Часть 9. Два шага навстречу.

«Мы так долго строили стены, что забыли, как выглядит дверь. А оказалось, её достаточно просто открыть».

Воскресенье прошло для всех обычно. Тэхен просидел над нотами почти весь день. Пальцы бегали по клавишам пианино в маленькой комнате Юнги, когда соседи сверху не стучали по батареям. Он готовился к парам, разбирал сложные пассажи, повторял гаммы. Но мысли были не нотах. Они были о другом — о чёрной машине, о красной футболке, о том, как чужой голос сказал «только ты». Он изредка думал о Чонгуке. Нет, часто. Очень часто. Каждые пять минут, каждую свободную секунду. Он ловил себя на том, что смотрит в одну точку на странице и не видит нот. Что пальцы замирают над клавишами, забыв, какую ноту брать дальше. Юнги не мешал. Он сидел за столом, писал музыку, пил чай, иногда бросал на Тэхена короткие взгляды, но не говорил ничего. Всё было сказано вчера. А Чонгук провёл воскресенье в офисе. «Чёрный куб» был пуст в выходной — только охрана на входе да дежурный администратор на первом этаже. Чонгук поднялся в свой кабинет, закрылся и просидел там до вечера. Документы. Счета. Договоры. Налоговые отчёты, которые Пэк привёз вчера. Он вгрызался в них, как в плоть, искал лазейки, просчитывал риски, перекладывал цифры с места на место. Училище. Училище было главной головной болью. Не потому, что оно могло закрыться. А потому, что за ним стояли люди. Студенты, преподаватели, уборщицы, охранники — сотни людей, которые не знали, что их место работы и учёбы стало пешкой в чужой игре. И один из этих студентов — Тэхен. Чонгук откинулся в кресле, потёр переносицу. В голове созрело решение. Оно было простым, дорогим и единственно правильным. Завтра он поедет в училище. Встретится с ректором. И оплатит стипендии всем, кто ещё не оплатил следующий год. Из своих денег — чистых, не из отмыва. Тех, которые лежали на счетах в Швейцарии, на имя, которое не светилось ни в одной налоговой. Он не мог оплатить только одному Тэхену. Это было бы странно. Ректор задал бы вопросы. Другие студенты — тоже. Да и сам Тэхен разозлился бы. Сказал бы, что не берёт подачек, что он сам справится, что не нужно его жалеть. Чонгук усмехнулся, представив это лицо — нахмуренные брови, сжатые губы, колючий взгляд. Упрямый, гордый, глупый. Красивый. А если заплатить за всех — это уже не благотворительность для одного. Это доброе дело. Настоящее. Без подтекста. Без грязных денег. И Тэхен не сможет отказаться, потому что отказ одного потянет за собой отказ других. А он не такой эгоист. Чонгук открыл ноутбук, составил письмо ректору. Короткое, деловое: «Готов оплатить стипендии для всех студентов, не имеющих финансовой возможности продолжить обучение в следующем году. Деньги чистые. Переведите счета, я переведу средства. Завтра обсудим подробнее. Чонгук». Отправил. Закрыл ноутбук. В кабинете стало тихо. Только часы на стене тикали, отсчитывая секунды до завтрашнего дня. Чонгук посмотрел на телефон. На экране — заставка, чёрный фон, никаких фотографий. Он никогда не ставил фото на заставку. А сейчас хотел поставить. Ту самую — с сайта училища, где Тэхен улыбается, держа кубок. Но не поставил. Не имел права. Он убрал телефон в карман, встал, подошёл к окну. За стеклом темнел Сеул — миллионы огней, миллионы жизней. Где-то там, в одной из них, Тэхен готовился к завтрашним парам. Сжимал в руках ноты, пил зелёный чай, думал о нём. Или не думал. Чонгук надеялся, что думал. — Завтра, — сказал он вслух. — Завтра я всё сделаю. Он не знал, увидит ли Тэхена. Не знал, захочет ли тот говорить с ним. Знал только, что стипендии будут оплачены. Что Тэхен сможет учиться. Что его тонкие пальцы не забудут, как касаться клавиш. А всё остальное — потом. Или никогда. ——— Понедельник начался с дождя. Тэхен проснулся от того, что капли барабанили по подоконнику. Серый свет пробивался сквозь тонкую занавеску, делая комнату похожей на акварельный рисунок — размытый, бледный, почти нереальный. Он сел на диване, потёр глаза. Голова была тяжёлой — не от недосыпа, от мыслей, которые не уходили даже во сне. Сегодня первая пара. Гармония. Потом сольфеджио. Потом — пустота, потому что работы нет, а искать новую нужно, но сил нет. Тэхен встал, прошёл на кухню. Юнги уже сидел за столом, пил чай, листал ноты. — Ты сегодня рано, — сказал Тэхен. — Я всегда рано, — ответил Юнги, не поднимая головы. — Ты просто валяешься до последнего. — Спасибо, что напомнил. Юнги поднял глаза, посмотрел на Тэхена долгим взглядом. — Ты в порядке? — Нет, — честно ответил Тэхен. — Но буду. Юнги кивнул, встал, заварил свежий чай. Поставил кружку перед Тэхеном. Зелёный, с жасмином — правильный, как всегда. — Ты не хочешь позвонить ему? — спросил Юнги, не глядя. — Кому? — Не строй из себя дурака. Тэхен взял кружку, сжал её в ладонях. — Не хочу. И не буду. Он сам сказал — не