Часть 14. Первое обещание.

«Самое трудное — не ждать. Самое трудное — знать, что тебя ждут. И всё равно уезжать. Потому что иногда, чтобы вернуться навсегда, нужно ненадолго уйти»

После ещё одного долгого поцелуя — такого, что воздух закончился, а голова пошла кругом, — Чонгук отстранился. Не резко, не спеша. Медленно оттянул нижнюю губу Тэхена, будто не хотел отпускать, будто пробовал на вкус в последний раз. Потом лбом прижался ко лбу Тэхена — тепло, почти невесомо. Глаза закрыты. Дышит тяжело — глубоко, прерывисто, как после долгого бега. Руки до сих пор лежат на талии Тэхена, пальцы сжимают ткань футболки — чужой, серой, сползшей с плеча. Тэхен тоже дышал тяжело. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как пульс отдаётся в висках, в кончиках пальцев, в губах, которые ещё горели. Он смотрел на закрытые глаза Чонгука, на его лоб, прижатый к его лбу, на его нос — почти касается. Чувствовал его дыхание — горячее, с запахом кофе и чего-то сладкого. И не хотел, чтобы это заканчивалось. Никогда. — Ты где так целоваться научился? — спросил Чонгук. Голос хриплый, сорванный, всё ещё тяжело дышит. Тэхен улыбнулся. Не той дежурной улыбкой из кафе — другой, ленивой, почти счастливой. — Природный дар, — ответил он. Чонгук открыл глаза. В полумраке его зрачки были расширены, глаза блестели — и в них не было страха. Только удивление. Только тепло. Только этот странный, новый, пугающий свет. — Природный дар, — повторил он, пробуя слова на вкус. — То есть ты ни с кем не практиковался? — А ты ревнуешь? — спросил Тэхен. — Не знаю, — честно ответил Чонгук. — Может быть. — Не к кому ревновать, — Тэхен провёл пальцами по его щеке — легко, почти невесомо. — Ты первый парень, с которым я целовался. — И как тебе? — Нормально, — ответил Тэхен, и глаза его смеялись. — Нормально? — Чонгук приподнял бровь. — Я старался. — Видно, — Тэхен усмехнулся. — Ты дрожал. — Не дрожал. — Дрожал. Я чувствовал. Чонгук хотел возразить, но передумал. Вздохнул — длинно, шумно, и уткнулся носом в шею Тэхена. Тэхен почувствовал его дыхание на своей коже — горячее, щекотное. Пальцы Чонгука на талии сжались чуть сильнее. — Это первый раз, когда я целую парня, — тихо сказал Чонгук в его шею. — И мне страшно. — из-за чего? — Что я делаю что-то не так. Что тебе не нравится. Что я не умею. — Умеешь, — ответил Тэхен, гладя его по затылку. — Очень даже умеешь. — Ты говоришь, чтобы меня успокоить. — Я говорю правду. Чонгук поднял голову. Посмотрел на Тэхена — серьёзно, внимательно. В его глазах не было холодной стали — была усталость, тепло и что-то новое, чему Тэхен не знал названия. — Ты правда не против? — спросил Чонгук. — Что я не гей. Что я ничего не умею. Что я учусь на тебе. — Не против, — ответил Тэхен. — Лишь бы учился хорошо. Чонгук улыбнулся — широко, искренне, той улыбкой, которая появлялась, когда он забывал, кто он и что о нём думают. — Поставишь пять?, — сказал он. — Оценю потом, — ответил Тэхен. — Когда поедим. — А если я не хочу есть? — Хочешь, — Тэхен кивнул на дверь. — Еда уже здесь. Я слышал звонок. Чонгук прислушался. Из коридора доносился тихий звук — домофон. Кто-то нажимал кнопку, ждал, нажимал снова. — Чёрт, — сказал Чонгук, не двигаясь. — Иди открой, — сказал Тэхен. — Не хочу. — Чонгук. — Не хочу тебя отпускать. — Я никуда не денусь, — Тэхен взял его лицо в ладони, посмотрел в глаза. — Открывай дверь. Еда остынет. Чонгук вздохнул — тяжело, нехотя. Снял руки с талии Тэхена. Встал с дивана. Пошёл к двери — босиком, в чёрных домашних штанах, без футболки. Тэхен смотрел ему в спину, на татуировку дракона, на широкие плечи, на то, как он идёт — уверенно, но как-то мягче, чем раньше. Без привычной жёсткости. Тэхен остался на диване. Провёл рукой по губам — они всё ещё горели. Улыбнулся. И подумал, что, наверное, это называется по-другому. Но он пока не был готов произносить это слово. Вслух. При Чонгуке. Чонгук вернулся через минуту с двумя пакетами. Поставил их на стол кухни, начал доставать контейнеры. Пахло рисом, овощами, чем-то жареным. — Иди на кухню, — крикнул он, не глядя. — Есть будем. Тэхен встал, подошёл на кухню. Сел напротив Чонгука — как в прошлый раз. Только теперь они были другими. Или не другими — просто ближе. Они ели молча. Не потому, что не о чем было говорить — потому что слова были не нужны. Чонгук иногда поднимал голову, смотрел на Тэхена — долго, тепло. Тэхен чувствовал этот взгляд на своём лице, на своих руках, на своей шее. И улыбался — в тарелку, в рис, в никуда. — Тэхен, — позвал Чонгук. — М? — Спасибо, — сказал он. — Что ждешь. Тэхен поднял голову. Посмотрел на Чонгука — на его серьёзное лицо, на глаза, которые не отводили взгляд, на губы, которые только что сказали эти слова. Они доели. Чонгук убрал посуду — Тэхен хотел помочь, но Чонгук сказал «сиди, я сам». Тэхен сидел, смотрел, как Чонгук двигается по кухне, моет контейнеры, вытирает стол. И думал о том, что это странное счастье — смотреть на человека и знать, что он твой. И что ты — его. Чонгук закончил, выключил воду, вытер руки. Подошёл к Тэхену. Протянул руку. — Идём, — сказал он. — Куда? — спросил Тэхен. — В комнату. Смотреть