Часть 23. С ненависти начинается искусство.

«Иногда, чтобы создать нечто прекрасное, нужно сначала разрушить всё, что считал правильным. Разбить старые рамки, сжечь шаблоны, вычеркнуть «так нельзя». И тогда из пепла ненависти рождается то, что не имело права на существование — но получило. Потому что искусство не терпит лжи. А любовь — тем более»

Чонгук проснулся первым. Как всегда — за минуту до будильника, хотя будильник он давно не ставил. Тело просыпалось само, привыкшее к ранним подъёмам, к тренировкам, к работе. Но сегодня он не вставал. Не хотел. Лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Тэхена. Свет за окном был серым, бледным — ни день, ни утро, ни вечер. Шторы не пропускали ярких лучей, и в комнате царил полумрак, в котором всё казалось мягче, теплее, роднее. Тэхен спал на животе, уткнувшись лицом в подушку, одеяло сбилось к ногам, футболка — чужая, серая, Чонгукова — задралась, открывая полоску голой спины. Позвоночник выступал под тонкой кожей, лопатки чуть виднелись, и Чонгуку хотелось провести пальцами по этим позвонкам, от шеи до самого низа, но он не решался. Не хотел будить. Тэхен дышал ровно, глубоко. Ресницы касались щёк, губы были чуть приоткрыты, и в них было что-то такое беззащитное, такое детское, что у Чонгука каждый раз перехватывало дыхание. Он смотрел на родинку под левым глазом, на тени под глазами, которые становились всё светлее, на разметавшиеся по подушке волосы. Смотрел и думал о том, что этот человек — уставший, язвительный, с ангельским лицом — спит рядом с ним. Доверяет. Не боится. Тэхен облизал губы — во сне, не осознанно, просто рефлекс. Язык провёл по нижней губе, влажный, розовый, и Чонгук замер. Сердце пропустило удар. Потом Тэхен придвинулся ближе — всем телом, интуитивно, будто искал тепло, будто чувствовал, что Чонгук рядом, и хотел быть как можно ближе. Его рука легла на грудь Чонгука, пальцы сжали ткань футболки. Чонгук замер. Не дышал. Такой обычный жест — облизнуть губы, придвинуться во сне, — но для него это было чем-то большим. Тэхен не контролировал себя. Он не знал, что делает. И всё равно — тянулся. Потому что подсознание, потому что тело помнило, потому что даже во сне он искал Чонгука. Чонгук медленно выдохнул. Наклонился, поцеловал Тэхена в макушку — долго, нежно, чувствуя, как пахнут его волосы — его шампунем, домом, чем-то своим, чему нет названия. Потом прикрыл глаза. Лежал, чувствуя тепло его руки на своей груди, его дыхание на своей шее. Он думал о том, что не достоин Тэхена. Думал о своей работе, о крови на руках, о том, что он сделал пару дней назад. О том, что Тэхен смыл эту кровь, не спросив, чья она. О том, что Тэхен не ушёл, когда узнал правду. О том, что Тэхен переехал к нему — в его пустую, холодную квартиру, которую теперь предстояло наполнить жизнью. Чонгук не достоин Тэхена, но Тэхен сам решает, кто кого достоин. И он выбрал Чонгука. Не за деньги, не за власть, не за репутацию. А просто — потому что Чонгук — это Чонгук. Потому что он смотрит на него и не боится. Потому что он называет его дракончика милым. Потому что он пьёт зелёный чай и играет на пианино. Потому что он — его. В любви нет достойных. Все одинаково слабы перед ней. И Чонгук, который убивал, который торговал наркотиками, который считал себя монстром, — сейчас лежал и смотрел на спящего парня, и внутри него всё таяло. Потому что любовь не спрашивает, достоин ли ты. Она просто приходит. И остаётся. — Чонгуки… — Тэхен