звони. — Мало ли что он сказал. — Юн, хватит. Юнги замолчал. Сел напротив, положил руки на стол. — Просто знай, — сказал он. — Если захочешь — я помогу. Напишу ему, позвоню, приеду. Что угодно. — Спасибо, — Тэхен улыбнулся — грустно, краем губ. — Но не надо. Он допил чай, пошёл собираться. Выбрал одежду долго — перебирал вещи, откладывал, снова перебирал. Не хотел выглядеть так, будто готовится к чему-то важному. Но и не хотел выглядеть так, будто ему всё равно. В итоге надел чёрные джинсы, бордовый свитер с высоким горлом — тот самый, который делал его шею длинной и красивой, цвет которого понравился Чонгуку. Волосы убрал со лба, но они всё равно падали на глаза. — Красивый, — сказал Юнги, когда Тэхен вышел из-за ширмы. — Надеюсь, не для него? — Для себя, — ответил Тэхен. — Для себя всегда. Он надел пальто, шапку — на этот раз сам, без напоминаний. Проверил рюкзак: ноты, тетради, ручка, наушники. Всё на месте. — Я пошёл. — Удачи, — сказал Юнги. Училище встретило его запахом старых нот и влажной штукатурки. В коридорах было людно — студенты спешили на пары, преподаватели с папками под мышкой обсуждали планы. Тэхен прошёл в класс, сел за свою парту — на последнем ряду, у окна. Дождь за окном не прекращался. Капли стекали по стеклу, искажая очертания деревьев, домов, прохожих. Преподаватель по гармонии — худой мужчина с вечно взъерошенными волосами — что-то рассказывал о модуляциях. Тэхен слушал вполуха, записывал главное, но мысли были далеко. Он не знал, что в это самое время Чонгук заезжал на парковку училища. Чёрный «Майбах» бесшумно встал на место для инвалидов — других свободных не было. Чонгук вышел из машины, поднял воротник пальто, быстрым шагом направился к входу. Охранник узнал его, кивнул, пропустил без вопросов. Ректор встретил его в приёмной — суетливый, улыбчивый, с папкой в руках. — Господин Чон! Мы получили ваше письмо. Это так неожиданно, так щедро… — Не надо, — перебил Чонгук. — Просто покажите список студентов, которые не оплатили следующий год. И счета для перевода. Ректор закивал, пригласил в кабинет. Они сели за стол, начали оформлять документы. Чонгук подписывал бумаги, не читая — доверял? Нет, просто не хотел задерживаться. В стенах этого здания пахло музыкой. И Тэхеном. — Господин Чон, — осторожно сказал ректор, когда они закончили. — Вы не хотите лично объявить студентам о своём решении? Это поднимет их дух, вдохновит… — Нет, — отрезал Чонгук. — Не хочу. Он взял папку, встал. — Я сам сообщу тем, кого это касается. Ректор удивился, но спорить не стал. Чонгук вышел из кабинета. Коридор был пуст — все студенты сидели на парах. Он прошёл мимо аудиторий, заглядывая в окна на дверях. Искал одного. Не всех — одного. На третьем этаже он нашёл его. Тэхен сидел на последнем ряду, у окна. В бордовом свитере, с высоким горлом, сново этим цвет. Волосы падали на лоб, пальцы что-то писали в тетради. Он не видел Чонгука — смотрел на преподавателя, иногда кивал, иногда поправлял рукой челку. Чонгук смотрел на него через стекло в двери. Долго. Так долго, что прозвенел звонок на перемену. Студенты задвигались, засобирались, начали выходить из класса. Чонгук отступил в сторону, спрятался за колонной. Он не был готов. Не сегодня. Может быть, никогда. Тэхен вышел последним — закинул рюкзак на плечо, поправил воротник свитера. Прошёл мимо колонны, не заметив. Чонгук смотрел ему в спину, пока тот не скрылся за поворотом. Он достал телефон, набрал сообщение. Долго смотрел на экран. Потом стёр и убрал телефон в карман. Не сейчас. Он вышел из училища, сел в машину, уехал. А Тэхен, не зная ничего, пошёл на вторую пару. И думал о том, что его стипендия, наверное, не оплачена. И что Чонгук обещал помочь, но после утреннего разговора вряд ли сдержит слово. И что он сам во всём виноват. И что надо искать работу. Срочно. Он не знал, что всё уже решено. Что его место в училище — и места всех таких же, как он, — сохранены. Не из жалости, не из выгоды, а потому что Чонгук не мог поступить иначе. Потому что Тэхен назвал его дракончика милым. Потому что Тэхен улыбнулся, когда Чонгук сыграл на пианино. Потому что Тэхен был единственным, кто смотрел на него как на человека. И Чонгук, несмотря на всё, хотел быть этим человеком. Хотя бы немного. Хотя бы в этом. ——— Чонгук не уехал сразу. Он сидел в машине на парковке училища, сжимая руль, и смотрел на серое небо через лобовое стекло. Дождь кончился, но капли всё ещё стекали по стеклу, искажая очертания здания — красного кирпича, колонн, высоких окон. Здание, которое он почти разрушил. Здание, которое он теперь спасал. Он достал телефон, открыл чат с ректором. Чонгук: Соберите всех студентов, которым я оплатил стипендии. Хочу сказать пару слов. Ответ пришёл через минуту. Ректор: Хорошо. Через пятнадцать минут в актовом зале. Чонгук убрал телефон, вышел из