Часть 16. Тихий аккорд.

«Некоторые вещи нельзя выучить по учебнику — их можно только прожить на ощупь, в темноте, под чужим дыханием. И когда ты боишься нажать не ту клавишу, вдруг понимаешь: музыка рождается не из правильных нот, а из дрожащих пальцев, которые всё равно не отпускают друг друга»

Чонгук первым делом пошёл в душ. После долгого перелёта — двенадцать часов в самолёте, смена часовых поясов, переговоры, встречи, бесконечные «мистер Чон» и «рады сотрудничеству» — это было необходимо. Тэхен остался в гостиной. Скинул пальто, повесил на крючок — теперь уже не промахивался. Телефон завибрировал. Хосок. «В общем, Чимин снова молчит, — написал он. — Он, видимо, научился этому у Чонгука, но Юнги явно его интересует». Тэхен улыбнулся — уголками губ, тепло. Напечатал: «Да, Юнги тоже. Сказал, что симпатия есть». «Надо дожимать их», — ответил Хосок. Тэхен усмехнулся. «Снова я свожу людей. Может, мне пару искать начнёте?» — Продолжил Хосок. «Пара сама тебя найдёт», — ответил Тэхен. Из коридора послышались шаги. Чонгук вышел из душа — в чёрных домашних штанах, без футболки, с влажными волосами, полотенце на плече. Капли воды стекали по шее, по груди, по татуировке. Тэхен посмотрел — и снова не смог отвести взгляд. «Чонгук вышел из душа, ухожу», — написал Тэхен. «Чонгук приехал?!» — Хосок ответил почти сразу, но Тэхен уже убрал телефон в карман. — Кто пишет? — спросил Чонгук, потирая волосы полотенцем. Голос был низким, чуть хриплым — после долгого молчания, после перелёта. — Хосок, — ответил Тэхен. — Вижу, вы хорошо поладили, пока меня не было. — Да, — Тэхен улыбнулся. — Сейчас сплетню расскажу — упадёшь. Чонгук улыбнулся в ответ — той самой улыбкой, которую Тэхен хранил в памяти все семь дней. Подошёл к плите, поставил чайник. — Слушаю, — сказал он. Тэхен сел за стол, положил руки на столешницу. — Чимин с Юнги переписываются, — сказал он. — Я у Юнги спросил, кем он хочет быть для Чимина, а он молчит. Юнги бы не стал общаться просто так, я знаю его слишком хорошо. Чонгук прислонился к столешнице, скрестил руки на груди. — Чимин не гей, — сказал он. — Да, ты тоже, — ответил Тэхен. — Но тебе это не мешает быть со мной. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. — Ты прав, — сказал он. — Дадим им время. Ещё рано делать выводы. Тэхен кивнул. — Было бы круто, — сказал он. — Твой лучший друг, мой лучший друг… Чонгук усмехнулся — тепло, почти невесомо. — Их пара будет отличаться от нашей, — сказал он. — Почему? — Ты сам позже поймёшь. Чайник скипел. Чонгук заварил чай. Налил в две кружки — себе и Тэхену. Поставил одну перед Тэхеном, вторую взял сам. Сел напротив. — Не будешь кофе? — спросил Тэхен. — Тебе не нравится кофе, — ответил Чонгук, глядя на него. — А нам ещё целоваться. Чонгук сказал это легко — как о погоде, как о том, что за окном дождь или солнце. А Тэхен залился краской. Щёки вспыхнули, шея стала розовой, даже уши покраснели. Он опустил глаза, сжал кружку в ладонях, чтобы спрятать дрожь в пальцах. Семь дней разлуки сделали своё дело — он отвык от этой лёгкости, от этих слов, от того, как Чонгук смотрит на него и говорит такие вещи без капли смущения. Чонгук улыбнулся — заметил. Заметил всё — и краску, и опущенные глаза, и то, как Тэхен сжал кружку. Улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась, когда он видел Тэхена таким. — Сигареты всё равно я учую, — сказал Тэхен, не поднимая глаз. — Я не курил последние два дня, — ответил Чонгук. — Попросишь — брошу насовсем. Тэхен поднял голову. Посмотрел на Чонгука — на его серьёзное лицо, на глаза, в которых не было тени шутки. На губы, которые только что сказали «брошу насовсем». Для него. Ради него. — Ты серьёзно? — спросил Тэхен. — А я когда шутил? Тэхен молчал. Смотрел на Чонгука, на его влажные волосы, на татуировку, на чашку с зелёным чаем в его руках — вместо привычного чёрного кофе. И думал о том, что их расстояние — семь дней, океан, двенадцать часов в самолёте — только укрепило отношения. Они не стали чужими. Не стали холоднее. Они стали — ближе. Странно, неправильно, но факт. — Чонгук, — позвал Тэхен. — М? — Ты изменился. — Это плохо? — Нет, — Тэхен покачал головой. — Ты стал мягче. Спокойнее. Я не знаю, как объяснить. Чонгук сделал глоток чая. Поставил кружку на стол. — Я перестал бороться с собой, — сказал он. — Перестал доказывать себе, что я должен быть таким, каким меня хотят видеть. И это… легче. — Легче? — Да. Не намного. Но легче. Тэхен протянул руку. Коснулся пальцев Чонгука — тех самых, татуированных, которые держали кружку с чаем вместо кофе. Чонгук не отдёрнул. Переплёл свои пальцы с его — медленно, не спрашивая. — Ты бросишь курить? — спросил Тэхен. — Если ты хочешь. — Я хочу. — Тогда брошу. — Не насовсем. На время. Посмотрим, как ты без этого. Чонгук улыбнулся — уголками губ, тепло. — Договорились, — сказал он. Они сидели за столом, держась за руки, и пили зелёный чай. Оба — зелёный чай. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Я рад, что ты вернулся. — Я рад, что ты ждал. — А кто ещё ждал? — Никто. Тэхен сжал его пальцы крепче. — Тогда я буду ждать всегда, — сказал он. