил. Его голос доносился будто издалека — сквозь вату, сквозь толщу воды, сквозь ту тяжёлую, липкую пустоту, которая заполнила гостиную после ухода Тэхена. Чонгук сидел в кресле, смотрел в одну точку на стене, где висела чёрно-белая фотография заброшенного моста, и не слушал. Или слушал — но не слышал. Слова Пэка были знакомыми, привычными: налоговые риски, счета, переводы, сроки. Язык, на котором Чонгук говорил свободно, как на родном. Но сейчас этот язык казался чужим. Потому что в голове звучал другой голос. Тихий, усталый, с горькой усмешкой: «Твои глаза всё выдают». Он ненавидел себя. За тот холодный, жёсткий тон, которым говорил с Тэхеном. За то, что смотрел на него так, будто тот был никем. За то, что выгнал. Своими словами, своим взглядом, своей трусостью. Он мог бы сказать всё, что думал. Мог бы признаться, что боится. Не налоговой — её он не боялся. Себя. Своих чувств. Того, что этот парень стал для него важнее, чем все сделки и все деньги. Мог бы попросить помощи, совета — просто чтобы услышать его голос, чтобы знать, что он рядом. Но он не попросил. Он выстроил стену и спрятался за ней, как за броней. Потому что это проще. Потому что так он умел. Потому что не умел по-другому. — Чон, ты слушаешь? — Пэк повысил голос. Чонгук моргнул. Вернулся в реальность — в серую гостиную, в кресло, которое помнило тепло Тэхена, в запах его чая, который всё ещё витал в воздухе. — Слушаю, — ответил он. — И что думаешь? Чонгук помолчал. Провёл рукой по лицу, собирая мысли в кулак. — Думаю, что ни один из студентов не должен остаться без стипендии, — сказал он. — Мы не будем отказываться от этого дела. Продолжим спонсирование. И пока налоговая копает, у нас есть время перевести все деньги. Пэк кивнул, достал блокнот, начал записывать. Чонгук смотрел на его пальцы — быстрые, цепкие, привыкшие к цифрам. И думал о других пальцах — тонких, красивых, которые касались клавиш так, будто прощались с жизнью. — Свяжись с поставщиками, — продолжил Чонгук. — С людьми по делу. Поторопи их. Не заставляй меня заниматься твоей работой. Пэк снова кивнул. Но не ушёл. Стоял, перебирая в голове что-то своё. — Если мы не успеем, — осторожно сказал он, — училище могут закрыть. Чонгук сжал челюсть. Внутри всё сжалось — не от страха, от мысли, что Тэхен останется без музыки. Что он не сможет играть. Что его тонкие пальцы забудут, как касаться клавиш. — Мы успеем, — сказал Чонгук. — Должны успеть. Он замолчал. Пэк понял, что разговор окончен. — Всё, проваливай, — махнул рукой Чонгук. — Отпишись мне вечером. Пэк сложил блокнот, убрал его во внутренний карман пиджака. Сделал шаг к выходу, но замер у двери. Повернулся. — Можно задать личный вопрос? — спросил он. Чонгук поднял голову. Взгляд был суровым, тяжёлым — тем самым, который заставлял людей опускать глаза. — Задай, — ответил он. — Но не факт, что я отвечу. Пэк помялся. Потом спросил: — Почему ты так печёшься об этом училище? Ты же считал эту идею бредовой. Смеялся надо мной, когда я предложил. Говорил, что не хочешь содержать оркестр из неудачников. А теперь — готов рисковать сделкой, лишь бы студенты не пострадали. Чонгук молчал. Смотрел на Пэка, но видел перед собой другое лицо — бледное, усталое, с синяками под глазами. Лицо, которое сказало: «Я этого хочу больше всего на свете». — Научился чувствовать музыку, — ответил он. Пэк удивился. Но переспрашивать не стал — знал, что Чонгук не любит повторять. Кивнул, развернулся и почти вышел. Он сидел в кресле, смотрел на пустую стену, и думал о том, что только что солгал. Не Пэку — себе. Он не научился чувствовать музыку. Он научился чувствовать человека, который её создаёт. И этот человек ушёл. По его вине. — Я сделаю всё возможное, — сказал