машины. Ветер ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий осенью и почему-то морем. Он поднял воротник пальто, быстрым шагом прошёл к входу. Охранник кивнул, пропуская. Внутри было тихо — пары закончились, студенты ещё не разошлись, но коридоры опустели. Актовый зал встретил его пустотой и прохладой. Чонгук толкнул тяжёлую дверь, шагнул внутрь. Гулкие шаги по паркету, эхо, которое терялось где-то под высоким потолком. Он прошёл через весь зал медленно, не спеша, будто хотел запомнить каждую деталь. Стулья, сдвинутые в ряды. Сцена с пианино. Тот самый инструмент — чёрный, отполированный до блеска, на котором Тэхен играл в вечер фуршета. И на котором он сам сыграл ту короткую, детскую мелодию. Чонгук подошёл к пианино. Остановился. Провёл пальцами по прохладной крышке. Потом открыл клавиши — мягко, почти невесомо. И провёл по ним коротко, от басов до дискантов. Издалека это могло показаться случайным жестом. Но это была мелодия. Та самая. Мамина. Губы дрогнули — что-то похожее на улыбку. Горькую, короткую, сразу спрятанную. — Идиот, — прошептал он себе под нос. Он убрал руку, закрыл клавиши. Повернулся к залу. Дверь открылась. Вошёл первый студент — парень в очках, с рюкзаком за спиной, с любопытством в глазах. Увидел Чонгука, замер, убрал руку. Парень прошёл в зал, сел на стул во втором ряду. Потом второй, третий, четвёртый. Зал постепенно наполнялся — студенты заходили по одному, парами, маленькими группками. Кто-то шептался, кто-то смотрел на Чонгука с опаской, кто-то — с благоговением. Их было не так много. Четырнадцать человек. Четырнадцать имён в списке, который прислал ректор. Четырнадцать судеб, которые Чонгук мог бы сломать одним движением руки. И которые он сейчас спасал. Он искал одного. Смотрел на дверь, на каждого входящего, сканировал лица. Студентка в розовом свитере. Парень в джинсовой куртке. Девушка с короткой стрижкой. Ещё один парень — в чёрном, не он. И вдруг — он. Тэхен появился в дверях, когда зал уже почти заполнился. В бордовом свитере — мягком, объёмном, с широким воротом, который обнажал тонкую шею и ключицы. Лицо — бледное, серьёзное, с тёмными кругами под глазами. Чонгук ненавидел, когда ему что-то нравилось. Потому что когда нравится — появляется потребность. А он ненавидел быть зависимым. От вещей, от людей, от чувств. Но этот свитер на Тэхене… этот цвет. Бордовый. Красный. Тёплый, насыщенный, живой. И вообще красный цвет на фоне Тэхена был безупречен. Чонгук смотрел на него и не мог отвести взгляд. Их взгляды встретились. Тэхен замер на секунду — ровно на секунду, не больше. Глаза расширились, губы чуть приоткрылись. В этом взгляде было всё: удивление, боль, надежда, страх. Но быстро — слишком быстро — он взял себя в руки. Опустил глаза, сжал челюсть, прошёл в зал. Сесть на свободное место в третьем ряду, с краю, ближе к выходу. Чонгук видел, как он положил рюкзак на колени, как сжал его лямки побелевшими пальцами. Как не поднимал головы. Чонгук взял себя в руки. Поправил воротник рубашки — тот самый жест, который выдавал его волнение. Сделал шаг к краю сцены, чтобы все видели. — Я буду краток, — начал он. Голос был ровным, спокойным — таким, каким он говорил на переговорах с партнёрами. — Ваши стипендии на следующий год оплачены. Не из спонсорского фонда училища, а из моих личных средств. Можете не беспокоиться о будущем годе. В зале зашептались. Кто-то выдохнул с облегчением, кто-то повернулся к соседу, чтобы переспросить. Чонгук подождал, пока шум стихнет. — Я не требую от вас благодарности, — продолжил он. — Не требую отработки, не требую, чтобы вы поступали ко мне в компанию после выпуска. Всё, что я прошу — учитесь. Играйте. Пишите музыку. Делайте то, для чего вы здесь. Он сделал паузу. Студенты смотрели на него — кто с удивлением, кто с надеждой, кто с недоверием. — Я не музыкант, — сказал Чонгук. — Я не понимаю того, что вы делаете. Но я знаю одного человека, который понимает. И он сказал, что вы талантливы. Мне этого достаточно. Он не смотрел на Тэхена. Специально. Боялся, что если посмотрит — не сможет остановиться. Но краем глаза видел, как Тэхен поднял голову. Как его пальцы перестали сжимать рюкзак. Как его губы чуть приоткрылись — будто он хотел что-то сказать, но передумал. — Вопросы? — спросил Чонгук. Тишина. Никто не поднял руки. — Тогда всё. Можете идти. Студенты начали подниматься с мест. Кто-то подходил к Чонгуку, чтобы поблагодарить лично — коротко, смущённо. Он кивал, не улыбаясь, не пожимая руки — просто кивал. Ждал, когда зал опустеет. Когда останется только тот, кто не подошёл. Тэхен сидел в третьем ряду, не двигаясь. Ждал, пока все выйдут. Рюкзак на коленях, руки на лямках. Он смотрел прямо перед собой, на сцену, на пустую стойку для микрофона, на пианино. Чонгук стоял на сцене. Они были одни. Снова. — Ты не подошёл, — сказал