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было страха — было удивление, тепло, и что-то новое, чему он не знал названия. — Я запомню, — сказал он. — Запоминай. Чай остывал. В комнате было тихо — только редкие звуки города за окном. Тэхен слушал дыхание Чонгука, чувствовал его пальцы на своих, и думал о том, что этот человек — опасный, холодный, которого боятся все — сейчас пьёт зелёный чай, потому что Тэхен не любит кофе. И собирается бросить курить, потому что Тэхен попросил. — Чонгук, — позвал Тэхен. — М? — Спасибо, что вернулся. — Это мой дом, — ответил Чонгук. — Я всегда возвращаюсь. — А я? — Ты — не дом. Ты — причина возвращаться. Они сидели за столом, держась за руки, и пили зелёный чай. Оба — зелёный чай. Потому что Тэхен не любил кофе. А Чонгук — любил Тэхена. Но это слово он пока не произносил. Оно было слишком тяжёлым, слишком новым, слишком пугающим. Но оно было. Оно жило где-то глубоко, в том месте, которое раньше было пустым. И теперь не было. Тэхен опустил глаза. В горле пересохло. Он не знал, что ответить на такие слова. И решил не отвечать. Просто сидел, сжимая руку Чонгука, и смотрел на свет за окном, который медленно угасал, уступая место вечеру. — Ты голоден? — спросил Чонгук. — Не особо. — Я закажу еду. — Закажи. Тэхен улыбнулся — той улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — Еда будет через сорок минут, — сказал Чонгук. — Что будем делать? — Сидеть. — Просто сидеть? — Просто сидеть. Тэхен кивнул. Они сидели — на кухне, в тишине, и смотрели на свет за окном, который медленно угасал, уступая место вечеру. И никто из них не знал, что будет завтра. Знали только, что сегодня они вместе. И этого было достаточно. Пока что. ——— — Пошли в комнату, — сказал Чонгук, ставя пустую кружку на стол. — Я нуждаюсь в кровати. Тэхен кивнул. Встал. Чонгук вышел из-за стола, взял его за руку — просто так, без причины, будто боялся, что если не прикоснётся, то Тэхен исчезнет. У Тэхена сразу мурашки побежали по коже — от пальцев до локтя, от локтя до плеча, до самого затылка. Он не отдёрнул руку. Сжал пальцы Чонгука в ответ — крепко, но осторожно, будто тот мог рассыпаться. В комнате было темно. Шторы задёрнуты, только свет из коридора падал на пол узкой полосой. Кровать была не заправлена — простыни сбились, подушка хранила форму головы. Пахло Тэхеном. Его шампунем, его чаем, его кожей. Чонгук сел на край кровати, потянул Тэхена за собой. Тэхен сел рядом — близко, почти касаясь плечом. Глаза у Чонгука были очень уставшими. Красные прожилки на белках, тени под глазами, веки тяжёлые — будто он не спал не только в самолёте, а всю неделю. Но когда он смотрел на Тэхена, взгляд его менялся. Ставал другим — не усталым, не тяжёлым, а мягким, почти пьяным. Тёплым, как чай, который они только что пили. — Точно в Америке всё было хорошо? — спросил Тэхен, глядя на него. — Да, — ответил Чонгук. — Обычная поставка. Как всегда. Тэхен кивнул. Помолчал. Потом спросил: — Чимин сказал, что ты в командировке… Они же знают, чем ты занимаешься? Чонгук молчал. Смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Татуированный дракон, чёрные линии, которые Тэхен называл «дракончиком». — Хосок — да, — сказал наконец Чонгук. — Чимин — не совсем. Тэхен нахмурился. — Не совсем? Чонгук провёл рукой по лицу. Сжал переносицу. — Думает, что товар — это оружие, — сказал он. — А не наркотики. Тэхен молчал. Внутри что-то сжалось — не страх, не отвращение, а предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал, что Чонгук сейчас скажет что-то, что изменит их разговор. Изменит его. — Почему не скажешь ему? — спросил Тэхен. Чонгук поднял голову. Посмотрел на него — прямо, без защиты. — Младшая сестра Чимина умерла от передоза, — сказал он. — Два года назад. Тэхен замер. Дыхание перехватило. — До этого времени даже Хосок не знал, чем я занимаюсь, — продолжал Чонгук. Голос его был ровным, почти безжизненным, будто он рассказывал не о себе, а о ком-то чужом. — После смерти Сонхи Хосок заметил, что со мной что-то не так. Хосок в целом всегда всё видит, просто не говорит. Но когда на завтрак, обед и ужин у меня был алкоголь — он понял, что сказать стоит. Тэхен сжал его руку. Чонгук не отреагировал. Смотрел в одну точку на стене. — Конечно, он был не в восторге, — продолжил Чонгук. — Договорились Чимину ничего не говорить. А если спросит — продаю оружие. Тэхен кусал губу. Слишком личная тема. Слишком больная. — Наркотики, что употребляла Сонхи, — голос Чонгука дрогнул — чуть-чуть, на полтона, — были привезены моими людьми. В целом все наркотики Кореи — это мои поставки. Просто некоторые — через посредников. Эти были именно мои. Он замолчал. Тэхен не дышал. — Не уверен, что когда-нибудь скажу Чимину о настоящем товаре, — сказал Чонгук. В комнате стало тихо. Так тихо, что Тэхен слышал, как бьётся его сердце — и, наверное, сердце Чонгука. Оба — вразнобой, быстро, громко. — Сколько ей было? — спросил Тэхен. Голос был чужим — не своим, тихим, почти шёпотом. — Девятнадцать, — ответил Чонгук. Тэхен закрыл глаза. Девятнадцать. Юная. Вся жизнь впереди — и ничего. Пустота. Передоз. Смерть. Он чувствовал такие вещи слишком остро — каждый раз, когда слышал о ком-то, кто ушёл молодым. Слишком рано. Слишком глупо. Слишком больно. — Чимину до сих пор тяжело, — сказал Чонгук. — Он раньше был намного жизнерадостнее. Тэхен открыл глаза. Посмотрел на Чонгука. На его лицо — уставшее, бледное, с тенью боли где-то глубоко в глазах. На его руки — татуированные, сильные, которые подписывали бумаги, от которых зависели чужие жизни. Которые привезли в Корею тот самый товар. Который убил девятнадцатилетнюю девушку. Сестру лучшего друга. Тэхен не знал, что сказать. Слова застревали в горле. Он был чувствителен к таким вещам — к чужой боли, к несправедливости, к тому, что нельзя исправить. Он не мог сказать «всё будет хорошо», потому что это было бы ложью. Не мог сказать «ты не виноват», потому что это тоже было бы неправдой. Не мог сказать «прости», потому что не ему было прощать. Вместо этого он просто придвинулся ближе. Положил голову на плечо Чонгука. Чонгук не обнял его в ответ — просто сидел, глядя в темноту, и дышал. Тяжело, прерывисто. — Ты не обязан был мне это рассказывать, — тихо сказал Тэхен. — Я хотел, — ответил Чонгук. — Зачем? — Чтобы ты знал. Какой я на самом деле. Тэхен поднял голову. Посмотрел на него снизу вверх. — Я знаю, какой ты, — сказал он. — Ты знаешь, что я сделал. Но ты не знаешь, кто я. — А ты сам знаешь? Чонгук молчал. Потом покачал головой. — Тогда давай разбираться вместе, — сказал Тэхен. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было благодарности — было удивление. Удивление от того, что этот парень — уставший, язвительный, с ангельским лицом — сидит рядом, слушает его исповедь и не уходит. Не боится. Не отворачивается. — Ты ненормальный, — сказал Чонгук. — Знаю, — ответил Тэхен. — Я серьёзно. — Я тоже. Чонгук усмехнулся — не холодно, не насмешливо, а грустно, устало. Обнял Тэхена — обеими руками, притянул к себе, уткнулся носом в его макушку. Тэхен чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, сильно, не в такт своему. — Не уходи сегодня, — прошептал Чонгук. — Я не уйду, — ответил Тэхен. — Обещаешь? — Обещаю. Они лежали так — обнявшись, в темноте, и слушали, как за окном шумит город. Дождь кончился, и где-то вдалеке слышались редкие машины — шуршание шин по мокрому асфальту. — Чонгук, — позвал Тэхен. — М? — Ты не один. — Знаю, — ответил Чонгук. — Теперь знаю. Они замолчали. Тишина была не тяжёлой — она была той самой, в которой не нужны слова. Потому что всё важное уже было сказано. Или ещё нет. Но оно было — между ними. Невидимое, хрупкое, живое. Тэхен закрыл глаза. Перед ними — девушка. Девятнадцать лет. Сонхи. Он не знал её, никогда не видел, но чувствовал её присутствие — здесь, в этой комнате, между ним и Чонгуком. Как напоминание. Как предупреждение. Как боль, которую нельзя забыть, но с которой можно жить. — Тэхен, — позвал Чонгук. — М? — Спасибо, что ты есть. Тэхен не ответил. Только придвинулся ближе, утыкаясь носом в его шею. И слушал, как бьётся его сердце — живое, настоящее, своё. И чужое — девятнадцатилетней девочки, которой больше нет. И думал о том, что эта боль никогда не пройдёт. Но они будут рядом. Друг с другом. И, может быть, это сделает её хоть немного легче. Они сидели в темноте. Чонгук обнимал Тэхена, прижимал к себе, водил рукой по его спине — медленно, успокаивающе, будто боялся, что тот исчезнет, если остановится. Тэхен чувствовал тепло его тела, слышал ровное дыхание, биение сердца. И знал, что сейчас — сейчас придётся рассказать то, о чём он никогда не говорил вслух. Не потому, что стыдно — потому что больно. — Расскажешь, почему с родителями не общаешься? — спросил Чонгук тихо. Тэхен не отстранялся. Так и сидел в объятиях Чонгука, уткнувшись носом в его шею. Дышал его запахом — кофе, сигареты, что-то горькое, что-то сладкое. Собирался с силами. — Я рассказал им, что я гей, — начал он. Голос был ровным, но Чонгук чувствовал, как дрожит его тело — едва заметно, но дрожит. — В семнадцать лет. Чонгук сжал его чуть крепче. Не перебивал. — Отец сильно разозлился, — продолжил Тэхен. — Сильнее обычного. Сказал собирать свои вещи и уходить из дома. Мама просто стояла и молчала. Она не хотела, чтобы я уходил, но перечить отцу не могла. Он замолчал. В горле пересохло. — На тот момент я был знаком с Юнги полгода, — сказал он. — Напросился к нему ненадолго. Остался на шесть лет. Чонгук провёл рукой по его волосам — легко, невесомо. Тэхен закрыл глаза. — Они ни разу со мной не пытались связаться, — сказал он. — Как я уже говорил, отец спонсировал училище. Узнал, что я туда поступил, и, видимо, подумал, что без его денег я не справлюсь. Вот только за последний год не заплатил… Может, что-то с финансами у них, мне честно плевать. Он почувствовал, как Чонгук замер. — Я знаю, что такое жить в роскоши, — продолжал Тэхен. — У нас был не дом — замок. Каждый день разный завтрак, обед по меню, ужин из ресторанов. Домики для поваров и домработниц, даже домик для охраны. Он усмехнулся — невесело, уголками губ. — Пришлось учиться жить без клубники зимой и без красной икры… Хотя вот по клубнике очень скучаю. Обожаю клубнику. Чонгук не улыбнулся. Слушал. — Они оставили меня семнадцатилетнего на улице, — сказал Тэхен. — Если бы не Юнги, я бы умер. От голода или холода. Он поднял голову, посмотрел на Чонгука. В глазах — не слёзы, а сухая, выжженная боль. — Юнги первым поступил в училище, — сказал Тэхен. — У него тогда умерла бабушка, оставила наследство. Вот он этим наследством и оплатил все пять лет. Я ему очень благодарен. Он стал мне братом. Чонгук молчал. Смотрел на Тэхена — на его лицо, на тени под глазами, на губы, которые только что рассказали то, что он никогда не рассказывал никому. И думал о том, что этот парень — уставший, язвительный, с ангельским лицом — прошёл через такое, после чего другие ломаются. А он выжил. Не просто выжил — остался человеком. Добрым. Смелым. Настоящим. — Тэхен, — позвал Чонгук. — М? — Ты сильный. — Нет, — ответил Тэхен. — Просто повезло с Юнги. — Не только. Тэхен опустил глаза. Не знал, что сказать. Привык, что его называли красивым, талантливым, но не сильным. Сильный — это отец. Сильный — это тот, кто не плачет, не просит помощи, не сдаётся. А он сдавался. Много раз. Просто вставал. Потому что некуда было идти. — Чонгук, — сказал он. — М? — Ты знаешь, что такое — потерять родителей. — Да, — ответил Чонгук. — Но я их не терял — их убили. Это другое. — А мои — живые, — Тэхен покачал головой. — Но они для меня мертвы. И это, наверное, хуже. Чонгук не ответил. Просто обнял его крепче. — Я никогда не рассказывал в подробностях это Хосоку и Чимину, — сказал Чонгук. — А мне можно? — Тебе — можно. Тэхен улыбнулся — грустно, краем губ. — Мы оба сломанные, — сказал он. — Но вместе, — ответил Чонгук. — Вместе. Они лежали в темноте, слушая дыхание друг друга. И тишина была не пустой — она была наполненной. Болью, которую они делили. Силой, которую давали друг другу. — Ты будешь есть клубнику зимой, — сказал Чонгук. — Я куплю. Самую дорогую. Самую сладкую. — Это подкуп? — спросил Тэхен. — Это забота. Тэхен хотел сказать что-то язвительное, но не смог. В горле стоял ком. — Чонгук, — сказал он. — М? — Не бросай меня. — Не брошу. — Обещаешь? — Обещаю. Тэхен закрыл глаза. И впервые за долгое время почувствовал, что он не один. Что есть человек, который не уйдёт. Не выгонит. Не предаст. И это было страшно — и прекрасно. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, как клятва. Тэхен не ответил. Только выдохнул — длинно, шумно, будто отпускал что-то, что сжимало грудь много лет. Чонгук медленно поднял руку. Коснулся щеки Тэхена — ладонью, тёплой, шершавой от мозолей. Тэхен замер. Чувствовал, как пальцы Чонгука скользят по его скуле, по родинке под глазом, по краю нижней губы. Прикосновения были лёгкими, почти невесомыми — такими, какими прикасаются к самому дорогому, к тому, что боятся разбить. Чонгук медленно приблизился. Не спрашивая разрешения — но и не требуя. Просто — приблизился. Тэхен чувствовал его дыхание на своих губах — тёплое, с запахом зелёного чая. Закрыл глаза. Поцелуй был нежным. Не таким, как в коридоре — страстным, почти животным. И не таким, как на диване — робким, неуверенным. Другим. Спокойным. Чонгук целовал его так, будто хотел сказать: «Я здесь. Я рядом. Я не уйду». Его губы двигались медленно, мягко, изучающе — как будто он впервые целовал Тэхена и боялся забыть это ощущение. Одна рука Чонгука всё ещё лежала на щеке Тэхена, другая — на талии, притягивая ближе, но не требовательно, а осторожно, будто спрашивая разрешения. Тэхен ответил — так же нежно, так же спокойно. Его пальцы скользнули по плечам Чонгука, замерли на затылке, перебирая влажные волосы. Он чувствовал, как Чонгук выдыхает в его губы — ровно, глубоко, и в этом дыхании не было страсти, была только нежность. Только забота. Только обещание. Поцелуй длился вечность — или секунду. Тэхен потерял счёт времени. Он чувствовал только губы Чонгука — мягкие, тёплые, живые. Чувствовал его руки на своей талии, на своей щеке. Чувствовал, как внутри разливается тепло — не то, которое обжигает, а то, которое согревает. Как горячий чай холодной зимой. Чонгук отстранился первым. Не спеша, будто нехотя. Открыл глаза. Посмотрел на Тэхена — на его закрытые глаза, на припухшие губы, на ресницы, которые дрожали. В его взгляде не было похоти — было удивление. Удивление от того, что этот парень — уставший, язвительный, с ангельским лицом — всё ещё здесь. Не исчез. Не испугался. Остался. Тэхен открыл глаза. Посмотрел на Чонгука — на его серьёзное лицо, на глаза, которые блестели в полумраке, на губы, которые только что целовали его так, будто прощались. И просили остаться. — Что это было? — спросил Тэхен тихо. — Я не знаю, — ответил Чонгук. — Просто… хотелось. Тэхен улыбнулся — той улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — Тогда целуй ещё, — сказал он. Чонгук усмехнулся — не холодно, не насмешливо, а тепло, почти счастливо. — Ещё успею, — сказал он. — Впереди ночь. — Долгая? — Надеюсь. Тэхен положил голову на плечо Чонгука, закрыл глаза. Чонгук обнял его, прижал к себе. В комнате было тихо — только их дыхание, только шум города за окном. И это было правильно. Так, как должно быть. ——— Тэхен потянулся к тумбочке, взял свой телефон. Нажал на кнопку — экран остался чёрным. Нажал ещё раз — тишина. Сел. — Сел, — сказал он. — Можно твой? Чонгук не открывая глаз, протянул ему свой телефон — чёрный, тяжёлый, в матовом чехле. Тэхен взял, разблокировал — пароль не было, хотя Тэхен настоятельно рекомендовано поставить. С его то работой пароли должны быть везде. Он хотел открыть сообщения, написать Юнги — просто одну фразу: «У Чонгука, всё хорошо, не жди». Но палец скользнул по экрану не туда. Иконки браузера и сообщений стояли рядом — может быть, перепутал. Может быть, машинально нажал на первое, что попалось. Браузер открылся на вкладке, которая не была закрыта. Тэхен увидел строку поиска. История запросов. И там, в самом верху, жирными буквами: «гей порно». Тэхен замер на секунду. Потом поджал губы — чтобы не засмеяться. Вышел из браузера, быстро нашёл сообщения, напечатал Юнги: «У Чонгука, всё хорошо. Не жди». Отправил. Отложил телефон. Чонгук лежал с закрытыми глазами, но чувствовал — Тэхен дрожит. Не от холода, не от страха — от смеха, который он пытался сдержать. Чонгук открыл один глаз. — Ты чего? — спросил он. Тэхен посмотрел на него. В глазах — искорки, уголки губ подрагивают. — Ты когда историю браузера научишься удалять? — спросил он. Чонгук открыл глаза резко. Се-ел на кровати. Его лицо, которое обычно было невозмутимым, вдруг стало растерянным, почти детским. — Чёрт… — выдохнул он. — Я не смотрел. — Эй, — Тэхен поднял ладонь. — Это личное дело каждого. — Тэхен, я правда не смотрел, — Чонгук говорил быстро, сбивчиво, не так, как обычно. — Точнее, смотрел, но не ради удовольствия. — Мг, — Тэхен кивнул, но в глазах плясали чертики. — Ты мне не веришь? — Чонгук нахмурился. — Мне очень смешно, — честно признался Тэхен. Чонгук сжал челюсть, но злости не было. Было смущение — то самое, которое Тэхен видел всего несколько раз. Когда Чонгук краснел, когда опускал глаза, когда поправлял воротник. — Я лишь хотел узнать, как это делать правильно, — сказал он. — Узнал? — спросил Тэхен. — Да я полвидео пролистал, — Чонгук провёл рукой по лицу. — Невозможно смотреть. Тебя целовать приятнее. Тэхен не выдержал. Улыбнулся — открыто, светло, так, что глаза заблестели. Повернулся к Чонгуку, положил руки на колени. — Что именно ты хотел узнать? — спросил он. — Мог ведь и у меня спросить. Чонгук посмотрел на него. В его взгляде не было смущения — была странная, почти трогательная серьёзность. — Это то же самое, что спрашивать, какой подарок подарить, — сказал он. — Подарок должен быть неожиданным и приятным. А если спросить, он перестанет быть сюрпризом. Ты научил меня целовать себя. С сексом я сам разберусь. Тэхен приподнял бровь. Усмехнулся — не язвительно, а тепло, почти ласково. — Ох, извини, как я мог забыть про Чон Чонгука, который мычит от удовольствия? — сказал он. Чонгук зажмурился, поджал губы. Смущение вернулось — яркое, почти детское. — Долго ещё будешь вспоминать это? — спросил он. — Долго, — ответил Тэхен. — Пока не услышу стоны. Чонгук молчал. Смотрел в сторону, на полоску света из коридора. Тэхен видел, как его кадык дёрнулся — он сглотнул. — А ты задумывался о… ну… — начал Тэхен. — О сексе? — перебил Чонгук. — Да, о нём. Чонгук выдохнул. Долго, шумно. Провёл рукой по волосам. — Думаю, каждый человек, который состоит в отношениях, задумывался о сексе с партнёром, — сказал он. — Моё тело реагирует на тебя. Очень даже сильно