Пэк перед уходом. — Мы не можем проиграть. Дверь закрылась. Чонгук остался один. — Я уже давно проиграл, — прошептал Чонгук в пустоту. Он проиграл не налоговой, не сделке, не врагам. Он проиграл самому себе. Своим страхам, своей гордости, своей дурацкой репутации, которая не позволяла ему быть тем, кем он хотел. Тем, кем он был вчера вечером — растерянным, почти робким, готовым просить помощи у парня, который ничего не умел, кроме как играть на пианино. Чонгук встал, подошёл к окну. Внизу, далеко внизу, копошился город — маленькие фигурки, маленькие машины, маленькие жизни. Где-то там, в одной из них, был Тэхен. Шёл по мокрому асфальту, сжимая в кармане телефон, и, наверное, ненавидел его. И правильно. Чонгук ненавидел себя не меньше. Он прислонился лбом к холодному стеклу, закрыл глаза. — Прости, — прошептал он. Он не знал, за что просит прощения. За то, что выгнал? За то, что солгал? За то, что вообще впустил этого парня в свою жизнь? Или за то, что, несмотря ни на что, хочет, чтобы Тэхен вернулся. Он знал, что это неправильно. Что Тэхену лучше без него. Что он должен забыть, вычеркнуть, стереть. Но он не мог. Не умел. Не хотел. Чонгук открыл глаза, посмотрел на город. В голове заиграла мелодия — та самая, которую он сыграл в пустом зале. Мамина песня. И почему-то ему показалось, что мама сейчас смотрит на него и качает головой. — Не надо было врать, — сказала бы она. — Ни себе, ни ему. Но мамы не было. Был только холодный город, пустая квартира и тишина, которая гудела в ушах. Чонгук отошёл от окна, взял телефон. Набрал сообщение Тэхену. Написал: «Прости». Стёр. Написал: «Я дурак». Стёр. Написал: «Ты был прав». Стёр. Убрал телефон в карман. Нельзя. Не сейчас. Не после того, что он наговорил. Тэхену нужно время. А ему — понять, чего он хочет на самом деле. Не ради налоговой, не ради сделки, не ради репутации. А ради себя. Чонгук сел на диван, на то место, где утром сидел Тэхен. Оно ещё хранило тепло. Он положил ладонь, закрыл глаза. — Я разберусь, — сказал он. — Со всем. И тогда… тогда, может быть, ты вернёшься. Он не был в этом уверен. Но ему нужно было во что-то верить. Хотя бы в это.

***

Тэхен открыл дверь ключом со второй попытки — пальцы не слушались. В прихожей было темно, пахло табаком и чем-то сладким — Юнги, наверное, опять готовил кимчи. Он скинул ботинки, даже не поставив их аккуратно, повесил пальто на вешалку мимо, но на этот раз не стал поправлять. Юнги сидел на кухне. За столом, с кружкой чая, с гитарой в руках — он перебирал струны, даже не глядя на них, просто чтобы пальцы не забывали. Увидел Тэхена и замер. Пальцы на грифе остановились. Струна тихо звякнула и замолкла. Тэхен прошёл в комнату, не глядя на друга. Снял джинсы, надел домашние штаны — старые, растянутые, которые носил ещё в школе. Красную футболку не снял. Она ещё пахла чужим домом. Он не хотел, чтобы этот запах уходил. Или не замечал — не понял. Юнги поставил гитару к стене, поднялся, заварил свежий чай. Зеленый, с жасмином — как Тэхен любил. Поставил кружку на стол, сел напротив. Молчал. Ждал. Тэхен вышел из комнаты, сел на табурет. Кружка обжигала пальцы, но он не отпускал. Ему нужно было тепло. — Юн, давай потом, — тихо сказал он, глядя в чай. — Нет, сейчас, — ответил Юнги. Голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. Тэхен знал этот тон — Юнги не отстанет, пока не узнает всё. Или не поймёт, что узнавать нечего. Но сегодня было что узнавать. Тэхен начал рассказывать. Сначала — медленно, подбирая слова, будто пробовал их на вкус. Потом — быстрее, потому что слова полились сами, не удерживаемые, не фильтрованные. С самого начала. Он рассказывал про день рождения Хосока — про комнату, про пианино, про