Чонгук. Голос дрогнул — чуть-чуть, на полтона. — Ты не позвал, — ответил Тэхен. Чонгук спустился со сцены. Подошёл к третьему ряду, сел через проход от Тэхена. Не рядом — слишком близко. Не далеко — слишком далеко. — Спасибо, — сказал Тэхен, глядя на свои руки. — За стипендию. — Я не ради тебя одного. — Врун. Чонгук усмехнулся — невесело, коротко. — Ладно. Ради тебя тоже. Тэхен поднял голову, посмотрел на него. В глазах — не боль, не злость, не обида. Спокойствие. Усталое, но настоящее. — Красный тебе идёт, — сказал Чонгук. — Вчера был красный, сегодня бордовый. Ты специально? — Нет. Просто нравится этот цвет. — Мне тоже. Тэхен смотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся — не той дежурной улыбкой из кафе, а настоящей, тёплой, той самой, которую Чонгук видел только один раз. — Твоя речь была красивой, — сказал Тэхен. — Искренней. — В ней была правда. Ты талантлив. Все вы талантливы. Но ты — особенно. Тэхен опустил глаза. — Не надо, — сказал он. — Чего? — Говорить такие вещи. Я не знаю, как на них реагировать. — А я не знаю, как на тебя реагировать, — ответил Чонгук. — Мы квиты. Они замолчали. Тишина была не тяжёлой, не давящей — какой-то другой, почти уютной. Как в тот вечер, когда они сидели на диване, слушали джаз и не боялись. — Мне пора, — сказал Тэхен, вставая. — Я отвезу, — Чонгук тоже встал. — Я на метро. — Я отвезу, — повторил он. Тэхен посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Хорошо. Они вышли из актового зала. Пошли по пустому коридору — Чонгук чуть впереди, Тэхен чуть сзади. Не рядом, не касаясь. Но вместе. На улице всё ещё моросило. Чонгук открыл дверь «Майбаха», Тэхен сел на пассажирское сиденье. Чонгук обошёл машину, сел за руль, завёл двигатель. — Ты не спросил, где я живу, — сказал Тэхен. — Я помню. — Запоминал? — Запоминаю всё, что связано с тобой. Тэхен отвернулся к окну, чтобы Чонгук не видел его улыбки. Они выехали со стоянки. Дождь стучал по крыше. Дворники шуршали по стеклу. ——— Тэхен смотрел в окно. Дождь барабанил по стеклу, дворники шуршали в такт, город плыл за окном серой, размытой лентой. Он молчал уже несколько минут — с тех пор, как они выехали со стоянки. Чонгук тоже молчал. Тишина была тяжёлой, как мокрое одеяло, которое накрывает с головой и не даёт дышать. Тэхен повернулся к Чонгуку. В его глазах не было ни боли, ни обиды, ни надежды — была злость. Та самая, которую он копил со субботы. Которая кипела внутри, искала выход, не находила и душила его изнутри. — Я хочу поговорить, — сказал Тэхен. — О чём? — Чонгук смотрел на него, не отводя взгляда. — О том, что ты вчера сказал. И как ты себя вёл. — Тэхен… — Не перебивай, — голос Тэхена стал твёрже, выше. — Ты в субботу выгнал меня. Своими словами, своим взглядом, своим холодным тоном. Ты смотрел на меня так, будто я был никем. Будто вечером, когда ты смотрел на мои губы, когда стоял в сантиметре от меня, когда сказал, что я тебя волную — это был не ты. А другой человек. Который потом испугался и спрятался за броню. Чонгук молчал. Сжимал руль так, что костяшки побелели. — Я не понимаю ничего, — продолжал Тэхен. Голос его дрожал — от злости, от напряжения, от того, что слова лились сами, не удержимые. — Я не понимаю, что между нами происходит. Не понимаю, чего ты хочешь. Не понимаю, зачем ты тогда приблизился, а потом оттолкнул. Я не хочу кататься на качелях. Не хочу недосказанностей. Я хочу прямого и ясного ответа. Либо «да», либо «нет». Он замолчал. Дышал тяжело, прерывисто. Внутри всё горело — не от стыда, от желания наконец услышать правду. Ту, которую Чонгук прятал за своей холодностью. Чонгук не ответил. Он смотрел на дорогу, на пустую улицу, на дождь, который не прекращался. Потом резко — почти грубо — включил поворотник, дёрнул руль вправо и остановил машину у обочины. Двигатель заглох. Тишина стала оглушающей. — Ты меня бесишь, — сказал Чонгук, глядя прямо перед собой. Голос был тихим, но в нём чувствовалась тяжесть. — Знал это? — Да, — ответил Тэхен. — Ты уже говорил это. И ты тоже меня бесишь. Чонгук повернул голову, посмотрел на него. В его глазах не было холода — была усталость, растерянность и что-то ещё, чему Тэхен не мог найти название. — У меня нет красивой речи, — сказал Чонгук. — Нет обещаний. Нет надежд. Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, кто я. Я не знаю, почему смотрю на тебя и не могу отвести взгляд. Я не знаю, почему мне страшно. Я ничего не знаю, Тэхен. И я не могу обещать тебе то, в чём не уверен. Тэхен молчал. Смотрел на Чонгука, на его сжатые челюсти, на руки, которые всё ещё сжимали руль. Внутри у него всё кипело — но не от злости, от понимания. — Необязательно было меня выгонять, — сказал он тихо. — Если бы ты остался, — Чонгук выдохнул, — я бы признал свою слабость. А я не хочу быть слабым. Не перед тобой. — Я не твой партнёр, — голос Тэхена стал твёрже. — Не твой клиент. Мне всё равно, где твои слабости и что ты боишься. Все боятся. Даже ты. Чонгук сжал челюсть. Смотрел на лобовое стекло, на капли, которые стекали по нему, не останавливаясь. — Моя слабость к тебе напрямую отражается на людях вокруг, — сказал он. — На тебе. Я делаю тебя уязвимым. Ты становишься мишенью. А я не могу этого допустить. — Ты не можешь решать за меня, что для меня опасно, а что нет, — ответил Тэхен. — Ты не можешь защитить меня от самого себя. Я сам решаю, рисковать или нет. Чонгук повернулся к нему. Взгляд был тяжёлым, почти болезненным. — Ты не понимаешь, — сказал он. — Если кто-то узнает о тебе — о нас, о том, что ты для меня значишь, — тебя убьют. Не я. Мои враги. И я не смогу это предотвратить. — Тогда не дай им узнать, — ответил Тэхен. — Ты слишком наивен. — А ты слишком труслив. Чонгук замер. Слова Тэхена ударили больнее, чем он ожидал. Не потому, что они были обидными — потому что в них была правда. Они замолчали. Оба смотрели на дождь, который не прекращался. — У тебя уже были отношения с парнями? — спросил Чонгук. Тэхен удивился резкой смене темы. — Почему спрашиваешь? — Интересно. Тэхен помолчал. Потом ответил: — Были. Но без секса. Даже не целовались. Чонгук повернул голову, посмотрел на него с удивлением. — Чёрт, Тэхен… — он покачал головой. — Ты даже в поцелуях девственник. Тэхен чуть раскрыл глаза — от удивления, от того, как это прозвучало. «Девственник в поцелуях». Сначала он хотел обидеться. Потом — возразить. Но вместо этого из его горла вырвался смех. Громкий, искренний, почти до слёз. Он смеялся, запрокинув голову, прижимая руку к груди, не в силах остановиться. Чонгук смотрел на него и не понимал — что смешного? Он сказал правду. Просто констатировал факт. Но смех Тэхена был таким… красивым. Незнакомым. Он не слышал такого раньше — чистого, живого, настоящего. Хотелось слушать его вечно. — А ты хотел, чтобы я тебя учил целоваться с парнями? — спросил Тэхен, вытирая слёзы смеха. — Чонгук, мои губы никак не отличаются от женских. Чонгук аж покраснел. Его лицо, обычно непроницаемое, залилось румянцем — от шеи до ушей. Он отвернулся к окну, сжал челюсть. — Ничего я не хотел! — сказал он слишком быстро, слишком громко. — Мг, — Тэхен улыбнулся, всё ещё тяжело дыша после смеха. Тишина стала другой. Не тяжёлой — почти уютной. — Ты правда думаешь, что я смогу тебя чему-то научить? — спросил Тэхен. — Я сам ничего не умею. — Ты умеешь играть на пианино, — ответил Чонгук. — И смотреть на меня так, что мне хочется провалиться сквозь землю. Этого достаточно. — Ты странный. — Я знаю. Они замолчали. Дождь начал стихать. Капли по стеклу стали реже, и сквозь них проглянуло бледное солнце. — Чонгук, — позвал Тэхен. — М? — Не выгоняй меня больше. Хорошо? Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было обещаний — только усталость и какое-то новое, непривычное спокойствие. — Постараюсь, — ответил он. — Постарайся. Чонгук завёл двигатель. Выехал на дорогу. Дождь кончился, и впереди, над крышами домов, показалась радуга — бледная, почти прозрачная, но живая. Они ехали молча. Но молчание было правильным. Не тем, которое душит, а тем, которое позволяет дышать. — Тэхен, — сказал Чонгук. — М? — Спасибо, что не ушёл. — Я уходил, — ответил Тэхен. — Но вернулся. — Почему? — Потому что ты попросил. Чонгук сжал руль. Не ответил. Но внутри у него что-то оттаяло — маленький кусочек льда, который он носил в груди много лет. И Тэхен слышал, как он тает. Может быть, не слышал. Но чувствовал. ——— Машина замерла на светофоре. Дождь почти кончился, только редкие капли падали на стекло, и дворники теперь включались реже, будто нехотя. В салоне было тепло, пахло кожей и тем дорогим парфюмом, который Чонгук не менял годами. Тэхен сидел, положив руки на колени, и смотрел на свои пальцы — они больше не дрожали. — И тебе не страшно, что я… — Чонгук не договорил. Слова застряли в горле. Он не знал, как назвать то, чем занимается. Преступник? Наркоторговец? Монстр? Тэхен повернул голову, посмотрел на него спокойно. — Ну, скажу честно, — ответил он. — Так себе профессия. Но ты ведь сам… — он замолчал, подбирая слова. — Я только поставляю в другие страны и принимаю товар в Сеуле, — сказал Чонгук. Голос был ровным, будто он оправдывался перед налоговой. — Лично никогда никому не продавал и не употреблял. Тэхен кивнул. Внутри у него всё ещё было горько, страшно, неправильно. Но почему-то он верил. Потому что Чонгук не врал — по крайней мере, сейчас. — Хорошо, — сказал Тэхен. — А тебя только это волнует? — Чонгук повернулся к нему. В глазах — не вызов, не надежда, а что-то другое, почти детское. Будто он просил: скажи, что я не чудовище. Скажи, что я ещё могу быть человеком. Тэхен задумался. По-настоящему, не делая вид. Что его волнует? Здоровье Чонгука. Чтобы тот