реагирует. А значит — хочет. Тэхен опустил глаза. Внутри стало тепло — не от слов, от их честности. — Я не могу облажаться, — продолжал Чонгук. — Не могу причинить тебе боль. Поэтому и посмотрел эти видео. — Хорошо, — тихо сказал Тэхен. — Но я не думаю, что готов, — Чонгук посмотрел на него. — Это всё ещё… сложно. — Да, — Тэхен кивнул. — Я понимаю. Я тебе доверяю, но… нужно ещё время. — Время? — Время, чтобы привыкнуть. Чтобы перестать бояться. Чтобы быть уверенным — не в технике, а в себе. Чонгук смотрел на него долгим взглядом. Потом протянул руку, взял Тэхена за пальцы. — А ты не боишься? — спросил он. — Чего? — Что я сделаю что-то не так. Что тебе будет больно. Что я не смогу… — Чонгук, — Тэхен перебил его, сжал его пальцы. — Мы будем учиться. Вместе. Как целоваться — учились. Как разговаривать — учились. Как доверять — учились. И секс — это тоже учёба. Не экзамен. Чонгук усмехнулся — не холодно, не насмешливо, а грустно, почти благодарно. — Ты всегда знаешь, что сказать. — Не всегда, — Тэхен покачал головой. — Но сейчас — знаю. Они замолчали. Тишина была не тяжёлой — она была той самой, в которой не нужны слова. — Тэхен, — позвал Чонгук. — М? — Спасибо, что не смеёшься надо мной. — Смеюсь, — ответил Тэхен. — Но не над тобой. Над ситуацией. — Разница? — Для меня — большая. Чонгук обнял его — притянул к себе, уткнулся носом в макушку. Тэхен чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, сильно, не в такт своему. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо, — сказал Чонгук. — Сейчас. Потом. Всегда. — Мне уже хорошо, — ответил Тэхен. — Я не про это. — А я про это. Чонгук не ответил. Только сжал его крепче. За окном светало. Небо из чёрного становилось серым, потом бледно-розовым. Где-то запели птицы. Тэхен зевнул — усталость навалилась вдруг, тяжёлая, но приятная. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Не смотри больше эти видео. — Не буду. — Если захочешь узнать что-то — спроси у меня. — Спрошу. — Обещаешь? — Обещаю. Еда приехала через полчаса. Они поели молча — не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова были не нужны. Чонгук жевал рис, смотрел на Тэхена, который сидел напротив и ковырялся палочками в овощах, и чувствовал странное, щемящее спокойствие. Дома. Он вернулся домой. После ужина Чонгук убрал посуду, выключил свет на кухне. Они прошли в комнату. Чонгук лёг на кровать — на спину, закинув руки за голову. Тэхен не ложился. Он ходил по комнате, рассматривал полки, которые раньше не замечал. — Это что? — спросил Тэхен, указывая на маленькую деревянную шкатулку на полке. — Просто шкатулка, — ответил Чонгук. — А это? — Тэхен взял в руки какую-то странную фигурку — абстрактную, из чёрного металла. — Хосок подарил на день рождения. — А когда у тебя день рождения? — Тэхен повернулся к нему. — В сентябре. Первого числа. — А, ну ещё долго, — Тэхен поставил фигурку на место. — А у тебя? — спросил Чонгук. — Тридцатого декабря. Чонгук усмехнулся. — Это получается, два подарка надо? — Юнги дарит один, — ответил Тэхен. — А я буду два. — Сейчас только конец марта, — Тэхен улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — Рано думать о подарках. Чонгук смотрел на него. На его профиль, на то, как он рассматривает полки, как водит пальцами по корешкам книг, которые Чонгук никогда не читал. Смотрел и не мог отвести взгляд. — Иди сюда, — сказал Чонгук, протягивая руку. — И так семь дней были на расстоянии. Ещё успеешь рассмотреть мою квартиру. Тэхен улыбнулся, подошёл. Чонгук притянул его к себе — за руку, мягко, но настойчиво. Тэхен сел рядом, поджав ноги. — Чонгук, — сказал он. — М? — Ты тоже очень красивый. Чонгук приподнял бровь. — М, неужели? — спросил он. — Да. — Я очень польщён. Тэхен посмеялся — тихо, тепло. Потом посмотрел на Чонгука, на его тело, на домашние штаны. — А ты чего не переодеваешься? — спросил Чонгук. — Как-то не до этого было. — Переоденься, — сказал Чонгук. — А то ощущение, что скоро уйдёшь. Встал, вышел из комнаты. Вернулся через минуту — с мягкими штанами и футболкой. Чонгук вышел из комнаты, оставив его одного. Тэхен ценил такой жест. Не спрашивал, не просил разрешения остаться — просто уходил. Давал пространство. — Я всё, — сказал Тэхен. Чонгук зашёл обратно. Остановился на пороге, посмотрел на Тэхена — в своей футболке, которая снова сползла с плеча, в широких штанах, которые держались на завязках. — И всё-таки, — сказал Чонгук, — тебе очень идёт моя одежда. — По твоим словам, мне идёт всё, — ответил Тэхен. — Так и есть, — сказал Чонгук, подходя ближе. Он сел на кровать, рядом с Тэхеном. Тэхен чувствовал его тепло — даже через ткань, даже на расстоянии. Чонгук взял его за руку — просто так, без причины. Провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони. — Тэхен, — позвал он. — М? — Иди сюда. Тэхен подвинулся ближе. Чонгук поднял руку, коснулся его щеки. Медленно, осторожно — как в прошлый раз. Тэхен закрыл глаза. Почувствовал, как пальцы Чонгука скользят по его скуле, по родинке под глазом, по краю нижней губы. Чонгук наклонился. Поцеловал его — нежно, мягко, почти целомудренно. Губы были тёплыми, сухими, пахли зелёным чаем. Тэхен ответил — так же нежно, так же спокойно. Его рука легла на плечо Чонгука, пальцы сжали ткань футболки. Поцелуй стал глубже. Чонгук приоткрыл рот, провёл языком по нижней губе Тэхена, прося разрешения. Тэхен впустил. Поцелуй стал страстным — не тем, который был в коридоре, почти животным, но и не таким спокойным, как несколько минут назад. Он был между ними — требовательным, но нежным. Чонгук целовал его так, будто хотел запомнить каждое движение, каждый вздох, каждый звук. Рука Чонгука легла на талию Тэхена — не требовательно, но уверенно. Пальцы сжали ткань футболки, притягивая ближе. Тэхен выдохнул в его губы — громко, прерывисто. Чонгук укусил его за губу — не больно, ощутимо. Тэхен охнул, и Чонгук углубил поцелуй, пользуясь моментом. Его язык скользнул в рот Тэхена, сплетаясь с его языком, дразня, требуя