фильм. Или не смотреть. Просто будем рядом. Тэхен взял его руку. Встал. Они пошли в комнату — держась за руки, как дети, которые учатся доверять. И никто из них не знал, что будет завтра. Знали только, что сегодня они вместе. И этого было достаточно. Пока что. ——— Тишину нарушил телефон. Резко, громко — в темноте комнаты этот звук показался почти агрессивным. Чонгук взглянул на экран, и его лицо, которое только что было расслабленным и тёплым, застыло. Стало жёстким, холодным — тем самым, которым он смотрел на мир, когда был «господином Чоном». Он сбросил вызов, даже не думая. Телефон зазвонил снова. Тот же номер. Чонгук сбросил. — Ответь, — сказал Тэхен. — Не хочу, — ответил Чонгук, не глядя на него. — А если важно? — Не важно. Тэхен хотел спросить, кто звонит, но не спросил. Не его дело. Пока не его. Но внутри что-то кольнуло — не ревность, не страх, а предчувствие. Неприятное, липкое. Через две минуты раздался звонок в дверь. Не домофон — дверь. Кто-то стоял на пороге и ждал. Звонок прозвучал ещё раз — настойчиво, требовательно. Чонгук напрягся. Встал с дивана, поправил домашние штаны — жест был нервным, быстрым. Тэхен прислушался. Голоса — женский, звонкий, слишком громкий для позднего вечера. Чонгук вышел в коридор. Тэхен остался сидеть, сжимая в руках кружку с остывшим чаем. — Ты что здесь делаешь? — голос Чонгука был низким, жёстким. — Милый, ты не отвечаешь на мои сообщения, — ответил женский голос. — Думала, случилось что-то. Я же переживаю. Тэхен узнал этот голос. Не лично — по тону. Так говорят те, кто считает, что у них есть права. Те, кто привык получать желаемое. — Уходи, — сказал Чонгук. — Малыш, не прогоняй меня, — голос стал капризным, обиженным. — Я проделала долгий путь. — Я тебя не просил об этом. — Ты не один? Пауза. Тэхен услышал, как Чонгук тяжело выдохнул. — Уходи. — Привет, — голос уже звучал из комнаты. Девушка прошла мимо Чонгука и стояла в дверях, глядя на Тэхена. Она была красивой — ухоженные волосы, дорогая одежда, макияж, который делал её глаза ещё больше. Взгляд скользнул по Тэхену — по его растрёпанным волосам, по чужой футболке, по босым ногам. — Ты друг Чонгука? — спросила она. — Мг, — ответил Тэхен, не поднимая глаз. — Милый, — она повернулась к Чонгуку, коснулась его плеча, — а твой друг может погулять часик? Чонгук сразу убрал руку — резко, будто обжёгся. Тэхен видел это — видел, как дёрнулось плечо Чонгука, как сжались его челюсти. — Что непонятного в моих словах? — сказал Чонгук. Голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Уходи. — А несколько дней назад ты другое говорил, — девушка усмехнулась, поправила волосы. — Точнее, не говорил. Больше мычал от удовольствия. Тэхен не знал, куда спрятать глаза. Смотрел в кружку, в остывший чай, в свои пальцы, которые побелели, сжимая фарфор. Внутри всё сжалось — не ревность, нет. Ревность была бы слишком простым словом. Было что-то другое — пустота. Холодная, тяжёлая, как та вода, которую Чонгук пил по утрам. Будь это не девушка, Чонгук бы ударил. Тэхен знал это — по тому, как напряглись его плечи, как сжались кулаки, как вздулись вены на шее. Но Чонгук уважал женщин. Даже таких. Даже сейчас. — Если ты не уйдёшь сейчас, — сказал Чонгук, — я вызову охрану. — Ты серьёзно? — девушка нахмурилась. — Из-за какого-то парня? — Из-за себя. Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом на Тэхена — с любопытством, с презрением, с чем-то ещё, чему Тэхен не знал названия. — Ладно, — сказала она, поправляя сумку на плече. — Но ты мне ещё объяснишь, что происходит. Она вышла. Хлопнула дверь. Тишина стала другой — не той, тёплой и вязкой, а разбитой, как стекло, которое упало и рассыпалось на осколки. Чонгук стоял в коридоре, не двигаясь. Спина прямая, плечи напряжённые, голова опущена. Тэхен сидел на диване, сжимая кружку, и смотрел на свои руки. Не поднимал глаз. Не знал, что сказать. Не знал, можно ли вообще что-то говорить. — Тэхен, — позвал Чонгук. — М? — голос был ровным, но Тэхен чувствовал, как дрожит внутри. — Это было до тебя. — Я знаю. — Я не спал с ней после того, как мы… — он замолчал, подбирая слова. — После того, как я встретил тебя. — Я не спрашивал. — Ты смотришь так, будто спрашиваешь. Тэхен поднял голову. В глазах — не боль, не обида. Усталость. — Я не знаю, как смотреть по-другому, — сказал он. Чонгук подошёл к дивану. Сел рядом — не близко, оставил расстояние. Взял кружку из рук Тэхена, поставил на стол. Взял его руки в свои. — Смотри на меня, — сказал он. Тэхен поднял глаза. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказал Чонгук. — Я хочу, чтобы ты остался. Я хочу, чтобы ты был моим. — А ты? — спросил Тэхен. — Ты будешь моим? — Да, — ответил Чонгук. — Если ты этого хочешь. Тэхен смотрел на него долгим взглядом. На его лицо — уставшее, растерянное, живое. На его руки, которые сжимали его пальцы. На его губы, которые только что сказали эти слова. — Хочу, — сказал Тэхен. Чонгук выдохнул — длинно, шумно. Притянул Тэхена ближе, обнял, уткнулся носом в его макушку. — Прости, — прошептал он. — За эту сцену. За то, что ты это увидел. — Не извиняйся, — ответил Тэхен в его плечо. — У тебя была жизнь до меня. Они сидели в темноте, и слушали, как за окном шумит город. Дождь кончился, и где-то вдалеке слышались редкие машины — шуршание шин по мокрому асфальту. — Чонгук, — позвал Тэхен. — М? — Ты мычал от удовольствия? — спросил Тэхен, и в голосе его прорезалась лёгкая усмешка. — Не начинай, — ответил Чонгук. — Просто интересно. — Это было до тебя. — Значит, сейчас ты мычишь иначе? Чонгук отстранился, посмотрел на Тэхена. В его глазах не было гнева — было удивление и что-то ещё, тёплое, почти невесомое. — Ты ревнуешь? — спросил он. — Нет, — ответил Тэхен. — Просто хочу знать, какой звук я должен из тебя извлекать. Чонгук усмехнулся — не холодно, не насмешливо, а тепло, почти ласково. — Узнаешь, — сказал он. — Когда-нибудь. — Когда? — Не сейчас. Тэхен улыбнулся — той улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — Хорошо, — сказал он. — Я подожду. И тишина вокруг стала другой — не разбитой, не холодной, а той самой, тёплой и вязкой, как мёд. Которая лечит. Которая остаётся. Которая не даёт уйти. Тэхен сидел на диване, поджав ноги, и смотрел на свои руки. Чонгук сидел рядом — близко, почти касаясь плечом. Тишина была тёплой, вязкой, как мёд. Только что закончился разговор о девушке, и напряжение ушло, оставив после себя странное облегчение. Тэхен всё ещё держал Чонгука за руку — не выпускал, боялся, что если отпустит, то всё случившееся окажется сном. — Почему именно мычал? — спросил Тэхен, глядя в сторону. Чонгук посмеялся — не громко, скорее выдохнул. — Тебя так тревожит эта тема? — спросил он. — Ну почему не стонал? — Тэхен поднял глаза, в них пряталась усмешка. — Мне было не настолько приятно, чтобы стонать, — ответил Чонгук. Тэхен приподнял бровь. — А, то есть стонешь ты, только если очень приятно? Чонгук повернул голову, посмотрел на него. В глазах — не холод, не сталь, а что-то новое, опасное и тёплое одновременно. — А ты хочешь проверить? — спросил он. Тэхен зажмурился от смущения. Щёки вспыхнули — он чувствовал, как они горят. Опустил взгляд вниз, на свои пальцы, которые всё ещё были сплетены с пальцами Чонгука. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты покраснел, — сказал Чонгук. — Я знаю. — Это красиво. — Не говори так. — Почему? — Потому что я не знаю, что отвечать. Чонгук улыбнулся — мягко, почти нежно. — А ты не отвечай, — сказал он. — Просто смотри на меня. Тэхен поднял голову. Посмотрел на Чонгука — на его лицо, на глаза, которые блестели в полумраке, на губы, которые чуть приоткрылись. — Ты опасен, — сказал Тэхен. — Это ты опасен, — ответил Чонгук. — Ты заставляешь меня хотеть того, чего я боялся всю жизнь. — Чего? — Тебя. Тэхен сглотнул. В горле пересохло. — Чонгук, — сказал он. — М? — Я хочу, чтобы ты стонал. От меня. Чонгук замер. Слова Тэхена повисли в воздухе — слишком откровенные, слишком смелые, слишком правильные. Он смотрел на Тэхена несколько секунд, не моргая. Потом его рука легла на затылок Тэхена, пальцы запутались в волосах. И он поцеловал его — не медленно, не нежно, а так, будто хотел забрать себе всё, что Тэхен мог дать. Тэхен охнул от неожиданности. Он не успел одуматься — не успел подготовиться, не успел подумать. Просто растворился в этом поцелуе, в губах Чонгука, в его руках, которые уже сжимали его талию, притягивая ближе. Чонгук снова посадил его к себе на колени — легко, привычно, будто делал это всю жизнь. Тэхен оказался выше, смотрел на Чонгука сверху вниз, чувствовал его дыхание на своих губах. Поцелуй стал глубже, жаднее — Чонгук целовал его так, будто боялся, что Тэхен исчезнет. Его язык скользнул в рот Тэхена, сплетаясь с его языком, дразня, требуя ответа. Тэхен отвечал — неуверенно сначала, потом смелее, потому что внутри всё горело, потому что хотелось так же сильно. Чонгук отстранился первым. Дышал тяжело. Смотрел на Тэхена — на его раскрасневшиеся щёки, на припухшие губы, на полузакрытые глаза, которые блестели в темноте. Тэхен провёл пальцами по его щеке, по скуле, по губам. Потом очень аккуратно, почти невесомо, коснулся губами шеи Чонгука — там, где бился пульс. Чонгук выдохнул слишком громко. Звук сорвался с губ — низкий, хриплый, неконтролируемый. Что-то похожее на стон. Тэхен отстранился. Посмотрел на него с блестящими глазами, с лёгкой улыбкой, которая была и торжествующей, и смущённой одновременно. — Это можно считать за стон? — спросил он. — Тэхен, — голос Чонгука был низким, хриплым, — молчи. Тэхен улыбнулся — шире, чем раньше. И снова прикоснулся губами к шее Чонгука. Чуть ниже, там, где кожа была тоньше, где пульс бился ещё сильнее. Чонгук сжал его талию — сильнее, чем раньше, почти до боли. Его дыхание стало громче, прерывистее. Пальцы впились в ткань футболки. — Тэхен, — прошептал он. Тэхен провёл губами по шее Чонгука — медленно, дразняще. Чувствовал, как дрожит его кожа под губами. Чувствовал, как бьётся его сердце. Чувствовал, как он сжимает его талию, притягивая ближе, ещё ближе. Чонгук резко притянул Тэхена к себе. Перевернул — легко, не спрашивая. Тэхен оказался на спине, на диване. Чонгук — сверху, нависая, смотря сверху вниз. В его глазах не было страха — была решимость. Та самая, с которой