не умер от передозировки или от пули. Чтобы не пропал без вести. Чтобы его не посадили. И забота о людях — если это, конечно, можно так называть, когда твой бизнес убивает других. — Думаю, да, — ответил он. Чонгук выдохнул. Не облегчённо — скорее устало. Светофор переключился на зелёный, но он не поехал сразу. Смотрел на дорогу, на пустой перекрёсток, на лужи, в которых отражалось серое небо. — Тебя посадят? — спросил Тэхен. Вопрос был резким, прямым, без обиняков. Чонгук сжал руль, потом разжал. — Нет, — ответил он. — Но… — Не посадят, — перебил Чонгук. — А если посадят — то сегодня. Потому что завтра деньги будут уже переведены в училище. Тэхен понял. Это был риск. Огромный, глупый, опасный риск — ради незнакомых студентов. Ради него. — Зачем ты этим занимаешься? — спросил Тэхен. Чонгук молчал. Смотрел на дорогу, на дождь, на серое небо — куда угодно, только не на Тэхена. Вопрос был личным, слишком личным. О том, как он стал тем, кем стал. О том, почему не бросил. О том, что его отец делал то же самое — и погиб. Тэхен тронул запретную тему, и Чонгук не был готов открывать эту дверь. — Не хочешь поесть? — спросил Тэхен, меняя тему. — Я вот умираю с голоду. Чонгук благодарно кивнул. Включил поворотник, выехал на дорогу. Он думал о фразе Тэхена — «мои губы никак не отличаются от женских». Отличаются, Тэхен. Ещё как отличаются. Формой, цветом, тем, как они двигаются, когда он говорит. Тем, как они улыбаются — редко, но так, что хочется забыть обо всём на свете. Тем, что они принадлежат мужчине. Тем, что Чонгук хочет их коснуться. Чонгук не повёз Тэхена в кафе — не хотел, чтобы кто-то смотрел. Не повёз его домой — домой к Тэхену, в ту тесную квартиру, где пахло чаем и старыми нотами. Он привёз его к себе. — Пообедаем у меня, — сказал Чонгук, сворачивая на знакомую улицу. — Не люблю рестораны. — Но в моё кафе ты только так ходил, — заметил Тэхен. — Там был ты, — ответил Чонгук. Они посидели ещё пару секунд в машине после этой фразы. Тэхен смотрел на Чонгука, Чонгук смотрел на дорогу, но краем глаза видел, как Тэхен опустил голову, как его губы чуть приоткрылись, как он сглотнул. Потом они вышли. Охранник в холле поклонился Чонгуку. Чонгук прошёл мимо, даже не кивнув — не из высокомерия, из привычки. Тэхен поклонился за него — коротко, вежливо, как учили в детстве. Охранник посмотрел на него с удивлением, но ничего не сказал. В лифте было тихо. Только тихое жужжание мотора и их дыхание. Чонгук смотрел на Тэхена. Вообще не стесняясь. Пялился откровенно, будто хотел запомнить каждую черту, каждую тень, каждую родинку. Тэхен чувствовал этот взгляд — на своей шее, на щеке, на губах. Не отводил глаз. — Не хочешь весь свой гардероб в красный переделать? — спросил Чонгук. — Не хочу, — ответил Тэхен. — Жаль. — А я тебе только в красном нравлюсь? Чонгук замер. Вопрос был простым, но ответ — нет. Он смотрел на Тэхена, на его бордовый свитер, на тёмные волосы, падающие на лоб, на серьёзные глаза, в которых пряталась усмешка. — Нет, — сказал Чонгук. — Он тебе просто слишком идёт. Точнее… ты мне не нравишься. Тэхен ухмыльнулся — той самой ухмылкой, от которой Чонгук терял дар речи. А Чонгук зажмурился. На секунду — прикрыл глаза, будто мог спрятаться от своих же слов. Как же Тэхену легко удавалось сломать его язык. Сделать так, что он говорил не то, что думал. Или то, что думал, но не хотел говорить. Рядом с Тэхеном он не мог быть господином Чон Чонгуком. Он был просто Чонгуком. Растерянным, сбитым с толку, неправильным. И это бесило. — Врёшь, — тихо сказал Тэхен. — Нет. — Ты краснеешь, когда врёшь. — Я не краснею. — Ты сейчас покраснел. Чонгук открыл глаза. Лифт остановился, двери открылись. Он вышел первым, не оборачиваясь, чтобы Тэхен не видел его лица. Но Тэхен уже всё видел. И улыбался. Дверь в квартиру открылась по отпечатку пальца — Чонгук приложил палец к сенсору, и замок щёлкнул. Тэхен зашёл следом. Снял пальто, повесил на крючок — аккуратно, рядом с чёрной курткой Чонгука. Кеды поставил рядом с его ботинками — маленькие рядом с большими. Чонгук прошёл на кухню, открыл холодильник. — Что будешь? — спросил он. — Всё, что есть. — Ты не привередливый? — У меня не было возможности быть привередливым. Чонгук закрыл холодильник, посмотрел на Тэхена. В его глазах — не жалость, не сочувствие, а что-то другое, более глубокое. Понимание. Он тоже не выбирал свою жизнь. Его просто затянуло. — Будет паста, — сказал он. — Я умею готовить только пасту. — Хорошо. Чонгук достал продукты, поставил воду на плиту. Тэхен сел за стол, положил руки на колени. Смотрел, как Чонгук двигается по кухне — уверенно, привычно, но с какой-то странной неловкостью, будто он делал это не для себя. Для кого-то другого. — Чонгук, — позвал Тэхен. — М? — Ты поэтому не любишь рестораны? Не хочешь чтобы кто-то не смотрел? Хочешь делать