ответа. Тэхен отвечал — неуверенно сначала, потом смелее. Его пальцы скользнули по плечам Чонгука, сжались на затылке, запутались в волосах. Он чувствовал, как Чонгук дрожит под его руками — мелко, едва заметно. Воздух кончился. Тэхен отстранился, тяжело дыша. — Чонгук… дай отдышаться… — выдохнул он. Чонгук дал ровно две секунды. Посмотрел на его припухшие губы, на раскрасневшиеся щёки, на полузакрытые глаза. И снова поцеловал — жаднее, чем раньше, будто боялся, что это в последний раз. Поцелуй спустился ниже. Чонгук коснулся губами его шеи — там, где бился пульс, где кожа была самой тонкой. Тэхен выдохнул громче обычного — сорванно, почти жалобно. Чонгук укусил — не сильно, но ощутимо, оставляя след. Тэхен вцепился пальцами в спину Чонгука — голую, широкую, горячую. Ногти оставили белые полосы на загорелой коже. Чонгук замер. Тяжело дышал. Смотрел на Тэхена — на его закрытые глаза, на приоткрытые губы, на то, как быстро вздымается его грудь под тканью футболки. И опустил взгляд ниже. Тэхен был возбуждён. Это было заметно — даже через широкие домашние штаны. Чонгук был возбуждён не меньше. Они совсем недавно говорили, что не готовы. Что нужно время. Что они боятся. Но сейчас, глядя на Тэхена — который дрожит под его руками, который шумно выдыхает от его поцелуев, который царапает его спину, будто боится отпустить, — Чонгуку было необходимо принести ему удовольствие. Не себе — ему. Сделать так, чтобы Тэхену было хорошо. Он никогда бы не подумал, что захочет сделать это с парнем. Но с Тэхеном — хотелось. — Тэхен, — прошептал Чонгук. — М? — голос Тэхена был хриплым, срывающимся. — Можно? — Что? Чонгук не ответил. Его рука медленно спустилась вниз — сначала к животу, пальцы скользнули по горячей коже, приподнимая край футболки. Тэхен замер, не дышал. Потом ниже — к резинке штанов. — Чонгук… — выдохнул Тэхен. — Я не буду делать того, чего мы не обсуждали, — сказал Чонгук. — Но я хочу… Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Тэхен смотрел на него. В его глазах не было страха — было доверие. Чистое, абсолютное, настоящее. — Хорошо, — прошептал он. Чонгук наклонился, поцеловал его — нежно, успокаивающе. Одновременно его рука скользнула под резинку штанов. Тэхен вздрогнул — всем телом, от пальцев ног до кончиков волос. Выдохнул Чонгуку в губы — громко, удивлённо. Кожа Тэхена была горячей — такой горячей, что Чонгук почувствовал это сразу, через кончики пальцев. Он двигался медленно — не торопясь, будто боялся сделать больно, сделать неправильно. Сначала просто провёл пальцами, привыкая, изучая. Тэхен выдохнул — длинно, шумно, вжимаясь в кровать. — Чонгук… — прошептал он. — Тише, — ответил Чонгук. — Всё хорошо. Он целовал Тэхена — в губы, в щёки, в закрытые глаза. Чувствовал, как его ресницы дрожат под губами. Водил рукой медленно, в ритме, который подсказывало тело Тэхена. Сначала неуверенно — потом смелее, потому что Тэхен выдыхал громче, сжимал его плечи сильнее, царапал спину. — Быстрее… — прошептал Тэхен. Чонгук ускорился. Тэхен застонал — тихо, сдавленно, пряча звуки в плечо Чонгука. Его пальцы вцепились в спину Чонгука, ногти оставили белые полосы на загорелой коже. Чонгук чувствовал, как Тэхен напрягается — и как расслабляется под его пальцами, под его поцелуями. — Чонгук, — выдохнул Тэхен. — Я сейчас… — Я знаю, — ответил Чонгук. Он поцеловал его — в губы, крепко, почти требовательно. И ускорил руку ещё сильнее. Тэхен выгнулся — всем телом, запрокинул голову, зажмурился. Замер на секунду — и выдохнул. Долго, шумно, с именем Чонгука на губах. Его пальцы разжались на спине Чонгука, тело обмякло, дыхание выровнялось. Чонгук смотрел на него. На его счастливое, расслабленное лицо, на раскрасневшиеся щёки, на припухшие губы, которые улыбались — тихо, беззащитно. И не мог поверить, что это он. Что он смог. Что он сделал это — и ему не было противно. Не было страшно. Было — правильно. — Ты в порядке? — спросил Чонгук, убирая руку. — Да, — ответил Тэхен. Голос был тихим, счастливым. Тэхен открыл глаза, посмотрел на Чонгука. В его взгляде не было стыда — была благодарность. Тёплая, спокойная, настоящая. — Ты… — начал он. — Ты точно никогда не делал этого с парнем? — Точно — ответил Чонгук. — А с девушкой? — Да. Но это… другое. — Что именно? — Не знаю, — Чонгук провёл рукой по волосам. — С ними я делал это, потому что хотел разрядки. С тобой — потому что хотел, чтобы тебе было хорошо. Тэхен улыбнулся — той улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. Притянул его к себе, обнял, уткнулся носом в его шею. — С тобой мне тоже хорошо, — сказал он. Чонгук обнял его в ответ. Провёл рукой по его спине — медленно, успокаивающе. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Ты не хочешь, чтобы я… — Нет, — перебил Чонгук. — Сегодня — нет. — Почему? — Потому что я ещё не готов. Потому что это был первый раз, когда я сделал это с парнем. И мне нужно время, чтобы привыкнуть. Тэхен кивнул. Не спорил, не настаивал. — Хорошо, — сказал он. — Я подожду. Чонгук поцеловал его в макушку. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что понимаешь. Тэхен не ответил. Только придвинулся ближе, закрыл глаза. Они лежали так — обнявшись, в тишине, и слушали, как за окном шумит город. И никто из них не знал, что будет завтра. Знали только, что сегодня они вместе. И этого достаточно. Пока что. ——— За окном давно стемнело. Город зажигал огни — жёлтые, белые, синие, они отражались в мокром стекле и плыли по потолку, когда мимо проезжали машины. В комнате было тепло, пахло чаем, их кожей, чем-то сладким — может быть, гелем для душа, которым они оба пользовались. Тэхен лежал на плече Чонгука, чувствовал, как ровно бьётся его сердце, как медленно поднимается и опускается грудь. Его собственное тело было расслабленным — после того, что Чонгук сделал для него, внутри разлилась приятная, тягучая усталость. — Тебе завтра к какой паре? — спросил Чонгук, водил рукой по его спине — медленно, невесомо. — Завтра