он подписывал документы и отдавал приказы. Но сейчас она была направлена не на бизнес — на Тэхена. Он поцеловал его снова. Глубже, почти агрессивно. Не спрашивая разрешения. Требуя. Его язык проник в рот Тэхена, его рука скользнула под футболку, касаясь голой кожи. Тэхен выдохнул в его губы — громко, прерывисто. Чонгук спустился губами к шее Тэхена. Не так нежно, как Тэхен — он укусил. Ощутимо, почти больно. Оставил след — там, где бился пульс, где кожа была самой тонкой. Тэхен охнул — от неожиданности, от того, как это чувствовалось. Чонгук тут же провёл языком по укушенному месту, будто извиняясь. Но не остановился. — Чонгук, — прошептал Тэхен, — у меня завтра пара. — Не важно, — ответил Чонгук в его шею. — Ты оставишь след. — Пусть видят. Тэхен хотел возразить, но не смог. Потому что Чонгук снова поцеловал его, и все мысли исчезли. Остались только губы, только руки, только тепло, которое они дарили друг другу. Они целовались в темноте, на диване, в чужой квартире, которая переставала быть чужой. Чонгук был сверху, тяжёлый, горячий, живой. Тэхен чувствовал его вес, его дыхание, его руки, которые скользили по его телу. И думал о том, что это правильно. Что этот человек — опасный, холодный, которого боятся все — сейчас дрожит над ним, целует его шею, оставляет следы. И Тэхен хочет, чтобы эти следы остались. Навсегда. Чонгук отстранился. Дышал тяжело. Смотрел на Тэхена — на его раскрасневшееся лицо, на припухшие губы, на след на шее, который уже начинал темнеть. Чонгук отстранился. Дышал тяжело. Смотрел на Тэхена — на его раскрасневшееся лицо, на припухшие губы, на след на шее, который уже начинал темнеть. Чонгук улыбнулся — той самой улыбкой, которую Тэхен видел всего несколько раз. Живой, настоящей, почти детской. Он прижался лбом ко лбу Тэхена, закрыл глаза. Дышал тяжело, но ровно. — Тэхен, — позвал он. — М? — Спасибо, что остался. — Ты уже говорил. — Повторю. Тэхен провёл пальцами по его щеке, по скуле, по губам. Чонгук поймал его руку, поцеловал кончики пальцев — каждый, по очереди. Медленно, не торопясь. — Я не знаю, что это, — сказал Чонгук. — Но это сильнее меня. — Это называется по-разному, — ответил Тэхен. — Но называть пока рано. — Знаю. — Чонгук открыл глаза, посмотрел на него. — Но я чувствую. — Я тоже. Они лежали так — обнявшись, в темноте, и слушали, как за окном шумит город. Чонгук перевернулся на спину, притянул Тэхена к себе. Тэхен положил голову ему на плечо, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, громко, не в такт своему. — Чонгук, — позвал Тэхен. — М? — Ты не уснёшь? — Не знаю. — Чонгук погладил его по волосам — медленно, задумчиво. — Может быть. — А я, наверное, усну, — Тэхен зевнул. — Устал. — Спи. — А ты? — Я посмотрю на тебя. Тэхен поднял голову, посмотрел на него. — Это не страшно? — спросил он. — Что? — Смотреть на спящего человека. Это очень интимно. Чонгук усмехнулся — не холодно, не насмешливо, а тепло, почти ласково. — Мы уже целовались, — сказал он. — Держались за руки. Я сидел без футболки, а ты смотрел. Думаешь, смотреть на спящего человека — это слишком интимно? — Может быть, — ответил Тэхен. — Тогда я буду смотреть. Тэхен улыбнулся. Опустил голову обратно на плечо Чонгука, закрыл глаза. — Чонгук, — сказал он. — М? — Ты мне очень нравишься. Тишина. Чонгук погладил его по волосам — медленно, задумчиво. — Ты мне — тоже, — ответил он. Тэхен уснул быстро. Дышал ровно, спокойно, прижимаясь к Чонгуку, как котёнок к источнику тепла. Чонгук смотрел на него — на его растрёпанные волосы, на длинные ресницы, которые касались щёк, на губы, которые чуть приоткрылись во сне. И думал о том, что этот человек — уставший, язвительный, красивый — стал для него важнее, чем он сам готов был признать. И что называть это пока рано. Но чувствовать — можно. И он чувствовал. — Спокойной ночи, птенчик, — прошептал Чонгук. Тэхен не ответил. Только придвинулся ближе, утыкаясь носом в его шею. Чонгук поцеловал его в макушку — легко, почти невесомо. И закрыл глаза. Впервые за долгое время — не потому, что устал. А потому, что рядом был тот, ради кого стоило просыпаться. И засыпать. И жить. ——— Чонгук долго думал. Тэхен уже спал — дыхание ровное, спокойное, тёплое. Он лежал на плече Чонгука, уткнувшись носом в его шею, и во сне казался ещё моложе, ещё беззащитнее. Волосы растрепались, ресницы касались щёк, губы чуть приоткрылись. Птенчик. Настоящий птенчик, который доверился тому, кто мог бы сломать его одним движением. Чонгук смотрел в потолок. Не спал. Думал. Обо всём. О том, как ещё неделю назад он кривился при виде геев, называл их больными, говорил, что мужчина с мужчиной — это дурка. О том, как теперь лежит на диване, прижимая к себе парня, и не хочет, чтобы это заканчивалось. О том, как боялся — и до сих пор боится. Но страх уже не парализует. Он просто есть. Как фон, как шум города за окном. Он до сих пор не осознавал реальности происходящего. Не мог поверить, что это происходит с ним — с Чон Чонгуком, которого боятся все. Который никогда не позволял себе слабости. Который строил свою жизнь по правилам, где не было места чувствам. А теперь — лежит, обнимает спящего парня, и