по-своему? Чонгук замер с ножом в руке. Потом продолжил резать помидоры. — Я не люблю, когда на меня смотрят, — ответил он. — А я? Чонгук посмотрел на него через плечо. Тэхен сидел за столом, подперев щёку рукой, и смотрел на него. Спокойно, без вызова. — тебе — можно, — сказал Чонгук и отвернулся. Тэхен улыбнулся — не ухмыльнулся, а именно улыбнулся. Тепло, по-настоящему. — Ты странный, — сказал он. — Ты уже говорил. — Я повторю. Чонгук ничего не ответил. Он варил пасту, резал овощи, жарил соус. Делал всё молча, но не напряжённо — будто ему нравилось, что Тэхен просто сидит рядом и смотрит. — Ты часто готовишь? — спросил Тэхен. — Редко. Обычно заказываю. — А сегодня почему? Чонгук поставил сковороду на плиту, соус зашипел. — Потому что ты сказал, что умираешь с голоду, — ответил он. — Готовить быстрее, чем ждать доставку. Тэхен хотел сказать, что это неправда — доставка приезжает за полчаса. А Чонгук возился уже двадцать минут. Но не сказал. Потому что это был не про скорость. Это был про заботу. Ту, которую Чонгук не умел показывать словами. Паста получилась вкусной. Тэхен ел молча, быстро — и правда умирал с голоду. Чонгук смотрел на него, не притрагиваясь к своей тарелке. — Ты почему не ешь? — спросил Тэхен с набитым ртом. — Я не голоден. — Врёшь. — Не вру. — Опять краснеешь. Чонгук взял вилку, намотал пасту, положил в рот. Жевал, не чувствуя вкуса. Потому что всё его внимание было занято Тэхеном — тем, как он ест, как облизывает ложку, как улыбается, когда нравится. — Вкусно, — сказал Тэхен. — Тебе понравилось? — Очень. Чонгук отодвинул тарелку — он почти ничего не съел. Встал, убрал посуду в раковину. — Я помою, — сказал Тэхен. — Не надо. — Я хочу. Они мыли посуду вместе. Чонгук ополаскивал тарелки, Тэхен вытирал их полотенцем. Иногда их руки касались — случайно или нет. Тэхен не отдёргивал, Чонгук не спешил убирать. — Чонгук, — сказал Тэхен, когда последняя тарелка встала на место. — М? — Я не боюсь. — Чего? — Тебя. Твоей работы. Твоих врагов. — Тэхен положил полотенце на стол, повернулся к нему. — Я боюсь только одного. Что ты исчезнешь. Или что тебя убьют. А ты боишься того же, но не хочешь признаваться. Чонгук смотрел на него. Стоял, прислонившись к столешнице, скрестив руки на груди. В глазах — не холод, не сталь. Усталость. — Я не умею бояться за других, — сказал он. — Я умею только защищать. — Иногда защита — это не отталкивать, а держать рядом. Чонгук молчал. Смотрел на Тэхена — на его серьёзное лицо, на тёмные волосы, на губы, которые только что говорили такие правильные, такие нужные слова. — Ты слишком мудрый для своих лет, — сказал он. — Я слишком много страдал для своих лет, — ответил Тэхен. — Это разные вещи. Они стояли друг напротив друга — в двух шагах, разделённые только воздухом и страхами, которые оба не умели называть. — Тэхен, — сказал Чонгук. — М? — Спасибо, что пришёл. Тэхен улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — Спасибо, что позвал, — ответил он. Дождь за окном кончился совсем. Солнце пробилось сквозь тучи и залило кухню золотым светом. Они стояли в этом свете — два человека, которые не знали, что будет завтра. Но знали, что сегодня они вместе. И этого было достаточно. Пока что. ——— Тэхен отставил чашку с недопитым чаем, поднялся из-за стола. — Можно я осмотрю квартиру? — спросил он. — В субботу не успел. Чонгук удивился — никто никогда не просил у него разрешения осматривать квартиру. Обычно гости сидели в гостиной, боялись лишний раз шагнуть в сторону. А этот — спрашивал. — Да, конечно, — ответил он. — Я пока доделаю дела. Тэхен вышел из кухни и начал бродить. Коридор был длинным, светлым — стены серые, пол тёмный, никаких картин, никаких украшений. Только светильники на потолке, которые горели ровным холодным светом. Он заглянул в одну дверь — спальня. Огромная кровать, чёрные простыни, пустые стены. Никакой изюминки. Хотя в этой пустоте и была изюминка — минимализм, доведённый до абсолюта. Тэхен подумал, что если бы он жил здесь, то повесил бы хотя бы одну картину. Или поставил бы растение. Но он не жил. И не ему решать. Другая комната — гостевая, та, где он спал. Белые простыни, аккуратно заправленные, свежие полотенца на кровати. Тэхен усмехнулся — Чонгук убрал его следы. Стирал, выветривал, протёр. Как будто его никогда здесь не было. Третья дверь — спортивный зал. Небольшой, но полностью укомплектованный: штанги, гантели, тренажёры. Всё чёрное, всё дорогое. Пахло железом и чем-то ещё — тем самым запахом, который Тэхен чувствовал на Чонгуке после тренировок. Четвёртая дверь была приоткрыта. Тэхен заглянул внутрь. Кабинет. Тёмный, просторный, в стиле Чонгука. Стены — тёмно-серые, почти чёрные. Окно во всю стену, но шторы задёрнуты, и свет пробивался только через щель, оставляя на полу тонкую золотую полосу. Большой письменный стол из тёмного