суббота, — ответил Тэхен. Чонгук замер. Потом усмехнулся — тихо, в темноту. — Совсем потерялся в днях, — сказал он. — Так получается, ты не учишься? — Чонгук повернул голову, посмотрел на него. — Не учусь. Чонгук улыбнулся — той самой улыбкой, которую Тэхен хранил в памяти все семь дней. Спокойной, почти счастливой. Телефон зазвонил. Резко, громко — в тишине комнаты этот звук показался почти агрессивным. Чонгук вздрогнул, выругался: — Блять. Убью того, кто звонит. Он потянулся к тумбочке, взял телефон. Посмотрел на экран, и его лицо изменилось — стало напряжённым, но не злым, а скорее усталым. «Приёмный Джин» Чонгук поднял трубку, и Тэхен услышал голос на том конце — высокий, с лёгкой хрипотцой, очень громкий. Джин что-то тараторил, а Чонгук слушал, сжимая челюсть. — Че тебе надо? — сказал Чонгук. Голос был ровным, но Тэхен чувствовал в нём напряжение. Пауза. Джин что-то говорил, быстро, возбуждённо. Чонгук закрыл глаза. — Говори по делу, не беси, — сказал он. — Нет. Нет значит нет. Тебе на всех языках мира повторить? Или ты начал корейский забывать? Он открыл глаза, посмотрел в потолок. — Джин, не выводи меня на крик. Ты мне ещё в Америке надоел. Где ты? Ночуй у Хосока, я тебя не пущу. Я сбрасываю. Он нажал на красную кнопку, отбросил телефон на кровать. Выдохнул — длинно, шумно. Тэхен смотрел на него с любопытством. — Мой брат, — сказал Чонгук, не глядя на него. — Младший. — Родной? — спросил Тэхен. — К сожалению, — Чонгук усмехнулся — не холодно, а устало, почти грустно. — Летит в Корею, сказал. Он вечно плюёт на мнение остальных. — А где он живёт? — В Америке. После смерти родителей его забрала бабушка, а бабушка живет в Америке. После он не захотел возвращаться в Корею. Телефон зазвонил снова. Чонгук вздохнул, взял трубку. Хосок. — Джин приезжает? — спросил Хосок сходу. — Да, — ответил Чонгук. — На ночь его приютишь? Я с Тэхеном. — Да, конечно, — голос Хосока был спокойным, тёплым. — Он вечно не вовремя, — проворчал Чонгук. — Он твой брат. — И чего мне теперь слюни ему подтирать? Он давно не маленький, прекрасно знает, что у меня работы много. — Но не знает, что у тебя появился Тэхен, — заметил Хосок. Чонгук замолчал. Потом сказал: — Ему не надо об этом знать. — Почему? — удивился Хосок. — Ты не знаешь Джина? — Чонгук провёл рукой по лицу. — Он приставучий, ещё и смеяться начнёт надо мной. — За это я его уважаю, — Хосок усмехнулся. — Ты его даже в лес ни разу не вывозил за шутки. — Видимо, его час настал, — буркнул Чонгук. — Ладно, напиши, как он приедет к тебе. — Волнуешься? — спросил Хосок. — Мне же его потом из жопы вытаскивать, если что-то случится. Хосок засмеялся — громко, заразительно. Чонгук сбросил звонок. Тэхен улыбался — лежал на плече Чонгука и улыбался, потому что никогда не слышал такого тона в его голосе. Раздражённого, но тёплого. Братского. — Ты его любишь, — сказал Тэхен. — Кого? — Чонгук притворился, что не понял. — Джина. — Ничего подобного, — Чонгук отвёл взгляд. — Он меня бесит. Мама говорила, что я вечно плевался в него едой в детстве. — Но ты всё равно его любишь. — Птенчик, ты разговорился, — Чонгук посмотрел на него — без злости, с лёгкой усталой усмешкой. Тэхен посмеялся — тихо, в его плечо. — Познакомишь нас? — спросил он. — Познакомлю, — ответил Чонгук. — Мне твоим другом представляться? — От Джина ничего скрыть не получится, — Чонгук покачал головой. — Он всё равно узнает, что мы не друзья. — Он тоже гомофоб? — спросил Тэхен. Чонгук помолчал. Потом ответил: — Он гей. Тэхен раскрыл глаза. Приподнялся на локте, посмотрел на Чонгука — на его лицо, которое стало серьёзным, почти виноватым. — У тебя брат — родной брат — гей, — медленно сказал Тэхен. — А ты всю жизнь презирал таких, как он? Чонгук молчал. Смотрел в потолок, на тени, которые плясали на белой поверхности. — Джин не приводил меня знакомить со своими парнями, — сказал он. — Мы вообще редко видимся. Он повернул голову, посмотрел на Тэхена. — Что-то я передумал вас знакомить, — сказал он. — Почему? — спросил Тэхен. Чонгук молчал. — Ревнуешь? — Тэхен улыбнулся — уголками губ, хитро. — Нет, — быстро ответил Чонгук. — Ревнуешь, — повторил Тэхен, уже с улыбкой. — Ничего я не ревную. — Мг. Тэхен опустил голову обратно на плечо Чонгука, провёл пальцем по его ключице. — Тебе не за чем ревновать, — сказал он. — Мне нравишься только ты. — Джин может перегнуть палку, — сказал Чонгук. — Особенно не зная, что мы в отношениях. — А ты включи свой рабочий взгляд, — Тэхен усмехнулся. — И он сразу замолчит. — Он, как и ты, не боится меня, — Чонгук покачал головой. — Слишком много нас связывает. — И всё же, — Тэхен приподнялся, посмотрел на Чонгука сверху вниз. — Ревность не к чему. Он наклонился. Медленно, не спрашивая разрешения. Коснулся губами шеи Чонгука — там, где бился пульс, где кожа была самой тонкой. Нежно, почти невесомо. — Тэхен… — голос Чонгука стал ниже. — Ты ещё красивее, когда ревнуешь, — сказал Тэхен в его шею. Поцеловал снова — чуть ниже, там, где шея переходит в плечо. Чонгук наклонил голову назад, закрыл глаза. Выдохнул — громко, прерывисто. Его рука легла на талию Тэхена, сжала ткань футболки. — Я не ревную, — сказал он, но голос дрожал. — Конечно, — Тэхен улыбнулся в его кожу. Он провёл губами по шее Чонгука — медленно, от уха до ключицы, дразняще. Чонгук сжал его талию сильнее, пальцы впились в ткань. Дышал тяжело, прерывисто. Тэхен чувствовал, как его пульс ускоряется под губами. — Тэхен, — прошептал Чонгук. — М? — Ты делаешь это специально. — Делаю что? — Дразнишь меня. Тэхен поднял голову, посмотрел на него. В глазах — искорки, лёгкая усмешка. — А ты поддаёшься, — сказал он. — Я всегда поддаюсь, когда речь о тебе. Тэхен прикусил губу — чтобы не засмеяться, чтобы не показать, как сильно эти слова действуют на него. — Твой брат приезжает, — сказал он. — Тебе придется его принять. — Придётся. — А я? — Ты будешь рядом. Если захочешь. — Хочу, — ответил Тэхен. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. В глазах — не страх, не сомнение, а благодарность. И что-то ещё, тёплое, почти невесомое. — Тэхен, — сказал он. — М? — Я рад, что ты у меня есть. Тэхен улыбнулся — той улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — А я рад, что ты у меня есть, — ответил он. Они лежали в темноте, обнявшись, и слушали, как за окном шумит город. И никто из них не знал, что принесёт завтрашний день — с братом, с новыми встречами, с новыми разговорами. Знали только, что сегодня они вместе. — Погоди… — Тэхен приподнялся на локтях, посмотрел на Чонгука сверху вниз. В глазах — любопытство и лёгкое недоверие. — А когда ты увозил кого-то в лес? Чонгук усмехнулся — не холодно, а устало, почти ностальгически. — Долгая история, — сказал он. — Мы никуда не спешим, — ответил Тэхен. Чонгук помолчал. Провёл рукой по волосам Тэхена — медленно, задумчиво. — Это было в шутку, — сказал он. — Я просто захотел проучить Хосока с Чимином. — И как они ещё с тобой дружат? — Тэхен покачал головой. — Не жалуются, — усмехнулся Чонгук. — А причина какая? Чонгук вздохнул — длинно, шумно. Откинулся на подушку, уставился в потолок. — Это было три года назад, — начал он. — Они целый день трепали мне нервы с моим днём рождения. Доставали вопросами: где праздновать, кого звать, что пить. Я дал понять, что не хочу отмечать, но они продолжали спрашивать. Тэхен слушал, не перебивая. — В итоге я им сказал, что мы поедем вместе выбирать ресторан, где я буду праздновать день рождения, — продолжил Чонгук. — А отвёз в лес. Тэхен округлил глаза. — Оставил с фразой: «Построите в лесу ресторан, может быть, отпраздную». Забрал телефоны, сел в машину и уехал. — Чонгук говорил ровно, будто рассказывал о чём-то обыденном. — Они вернулись только ближе к ночи. Тэхен смотрел на него с широко открытыми глазами. Внутри всё смешалось — ужас, восхищение, непонимание. — А ты не мог подумать, что они не выберутся? — спросил он. — Что умрут с голода или обезвоживания? — Там была трасса, — ответил Чонгук. — Машину поймать было легко. — А если бы их психопат подобрал? — не унимался Тэхен. — Не подобрал же, — Чонгук пожал плечами. — Ну и шутки у тебя, — Тэхен покачал головой. — Мне было смешно, — Чонгук чуть улыбнулся. — Особенно когда они пришли ко мне домой в час ночи, все грязные, и начали извиняться. Сказали, что больше не будут уговаривать сделать что-то, если я не хочу. — Я в шоке, — сказал Тэхен. — Смешно же, — повторил Чонгук. — Ни капельки, — отрезал Тэхен. — Я их больше не отвозил, — сказал Чонгук, будто это оправдывало всё. — Ох, какая гордость, что ты больше друзей не отвозил в лес, — Тэхен закатил глаза. — Ну хватит, птенчик, — Чонгук обнял его, притянул к себе. — Не язви. Тэхен уткнулся носом в его плечо, но не успокоился. — Меня тоже в лес отвезешь, если я выбешу? — спросил он. — Ты не можешь меня выбесить, — ответил Чонгук. — Я ещё не начинал просто, — Тэхен поднял голову, посмотрел на него. — Юнги говорит, что я мастер надоедать. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. В глазах — не холод, не сталь, а что-то тёплое, почти нежное. — Для тебя я сделаю всё, что ты захочешь, — сказал он. — Лишь бы ты улыбался. Тэхен замер. Сердце пропустило удар. Потом он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — Я хочу новое пианино, — сказал он. — Завтра купим, — ответил Чонгук без раздумий. — Я же пошутил, — Тэхен прикусил губу. — Мне плевать, — Чонгук покачал головой. — Завтра покупаем пианино. Ещё пожелания? — спросил он. — Нет, — ответил Тэхен. — Ну захочешь — скажешь, — Чонгук поцеловал его в макушку. Тэхен снова уткнулся в его плечо. Чувствовал, как бьётся его сердце — ровно, спокойно. Чувствовал тепло его тела, запах его кожи. — Чонгук, — сказал он. — М? — Ты правда купишь мне пианино? — Правда. — Настоящее? — Настоящее. Чёрное. Или белое. Какое захочешь. — Я хочу чёрное, — тихо сказал Тэхен. — Будет чёрное. — Поставим его у тебя? У меня места мало. — Хорошо. Тэхен закрыл глаза. Представил — чёрное собственное пианино. Настоящее, не электронное, акустическое, с живыми струнами, с глубоким звуком. Он сможет играть на нём не в училище, не в подсобке кафе, а дома. Своё пианино. Своё. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответил Чонгук. — Ты не обязан… — Тэхен, замолчи, — перебил Чонгук. — Я хочу это сделать. Тэхен не ответил. Только придвинулся ближе. — Тэхен, — позвал Чонгук. — М? — Ты не боишься, что я могу быть жестоким? — Нет, — ответил Тэхен. — Почему? — Потому что рядом со мной ты перестаешь быть вспыльчивым, и я тебя не бешу. — Бесишь, — усмехнулся Чонгук. — Ещё как. — Но ты меня не везёшь в лес. — Только чтобы грибы пособирать вместе. Тэхен улыбнулся в темноту. — Значит, я особенный? — спросил он. — Нет, — Чонгук покачал головой. — Ты — это ты. И этого достаточно. Они замолчали. Тишина была тёплой, вязкой, как мёд. Тэхен слышал, как дышит Чонгук — ровно, глубоко. Как бьётся его сердце — спокойно, уверенно. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Ты устал? — Да. — Спи. — А ты? — Я ещё немного посмотрю на тебя. — Не надо, — Чонгук сжал его плечо. — Лучше обними. Тэхен обнял его — крепко, по-настоящему. Чонгук выдохнул — длинно, шумно, и закрыл глаза. — Ты пахнешь моим шампунем, — сказал он. — Купи мне свой, — ответил Тэхен. — Куплю. И пианино. И шампунь. Что ещё? — Ничего. — Я всё равно куплю. — Спокойной ночи, Чонгук. — Спокойной ночи, птенчик. Чонгук уснул быстро — впервые за эту неделю. Тэхен ещё долго смотрел на него — на его расслабленное лицо, на тени под глазами, которые стали светлее, на губы, которые чуть приоткрылись во сне. Думал о том, что этот человек — опасный, холодный, которого боятся все — сейчас лежит рядом, держит его за руку и обещает купить пианино. И Тэхен знал — он купит. Потому что Чонгук обещания держал. Тэхен закрыл глаза. И ему снилось пианино. Чёрное, блестящее, с живыми струнами. И чьи-то руки — татуированные, сильные — везли его в квартиру на сорок втором этаже. И голос: «Играй, птенчик. Это твоё».