внутри него что-то тает. Плавно, неумолимо, безвозвратно. Но может быть, уже хватит удивляться? Может быть, пора просто принять? Принять, что он смотрит на губы Тэхена и хочет их целовать. Что он ищет его глазами в толпе, когда тот не рядом. Что он врёт ректору, отменяет встречи, забывает о тренировках — только чтобы провести с ним ещё несколько часов. Что он купил продукты — самые обычные продукты — и чувствовал при этом странное, ни с чем не сравнимое удовлетворение. Потому что это было для него. Для Тэхена. Принять, что этот парень — уставший, язвительный, с синяками под глазами и ангельским лицом — стал важнее, чем все сделки, все деньги, вся власть. Что ради него хочется быть лучше. Не казаться — быть. По-настоящему. Принять, что прошлое не изменить. Что он убивал. Что он мстил. Что его руки в крови — не только метафорически. Но Тэхен знает. И не ушёл. Сказал, что оправдания нет, но он не будет осуждать. Сказал, что рад, что Чонгук честно ответил. И остался. Принять, что он, возможно, никогда не сможет назвать себя геем. Потому что не смотрит на других парней. Потому что не хочет никого, кроме Тэхена. Потому что это не про ориентацию — это про одного конкретного человека, который перевернул всё с ног на голову и даже не заметил. Принять, что страшно. Что будут последствия. Что кто-то узнает, кто-то отвернётся, кто-то захочет использовать это против него. Но Тэхен прав — последствия есть у всего. А бояться нового, бояться даже просто попробовать — быть трусом. Чонгук не хотел быть трусом. Не сейчас. Не с ним. Он посмотрел на Тэхена. На его спокойное лицо, на тени под глазами, которые стали светлее за эту неделю. На губы, которые он целовал. На след на шее — свой след, который оставил, потому что хотел, чтобы все видели. Чтобы никто не сомневался. — Ты спишь? — прошептал он. Тэхен не ответил. Только придвинулся ближе. Чонгук улыбнулся. Поцеловал его в макушку. — Я принимаю, — сказал он тихо. — Всё. Даже то, что боюсь. Тэхен вздохнул во сне — глубоко, спокойно. Будто услышал. Чонгук закрыл глаза. Впервые за долгое время — не потому, что устал. А потому, что рядом был тот, ради кого стоило просыпаться. И засыпать. И жить. Он не знал, что будет завтра. Не знал, сколько продлится это странное, неправильное, прекрасное состояние. Знал только, что отступать некуда. И не хочется. Он принял. Не всё — но главное. Что Тэхен — его. А он — Тэхена. И этого достаточно. Пока что. ——— Тэхен проснулся в девять утра. Солнце уже пробивалось сквозь шторы — не ярко, но настойчиво, золотистыми полосами ложилось на пол, на диван, на его руку, которая свисала с края. Пара была в двенадцать, поэтому торопиться особо было некуда. Он потёр глаза, сел, поправил футболку — серая, чужая, всё ещё пахнущая Чонгуком, — и огляделся. Рядом никого не было. Подушка хранила форму головы, одеяло было сбито — Чонгук спал здесь, но уже встал. Тэхен провёл рукой по прохладной ткани, почувствовал пустоту. Не ту, которая давит, а ту, которая напоминает — ты не один. Просто он вышел. Он встал, прошёл в ванную. Умылся холодной водой — привычка, которая осталась с тех времён, когда горячая вода была роскошью. Почистил зубы одноразовой щёткой — теперь он знал, где они лежат. Пригладил волосы — без зеркала, просто по памяти. Выдохнул и пошёл на кухню. Чонгук сидел за столом. В чёрной футболке — на этот раз одет, хотя Тэхен уже привык видеть его без неё по утрам. Волосы влажные — наверное, уже принял душ. Перед ним — ноутбук, открытый на какой-то почте, и чашка чёрного кофе, почти пустая. Увидел Тэхена, оторвался от экрана, и его лицо изменилось — стало мягче, теплее. — Доброе утро, птенчик, — сказал Чонгук. — Доброе, — ответил Тэхен, садясь напротив. — Я думал, ты ушёл куда-то. — Разве могу? — Чонгук чуть улыбнулся — уголками губ, той самой улыбкой, которая появлялась, когда он смотрел на Тэхена. — Ты на пару не идёшь? — спросил Тэхен. — У меня в двенадцать. — А я уже надеялся, — Чонгук улыбнулся — открыто, без тени смущения. — Чай? — спросил Чонгук, вставая. — Да. Чонгук заварил чай — зелёный, с жасмином, правильный. Поставил кружку перед Тэхеном, сел обратно. Посмотрел на ноутбук, потом на Тэхена. Взгляд был виноватым — таким, каким Чонгук смотрел, когда не хотел говорить то, что должен был сказать. — Тэхен, — начал он осторожно, — я поработаю немного. А то накопилось всего. Тэхен кивнул. Он знал, что это рано или поздно случится. Чонгук не мог вечно откладывать дела — у него были обязательства, работа, люди, которые зависели от его решений. Но внутри всё равно кольнуло — не обида, не ревность, а тихое, глухое сожаление. — Да, конечно, — ответил Тэхен. — Я буду писать, — сказал Чонгук. — Хорошо. — И звонить. — Чонгук, я понял, — Тэхен почти улыбнулся, хотя внутри было не до улыбок. Оба замолчали. Чонгук смотрел на него, Тэхен — на чай. Тишина была не тяжёлой, но какой-то неуютной — будто они оба знали, что разлука неизбежна, и оба не хотели её признавать. — А сколько по времени это займёт? — спросил Тэхен, поднимая глаза. Чонгук провёл рукой по лицу. Взгляд стал усталым — не от бессонницы, от того, что ему предстояло. — Не знаю, — ответил