дерева, на нём — ноутбук, папки, стопка бумаг. Ничего лишнего. В углу — мягкое кресло, такое же чёрное, как и всё в этом доме. Тэхен шагнул внутрь. В кабинете пахло кожей, бумагой и чем-то горьким — может быть, табаком. Он подошёл к столу, посмотрел на бумаги. Цифры. Много цифр. Слишком строго, слишком холодно. Никаких личных вещей — только одна фотография в деревянной рамке. Тэхен медленно протянул руку, взял её. На фото — мужчина и женщина. Женщина — красивая, с большими тёплыми глазами и лёгкой улыбкой. Мужчина — строгий, с прямой спиной, с такой же линией челюсти, как у Чонгука. Мама и папа. Чонгук был копией матери — те же глаза, та же форма губ. Только взгляд другой — тяжелее, холоднее. От отца досталась строгость. — Тэхен. Он вздрогнул. Чонгук стоял в дверях, прислонившись к косяку. В его глазах — не гнев, не раздражение. Что-то другое — растерянность, смешанная с уязвимостью. — Извини, я… — начал Тэхен, опуская фотографию на место. — Ты просто любопытный, — Чонгук вошёл в кабинет, подошёл к столу. Взял фотографию из рук Тэхена — осторожно, будто боялся разбить — и поставил на место. Поправил рамку. Провёл пальцем по стеклу. — Это родители, — сказал он. — Да, — Тэхен кивнул. — Я так и понял. Ты очень похож на маму. Чонгук усмехнулся — коротко, безрадостно. — Да, многие так говорили. — Она была хорошей? — спросил Тэхен. Тишина. Чонгук смотрел на фотографию, на лицо матери, на её улыбку, которая не вернётся никогда. — Самой лучшей, — сказал он. Голос дрогнул — чуть-чуть, на полтона. Тэхен молчал. В этой фразе ощущалась вся боль Чонгука — многолетняя, глубокая, которую он никому не показывал. Он потерял родителей не просто так — их убили. — Но я вырос плохим человеком, — добавил Чонгук. — Неправда. — Ты не знаешь. — Расскажи, — сказал Тэхен. Чонгук посмотрел на него. Долго. В кабинете было темно, только золотая полоса от окна падала на пол, на их ноги. Тэхен стоял и смотрел в ответ — не боялся, не отводил взгляд. — Пошли в комнату, — сказал Чонгук. — Я не особо люблю свой кабинет. — Ладно. Они вышли из кабинета. Чонгук закрыл дверь — не запер, просто притворил. Прошёл в гостиную, сел на диван, на то самое место, где в субботу сидел Тэхен. Положил руки на колени, сжал их. — Садись, — сказал он. Тэхен сел рядом. Не близко — оставил расстояние. Чонгук смотрел в стену, на чёрно-белую фотографию заброшенного моста, и молчал. — Мой отец занимался тем же, чем и я, — начал он. — Только жёстче. Грязнее. Он не гнушался ничем. Ни деньгами, ни кровью. Я думал, что он просто бизнесмен. А потом родителей убили. И я узнал правду. Тэхен молчал. Слушал. — Я поклялся, что не пойду по его пути, — продолжил Чонгук. — Что буду жить честно. Что никогда не прикоснусь к этому дерьму. Но когда родители погибли, у меня не осталось ничего. Ни денег, ни дома, ни будущего. Только долги. Огромные, чёрные, как эта комната. И я начал. Сначала маленькими шагами. Потом всё больше, больше, больше. И вот я здесь. Он разжал кулаки, посмотрел на свои руки — татуированные, сильные, привыкшие подписывать бумаги, от которых зависели чужие жизни. — Я не хотел быть плохим, — сказал он. — Но стал. Тэхен смотрел на его профиль — острый, красивый, болезненный. Внутри всё сжималось — не от страха, от сочувствия. — Ты не плохой, — сказал он. — Ты запутавшийся. — Какая разница? — Большая. Плохой не хочет меняться. А ты хочешь. Чонгук повернул голову, посмотрел на Тэхена. — Откуда ты знаешь? — Ты оплатил стипендии. Из своих денег. Чистых. Ты рисковал сделкой, чтобы помочь незнакомым людям. Ты волнуешься за студентов, хотя говорил, что они тебе никто. Это не делает тебя плохим. — Это делает меня глупым. — Может быть, — Тэхен улыбнулся. — Но добрым глупцом. Чонгук не ответил. Он смотрел на Тэхена — на его улыбку, на его глаза, на его губы, которые говорили такие правильные, такие тёплые слова. И внутри у него что-то таяло. Маленький кусочек льда, который он носил в груди много лет. — Я устал быть тем, кого боятся. — А кем ты хочешь быть? Чонгук задумался. Настоящая пауза, долгая, тяжёлая. — Не знаю, — сказал он. — Может быть, просто человеком. Тэхен кивнул. Они сидели на диване, глядя на серое небо за окном, и молчали. Дождь кончился, и где-то далеко, над крышами, показалась радуга — бледная, почти прозрачная, но живая. — Чонгук, — позвал Тэхен. — М? — Ты не один. Чонгук посмотрел на него. В глазах — не благодарность, не надежда. Просто — тихая, спокойная уверенность. В первый раз за долгое время он чувствовал, что не один. Что кто-то видит в нём не монстра, не преступника, не «господина Чона». А просто — человека. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Тэхен. Они сидели так до тех пор, пока солнце не опустилось за горизонт, и комната не погрузилась в сумерки. И никто из них не зажигал свет. Им хватало темноты. И друг друга.