то, как Чонгук подошёл слишком близко. Про то, как они столкнулись в дверях. Про взгляды. Про дыхание в сантиметрах от лица. Тэхен смущался, когда говорил об этом — опускал глаза, трогал край кружки, краснел, хотя чай был уже тёплым. — Он сказал, что я его волную, — прошептал Тэхен, глядя в стол. — Что не знает, что со мной делает. Что ему страшно. Юнги молчал. Его лицо было непроницаемым — ни удивления, ни гнева, ни радости. Только внимательные глаза, которые видели больше, чем Тэхен хотел показывать. А потом Тэхен рассказал про утро. Про разговор на кухне. Про то, как Чонгук стал холодным, жёстким, чужим. Про слова «ты даже себе не принадлежишь, Тэхен». Про то, как он выгнал его. Тэхен почти плакал, когда говорил об этом — голос дрожал, пальцы сжимали кружку так, что побелели костяшки. Он не плакал — слёзы пришли позже, в автобусе, когда никто не видел. Но сейчас были близко. Юнги молчал. Долго. Так долго, что Тэхен начал думать, не уснул ли он с открытыми глазами. — Ты слишком доверчивый, — сказал наконец Юнги. — Ну спасибо, — Тэхен усмехнулся — горько, без радости. — Это первое, — Юнги поднял палец, как учитель на лекции. — А второе: ты должен понять, что это Чонгук. Железная броня, холодное сердце. Он не показывает своих эмоций или чувств, потому что не привык. Потому что так легче. Тэхен открыл рот, чтобы возразить, но Юнги поднял ладонь — не перебивай. — Его поведение вечером было не из-за алкоголя, — сказал он. — Да никакой гетеро не будет в алкогольном состоянии пялиться на парня, даже если тот красивый. Гетеро вообще красоту парней замечать не будет. А он заметил. Не просто заметил — запомнил. Это не алкоголь. Это не случайность. Тэхен опустил глаза. В горле пересохло. — Он не гей, — продолжил Юнги. — Ты сам это понимаешь. Но ты его явно привлёк. Не как мужчина — как человек. Как личность. Как тот, кто посмотрел на него и не испугался. И это для него новое. Опасное. Страшное. Юнги взял паузу, сделал глоток своего чая — уже остывшего, горького. — Его слова, его тон, его выражение лица — это не больше чем защитная реакция, — сказал он. — Ему не хочется впускать в себя новые чувства, тем более к парню. Поэтому обидеть тебя, разочаровать — намного легче, чем что-то пообещать. Потому что обещать он ничего не может. Он сам не знает, чего хочет. Тэхен молчал. Смотрел на свои руки — тонкие пальцы пианиста, которые чуть дрожали. — Я не прошу у него обещаний, — тихо сказал он. — Я вообще у него ничего не прошу. — Ты уже попросил, — ответил Юнги. — Своим присутствием. Своими глазами. Своей красной футболкой, в которой ты ему так понравился. Ты попросил его быть честным. А он не умеет. Или не хочет. Тэхен поднял голову, посмотрел на друга. В глазах — боль, растерянность, надежда, которую он сам не понимал. — Юн, я честно не знаю, что у меня к нему, — сказал он. — Я просто хочу быть рядом с ним. Без обещаний, без надежд. Я бы помог ему разобраться. Просто… быть там. Юнги смотрел на него долгим взглядом. Взял паузу — такую длинную, что Тэхен начал считать удары своего сердца. — Тэхен, не будь спасателем, — сказал Юнги. — Тебе никто за это не заплатит. Хотя квартиру он оплатил. Он усмехнулся — но без насмешки, скорее грустно. — В общем, Тэхени, подумай: стоит ли твоё грустное лицо такого человека? Сможешь ли ты с ним быть по-настоящему счастлив? — Юнги посмотрел на него в упор. — Я не про принятие к нему чувств. Хотя это и так очевидно. Я говорю про более существенные вещи. Которые касаются твоей безопасности. Тэхен молчал. Он знал, о чём говорит Юнги. Чонгук занимался продажей наркотиков. У него были враги. Его бизнес был опасным — не на словах, на деле. И если Тэхен будет рядом, он автоматически становится