он. — Съезжу в офис, посмотрю почту. Возможно, придётся слетать в Америку. — Зачем? — Тэхен нахмурился. — Личные переговоры с моими поставщиками — обязательная часть работы. Тэхен замолчал. Америка. Это не просто «съездить» — это дни, может быть, неделя. Он сжал кружку, чувствуя, как пальцы холодеют. — Я никогда не был в Америке, — сказал он тихо. — Обязательно слетаем, — ответил Чонгук. — Но не сейчас. К моей работе я тебя и близко не подпущу. — Я и не надеялся, — Тэхен покачал головой. Помолчал. Потом спросил, почти шёпотом: — Может, сейчас отвезешь меня домой? — Почему? — Чонгук посмотрел на него внимательно. — Не знаю, — Тэхен опустил глаза. — Ты ведь не хочешь. — Не хочу, — признался он. Чонгук вздохнул — длинно, тяжело. Положил руки на стол, сжал их в замок. — Тэ, я не меньше тебя проклинаю эту работу, — сказал он. — Но поделать ничего не могу. Мне нужно уладить несколько проблем, чтобы со спокойной душой быть рядом с тобой. — Я понимаю, — ответил Тэхен. — Но ты всё равно что-то не договариваешь, — Чонгук наклонил голову. — Забыл? Я выучил твой тон. Тэхен молчал. Кусал губу — ту самую, которую Чонгук укусил вчера. След ещё чувствовался — лёгкое жжение, напоминание. Он не знал, как сказать. Не знал, как объяснить страх, который сидел в нём глубоко и не уходил. — Если за это время ты вспомнишь, какого это жить без меня, — начал он тихо, — если тебе это понравится больше, если поймёшь, что… — Тэхен, — перебил Чонгук. Он встал, обошёл стол, сел на стул рядом с Тэхеном — близко, почти касаясь. Взял его руки в свои — холодные, дрожащие. — Моя жизнь без тебя была сущим адом, — сказал он. — Я жил как робот — делал одни и те же дела, встречался с одними и теми же людьми, подписывал одни и те же бумаги. Каждый день был похож на предыдущий. Я не замечал ни вкуса еды, ни цвета неба, ни того, что люди вокруг меня пытаются как-то меняться. Он замолчал. Погладил большим пальцем тыльную сторону ладони Тэхена. — А потом появился ты, — продолжил он тише. — Ты зашёл в ректорскую, даже не посмотрел на меня, и я… я не мог тебя забыть. Твоё лицо, твою усталость, твои глаза, которые смотрели сквозь меня, будто я никто. Он усмехнулся — невесело, уголками губ. — Знаешь, о чём я думал всё это время? О чём я думал, когда ехал на байке, когда сидел в офисе, когда не мог уснуть по ночам? Я думал о том, как мне тяжело возвращаться в квартиру без тебя. Как пусто становится, когда ты уходишь. Как тихо — хотя ты почти не говоришь. Он поднял голову, посмотрел Тэхену в глаза. — Я не вспомню, как жить без тебя, — сказал он. — Потому что я не хочу этого помнить. Я хочу помнить, как ты улыбаешься. Как пьёшь чай, держа кружку обеими руками. Как называешь моего дракона дракончиком. Как смущаешься, когда я говорю, что ты красивый. Тэхен смотрел на него, не моргая. Внутри всё сжималось и разжималось, как сердце, которое учится биться заново. — Ты нужен мне, — сказал Чонгук. — Не для работы, не для денег, не для того, чтобы кому-то что-то доказать. Ты нужен мне просто потому, что ты — это ты. И если ты уйдёшь, я не вспомню, как жить без тебя. Я просто перестану жить. Буду существовать. Как раньше. Тэхен выдохнул — длинно, шумно. Глаза защипало, но он не плакал. Не сейчас. — Чонгук, — позвал он. — М? — Ты говоришь слишком красивые вещи. Я не знаю, что на них отвечать. — А ты не отвечай, — Чонгук сжал его руки. — Просто останься. — Я и так здесь. — Останься навсегда. Тэхен улыбнулся — той улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — Навсегда — это долго, — сказал он. — А я никуда не спешу. Они сидели так — держась за руки, глядя друг на друга, и время остановилось. Не было ни прошлого, ни будущего — только настоящее. Только они. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Поезжай в офис. Решай свои дела. и возвращайся когда сможешь. — Ты будешь ждать? — Буду. Чонгук кивнул. Нехотя отпустил его руки, встал. Посмотрел на Тэхена — долго, тепло. — Я люблю… — начал он и замолчал. Тэхен поднял бровь. — Что? — Я люблю, когда ты носишь мою одежду, — сказал Чонгук. — Это прозвучало странно. — Очень странно, — согласился Тэхен. Чонгук усмехнулся — тепло, почти ласково. Поправил воротник — тот самый жест, который Тэхен уже выучил. Они посидели ещё немного на кухне. Чай остыл, солнце поднялось выше, и золотые полосы на полу стали шире, добрались до ног Тэхена, но он не замечал. Смотрел на свои руки, на кружку, из которой уже не пил, на Чонгука — на его лицо, на татуировку, на губы, которые только что сказали «я люблю, когда ты носишь мою одежду». Тэхен улыбнулся — той улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. Чонгук смотрел на него и не мог отвести взгляд. Знал, что нужно ехать, что дела не ждут, что Пэк уже, наверное, оборвал телефон. Но не мог заставить себя встать. — Пойдём в комнату, — сказал Чонгук. — Пойдём, — ответил Тэхен. Они встали, прошли по коридору. В комнате было темно — шторы всё ещё задёрнуты, только свет из коридора падал на пол узкой полосой. Диван был разобран, одеяло сбито, подушка хранила форму головы. Ночной холод ещё не выветрился, но воздух был тёплым — от их дыхания, от того, что они были здесь. Они сели на диван. Не близко — оставили расстояние. Руки лежали на коленях, никто не решался прикоснуться. Они уже целовались, уже держались за руки, уже оставляли следы на шеях. А касаться друг друга простых, обычных вещей — по-прежнему боялись. Слишком новое, слишком хрупкое, слишком важное. — От тебя пахнет моим шампунем, — сказал Чонгук. — Купи мне мой, и будет пахнуть моим, — ответил Тэхен. Чонгук улыбнулся — мягко, почти невесомо. — Куплю, — сказал он. — Сегодня? — После работы. Тэхен кивнул. Помолчал. Потом спросил: — Вчера… когда ты поцеловал мою шею… Чонгук поднял голову, посмотрел на него. — Это было очень непривычно, — продолжил Чонгук. — Но в то же время я не помню, когда мне в последний раз было так хорошо. Чонгук сжал пальцы на коленях. Внутри что-то дрогнуло — тепло, вязко, как мёд. — А тебя целовали в шею? — спросил Тэхен. — Да, — ответил Чонгук. — Но не как ты. Тэхен наклонил голову. — Чем я отличаюсь? — Не знаю, — Чонгук провёл рукой по волосам. — Может быть, тем, что ты — это ты. — Нет, целую я обычно, — Тэхен чуть усмехнулся. — Просто для тебя я сам необычный. Вот и поцелуй ощутился так же. Чонгук смотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было холода — была усталость, тепло и что-то новое, чему он не знал названия. — Ты действительно необычный, — сказал он. — А ты вчера очень уверенно перевернул меня на спину, — сказал Тэхен, глядя в сторону. — И этот след… он же очень заметен. — По-моему, красиво, — ответил Чонгук. — Даже не скажешь, что случайно? — Я не хочу тебе врать. Тэхен посмеялся — не громко, скорее выдохнул. Повернулся к Чонгуку, посмотрел на него. В глазах — усталость, счастье, смущение. — Ты действительно стал увереннее в своих словах, — сказал он. — Это ты меня таким сделал, — ответил Чонгук. — Я ничего не делал. — Делал. Ты просто был собой. Этого хватило. Тэхен опустил глаза. Пальцы теребили край футболки — чужой, серой, пахнущей шампунем Чонгука. — Чонгук, — позвал он. — М? — Ты не боишься, что кто-то увидит след? — Пусть видят, — ответил Чонгук. — А если спросят? — Скажи, что кот поцарапал. Тэхен засмеялся — громче, чем раньше. Смех был живым, настоящим, тем самым, от которого у Чонгука перехватывало дыхание. — У тебя нет кота, — сказал Тэхен. — Заведу. — Ты не можешь завести кота за один день. — Могу. У меня деньги. Тэхен покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Ты невыносим, — сказал он. — Я знаю. Они замолчали. Тишина была тёплой, вязкой, как мёд. Тэхен чувствовал, как бьётся сердце — своё или чужое, не разобрать. Чонгук сидел рядом, почти касаясь плечом. И никто из них не решался сделать первый шаг — прикоснуться, взять за руку, обнять. Боялись спугнуть, боялись сделать неправильно, боялись, что это сон. — Тэхен, — позвал Чонгук. — М? — Ты помнишь, как мы впервые поцеловались? — Здесь же, — ответил Тэхен. — Ты сначала не ответил мне. — Я боялся, — сказал Чонгук. — Очень. — Не заметно было. — Я хороший актёр. Тэхен повернул голову, посмотрел на него. — А сейчас ты боишься? — спросил он. — Да, — честно ответил Чонгук. — Но уже не так сильно. — Чего именно? — Что сделаю что-то не так. Что тебе не понравится. Что ты передумаешь. Тэхен протянул руку. Коснулся пальцев Чонгука — легко, почти невесомо. Чонгук замер. Смотрел на их руки, на свои татуированные пальцы, на тонкие пальцы Тэхена. — Не передумаю, — сказал Тэхен. — Откуда знаешь? — Знаю. Просто. Чонгук сжал его пальцы — осторожно, будто боялся сломать. — Ты меня пугаешь, — сказал он. — Чем? — Тем, что не боишься меня. Тэхен усмехнулся. — Ты не страшный, — сказал он. — Ты просто человек. Как все. — Я убивал людей, Тэхен. — Знаю. — Тэхен посмотрел ему в глаза. — И ты не перестанешь от этого быть человеком. Просто человеком, который совершал ошибки. Чонгук молчал. Смотрел на Тэхена, на его серьёзное лицо, на глаза, в которых не было страха. И думал о том, что этот парень — уставший, язвительный, с ангельским лицом — видит в нём то, чего не видят другие. Человека. Не монстра. Не господина Чона. Просто человека. — Ты не боишься, что я тебя испорчу? — спросил Чонгук. — Не боюсь, — ответил Тэхен. — Ты не можешь испортить то, что уже сломано. Чонгук сжал его руку. — Ты не сломан, — сказал он. — Сломан, — Тэхен покачал головой. — Но учусь чиниться. — С кем? — С тобой. Чонгук поднёс его руку к губам. Поцеловал кончики пальцев — каждый, по очереди. Медленно, не торопясь. — Я помогу, — сказал он. — Знаю, — ответил Тэхен. — Поэтому я здесь. Они сидели так — держась за руки, глядя друг на друга, и время остановилось. Не было ни прошлого, ни будущего — только настоящее. Только они. И это было правильно. Хрупко, страшно, ново — но правильно. Солнце поднялось выше, и золотые полосы на полу стали шире. Часы на стене тикали, отсчитывая время, которое они крали у реальности. И никто из них не хотел, чтобы это заканчивалось. Никто из них не был готов встать, уйти, расстаться. Даже на несколько часов. — Чонгук, — позвал Тэхен. — М? — Ты опоздаешь в офис. — Знаю. — И твои партнёры будут звонить. — Пусть звонят. Тэхен улыбнулся. — Ты неисправим, — сказал он. — Это ты меня таким