мишенью. Даже если не знает ничего. Даже если не хочет ничего. — Я не хочу думать об этом, — сказал Тэхен. — А надо, — жёстко ответил Юнги — Я не влюбился, — возразил Тэхен, но голос дрогнул. — Тэхен, я вижу тебя насквозь, — Юнги вздохнул. — Я знаю тебя шесть лет. Ты влюбляешься редко. Но если влюбляешься — то по уши. И это всегда заканчивается плохо. Потому что ты выбираешь тех, кто не может или не хочет быть с тобой. И этот Чонгук — из той же оперы. Тэхен опустил голову. Чай остыл совсем. Он смотрел на зелёную жидкость, на своё бледное отражение на поверхности, и не знал, что ответить. — Дай мне время подумать, — сказал он. — У тебя его нет, — ответил Юнги. — Налоговая копает. Если училище закроют — ты потеряешь стипендию. Если его посадят — ты потеряешь… я не знаю, что ты потеряешь. Но явно что-то важное. Тэхен поднял голову. — Ты думаешь, его посадят? — Не знаю, — честно ответил Юнги. — Но риск есть. И ты должен быть готов к любому исходу. Они замолчали. Тишина была тяжёлой, как мокрое одеяло. Тэхен смотрел в окно — там, за стеклом, моросил дождь. Капли стекали по стеклу, искажая очертания домов, деревьев, прохожих. — Юнги, — позвал Тэхен. — М? — Спасибо, что выслушал. Юнги пожал плечами. — Ты бы на моём месте сделал то же самое. — Наверное. Тэхен допил чай — холодный, горький. Поставил кружку в раковину, пошёл в комнату, лёг на диван. Укрылся пледом с головой. — Тэхени, — сказал Юнги из-за ширмы. — М? — Если решишь вернуться — возвращайся. Но с открытыми глазами. Без розовых очков. — Я не ношу розовые очки. — Носишь. Просто не замечаешь. Тэхен не ответил. Он лежал, глядя в потолок, и думал о том, что Юнги прав. Как всегда. Чонгук — опасен. Чонгук — не гей. Чонгук — не умеет любить. Чонгук — может разбить ему сердце. И не только сердце. Но внутри, где-то глубоко, маленький голос шептал: «А вдруг? А вдруг он научится? А вдруг он захочет?» Тэхен закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. И не знал, что в эту же минуту Чонгук сидел на диване в пустом пентхаусе, сжимая в руке телефон, и смотрел на его номер. И не решался позвонить. Потому что боялся. Потому что привык. Потому что не умел иначе. Два одиночества. Два разных мира. Одна нить, которую кто-то из них должен был потянуть. Или не должен. Время покажет.

***

После того как Пэк ушёл, Чонгук не двинулся с места. Стоял у окна, глядя на серый город, пока пальцы сами не начали сжиматься и разжиматься — привычный жест, когда мысли становились слишком громкими. Потом пошёл на кухню. Открыл бар. Виски. Он не любил пить один. Не любил пить вообще. Но сейчас алкоголь казался единственным способом заглушить то, что не имело имени. Или наоборот — услышать то, что он прятал глубоко внутри. Лёд звякнул о стекло. Чонгук налил на два пальца, сделал глоток. Горько, обжигающе, правильно. Он перешёл в домашний кабинет — маленькую комнату без окон, только стены, увешанные чертежами и картами, большой стол, мягкое кресло, в котором он иногда спал, когда не мог вернуться в спальню. Сегодня не мог. Там пахло Тэхеном. Там всё пахло им. Чонгук сел в кресло, откинул голову на спинку, уставился в потолок. Виски медленно разливался по венам, расслабляя мышцы, отпуская контроль. Второй стакан он налил уже не глядя. Перед глазами — Тэхен. Не такой, каким он был утром — испуганный, растерянный, с разочарованием в глазах. А такой, каким он был вчера вечером. В красной футболке, которая обтягивала плечи и сползала с одного плеча, открывая ключицу. С влажными после душа волосами, которые падали на лоб. С полузакрытыми глазами, когда он слушал джаз. Чёрт, как же ему шёл красный. Чонгук помнил каждую деталь. Как Тэхен сидел на диване, поджав ноги, и смотрел в окно. Как