сделал. — Я ничего не делал. — Делал. Еще как делала. Тэхен хотел ответить, но передумал. Просто сидел, сжимая руку Чонгука, и смотрел на свет, который становился всё ярче. — Тэхен, — сказал Чонгук. — М? — Я не хочу, чтобы ты уходил. — Я ещё здесь. — Знаю. Но скоро тебе нужно будет на пару. — А тебе — в офис. — Может, прогуляем? Тэхен посмотрел на него долгим взглядом. Покачал головой. — Нельзя, — сказал он. — У меня диплом. А у тебя — работа. — Работа подождёт. — Не подождёт. Чонгук вздохнул — тяжело, нехотя. Отпустил руку Тэхена. Встал. — Тогда поехали, — сказал он. — Поехали, — ответил Тэхен. Он тоже встал. Поправил футболку — чужую, серую, которая снова сползла с плеча. — Оставь её себе, — сказал Чонгук, глядя на футболку. — Что? — Футболку. Оставь себе. — А ты? — У меня есть другие. Тэхен улыбнулся. — Спасибо, — сказал он. Они вышли из комнаты. Чонгук надел куртку, Тэхен — свою. Чонгук взял ключи от байка, Тэхен — рюкзак. В лифте они стояли молча — плечо к плечу, почти касаясь. На улице ветер ударил в лицо, холодный, свежий. Чонгук протянул шлем, Тэхен надел. Застегнул ремешок. Чонгук поправил — коснулся пальцами подбородка, задержал взгляд на секунду дольше, чем нужно. — Поехали, — сказал он. — Поехали, — ответил Тэхен. Байк зарычал, и они уехали. Город плыл мимо — серый, живой, чужой. Тэхен смотрел на спину Чонгука, на его плечи, на татуировку, которая выглядывала из-под куртки. И думал о том, что этот человек — опасный, холодный, которого боятся все — сейчас везёт его в училище. Не потому, что надо. А потому, что хочет. И этого было достаточно. Пока что. ——— Байк подъехал к училищу и остановился в нескольких метрах от входа. Чонгук выбрал это место не случайно — подальше от глаз, но достаточно близко, чтобы Тэхену не пришлось долго идти. Деревья у тротуара ещё не распустили листья, и сквозь голые ветки просвечивало серое небо. Где-то вдалеке слышались голоса студентов, смех, хлопанье дверей — училище жило своей жизнью, не зная, что у его стен происходит что-то важное. Чонгук заглушил двигатель. Снял шлем, повесил на руль. Повернулся к Тэхену, помог ему слезть — рука на талии, осторожно, будто боялся, что тот упадёт. Тэхен снял шлем, отдал. Волосы растрепались, торчали в разные стороны, и Чонгук не удержался — поправил прядь, упавшую на лоб. — Я напишу, — сказал Чонгук. — Хорошо, — ответил Тэхен. — Не знаю, сколько это всё займёт, но ты жди. — Буду ждать. Чонгук смотрел на него. На его лицо — серьёзное, красивое, с родинкой под глазом, которую он уже выучил наизусть. На его губы, которые ему уже полюбились. На его глаза — тёмные, блестящие, в которых отражалось серое небо. Тэхен стоял, не отводил взгляд, и Чонгук чувствовал, как внутри что-то сжимается — не боль, не страх, а желание остаться. Не уходить. Не отпускать. Он шагнул ближе. Тэхен не отступил. Чонгук наклонился — медленно, будто давая время сказать «нет». Тэхен не сказал. Поцелуй был коротким, мягким, почти невесомым — губы коснулись губ, замерли на секунду, отстранились. Не для того, чтобы попрощаться. Для того, чтобы напомнить: я здесь. Я вернусь. — Чонгук, — Тэхен оглянулся по сторонам, — нас могут увидеть. — Тут никого нет, — ответил Чонгук. — Да, но окна училища выходят прямо на нас. Чонгук поднял голову. Посмотрел на здание — старый кирпич, высокие окна, в которых иногда мелькали лица. Кто-то смотрел? Кто-то видел? Ему было всё равно. — Я не могу не поцеловать на прощание, — сказал он. — Мы не прощаемся, — ответил Тэхен. Чонгук улыбнулся — той самой улыбкой, которую Тэхен видел всего несколько раз. Живой, настоящей, почти детской. — Хорошо, — сказал он. — Иди, а то опоздаешь. Тэхен не уходил. Стоял, смотрел на Чонгука, и в его взгляде было что-то — не грусть, не страх, а тихая, спокойная благодарность. Он пытался запомнить черты его лица — на тот случай, если это будет последняя встреча. Хотя знал, что не последняя. Чонгук обещал вернуться. А Чонгук обещания держал. — Напиши, — сказал Тэхен. — Напишу, — ответил Чонгук. Тэхен сделал один шаг назад. Не развернулся — отступил, глядя Чонгуку в глаза. Потом развернулся. Пошёл к входу — не быстро, не медленно. Спина прямая, плечи расправлены, рюкзак на одном плече. Он прошёл мимо деревьев, мимо скамейки, мимо охранника, который кивнул ему знакомо. На пороге остановился. Обернулся. Чонгук смотрел на него. Не уезжал. Тэхен махнул рукой — коротко, неловко. Чонгук кивнул. Тэхен скрылся за дверью. Он не заводил байк. Сидел, слушал, как ветер шумит в голых ветках, и думал о том, что скоро вернётся. Что вечером они снова будут вместе. Что он успеет соскучиться — уже скучал. Чонгук достал телефон, написал: «Дошёл?» Ответ пришёл через минуту: «Да. Ты ещё там?» — «Здесь. Жду, когда ты ответишь». — «Отвечаю. Ещё раз?» — «Напишу вечером. Не скучай». — «Не буду». Чонгук улыбнулся. Убрал телефон, надел шлем, завёл двигатель. Байк зарычал, и он уехал. В зеркалах заднего вида училище становилось всё меньше, пока не превратилось в точку. Но Чонгук знал — он вернётся. Вечером. Или завтра. Или через неделю — но вернётся. Потому что там, за этими стенами, был Тэхен. А без него возвращаться было некуда.