его губы чуть приоткрылись, когда он задумался. Как он провёл рукой по волосам, взъерошивая их ещё больше. Как он пил чай — маленькими глотками, держа кружку обеими руками, будто грелся. Он думал о нём. Думал так долго и так сильно, что образ Тэхена стал почти осязаемым. Красивое лицо — не кукольное, не гламурное, а какое-то живое, тёплое, с родинкой над губой, которую хотелось коснуться. Пухлые губы, которые улыбались редко, но если улыбались — то искренне, до морщинок у глаз. Взгляд птенчика. Именно так. Тэхен напоминал птенца — настороженного, готового взлететь в любую секунду, но доверчивого, если его не пугать. Особенно сегодня утром, когда он вышел из комнаты с взъерошенными волосами, с заспанными глазами, в красной футболке, которая задралась, открывая полоску живота. Чонгук сжал стакан. Лёд звякнул. Он сканировал лицо Тэхена в мыслях — каждую линию, каждую тень, каждый изгиб. Опустился ниже. Ключицы — тонкие, хрупкие, видные из-за широкого выреза футболки. Плечи — не широкие, но красивые, с правильной линией. Ткань обтягивала грудь, и когда Тэхен дышал, футболка двигалась — Чонгук запомнил это. Запомнил ритм его дыхания, его запах, его тепло, которое чувствовал, когда они стояли слишком близко. Чонгук выдохнул. Открыл глаза. Стакан был пуст. Он поставил его на подлокотник, провёл рукой по лицу. И тут почувствовал. Низ живота был тёплым. Не от виски — от другого, более древнего, более инстинктивного. Он опустил взгляд. И замер. Возбуждение. Из-за парня. Он же просто думал. Ничего сексуального, ничего эротического. Просто лицо. Просто улыбка. Просто ключицы. Просто то, как Тэхен дышит. Чонгук сжал челюсть. Внутри всё перевернулось — не от отвращения, от непонимания. Как? Почему? Он никогда не смотрел на мужчин так. Никогда не замечал их губы, их ключицы, их дыхание. Никогда не хотел прикоснуться. А сейчас — хотел. Он встал, прошёл в ванную, включил холодную воду. Умылся. Посмотрел в зеркало. На него смотрел чужой человек — раскрасневшийся от виски, с тёмными кругами под глазами, с татуировкой на руке, которая, казалось, пульсировала. — Что ты со мной делаешь? — прошептал он своему отражению. Отражение не ответило. Чонгук выключил воду, вытер лицо полотенцем. Вернулся в кабинет, сел в кресло, налил третий стакан. Но пить не стал — просто смотрел на янтарную жидкость, на тающий лёд, на пузырьки воздуха, которые поднимались со дна. Он думал о том, что это неправильно. Неправильно — хотеть мужчину. Неправильно — возбуждаться от мысли о его губах. Неправильно — хотеть быть рядом с тем, кто может разрушить всё, что он построил. Но хотелось. Хотелось до боли, до дрожи в пальцах, до того, что он готов был отказаться от всего — от денег, от власти, от репутации — только чтобы увидеть его снова. Услышать его голос. Почувствовать его дыхание. Чонгук закрыл глаза. Провалился в темноту, где не было ни налоговой, ни сделок, ни Пэка с его вечными отчётами. Был только Тэхен. В красной футболке. С взъерошенными волосами. Смотрит на него, улыбается — и не боится. — Я убью любого, кто тебя тронет, — прошептал Чонгук. — Но я не могу защитить тебя от себя. И это было самой страшной правдой. Страшнее, чем налоговая. Страшнее, чем тюрьма. Страшнее, чем смерть. Он знал, что не сможет быть с Тэхеном. Не сейчас. Может быть, никогда. Но он также знал, что не сможет забыть его. Вычеркнуть. Стереть. Чонгук открыл глаза, взял стакан, поднял его к свету. Виски искрилось, переливалось янтарём. — За тебя, — сказал он. — За то, что научил меня бояться. Он выпил залпом. Поставил стакан на стол. И остался сидеть в темноте, один, в окружении карт и чертежей, которые напоминали ему о том, кто он есть. И кто он больше не хотел быть.