позвал его очень тихо, очень сонно, даже не открывая глаз. Голос был хриплым, тягучим, каким-то особенно тёплым. — М? — отозвался Чонгук. — Ты уже встал? — спросил Тэхен. — Да, — ответил Чонгук. — Я смотрел на тебя. — Долго? — Долго. Тэхен потянулся — всем телом, выгибаясь на кровати, как кот. Футболка задралась ещё выше, открывая живот, и Чонгук смотрел на это движение, на изгиб спины, на то, как Тэхен зажмурился от удовольствия. — Который час? — спросил Тэхен. — Не знаю, — ответил Чонгук. — И не хочу знать. Тэхен усмехнулся — сонно, довольно. — Ты какой-то… не такой сегодня, — сказал он. — Какой? — Мягкий. — Это плохо? — Нет. Просто непривычно. Чонгук провёл рукой по его волосам, собирая пряди, отпуская, снова собирая. — Я могу быть разным, — сказал он. — Главное, чтобы тебе нравилось. — Нравится, — ответил Тэхен. Он придвинулся ближе, уткнулся носом в шею Чонгука. Вдохнул его запах — мыло, кофе, что-то горькое, что-то сладкое. — Ты пахнешь утром, — сказал Тэхен. — А чем пахнет утро? — Тобой. Чонгук улыбнулся — той улыбкой, которую Тэхен видел всего несколько раз. — Ты голоден? — спросил он. — Не особо. — Я приготовлю завтрак. — Ты не умеешь готовить. — Научусь. Тэхен поднял голову, посмотрел на него. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Тогда я буду есть всё, что ты приготовишь. Даже если это будет несъедобно. — Доверяешь? — Тебе — да. Чонгук поцеловал его в лоб, откинул одеяло и встал с кровати. Тэхен проводил его взглядом — босые ступни на тёмном дереве, чёрные домашние штаны, татуированная спина, которую он теперь мог рассматривать бесконечно. — Чонгук, — позвал он. — М? — Я люблю тебя. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Я тоже тебя люблю. Он вышел из комнаты. Тэхен остался лежать, укутанный в одеяло, которое пахло Чонгуком. Смотрел в потолок — белый, гладкий, без единой трещины. Потолок, который когда-то был чужим, а теперь стал его. И улыбался. Утро было серым, но для Тэхена оно было золотым. Потому что он проснулся не один. Потому что рядом был тот, кто стал для него домом. Потому что впереди был целый день — и они проведут его вместе. Тэхен потянулся ещё раз, сел на кровати, поправил волосы. Встал, прошёл в ванную, умылся. Посмотрел в зеркало — на свои заспанные глаза, на растрёпанные волосы, на лёгкую улыбку, которая не сходила с лица. Почистил зубы, пригладил волосы. Вышел в коридор. Из кухни доносились звуки — звон посуды, шипение масла на сковороде, тихое ругательство Чонгука. Тэхен улыбнулся, заглянул на кухню. Чонгук стоял у плиты — в чёрных домашних штанах, без футболки, с татуировкой на спине. Волосы ещё влажные после душа. Он пытался перевернуть яичницу лопаткой, но она прилипала к сковороде и рвалась на куски. — Помочь? — спросил Тэхен. — Нет, — ответил Чонгук, не оборачиваясь. — Я справлюсь. — У тебя яичница выглядит как омлет. — Это новый рецепт. — Ага. Тэхен сел за стол, положил руки на столешницу. Смотрел, как Чонгук колдует над сковородкой, как он хмурится, когда яйца не слушаются, как он сдувает прядь волос, упавшую на лоб. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Спасибо. — За что? — За завтрак. Даже если он несъедобный. Чонгук усмехнулся — не оборачиваясь. — Не за что. — И за то, что ты есть. Чонгук замер. Потом выключил плиту, переложил яичницу на тарелку. Подошёл к столу, поставил перед Тэхеном. Сел напротив. — Ешь, — сказал он. Тэхен взял вилку, откусил маленький кусочек. — Вкусно? — спросил Чонгук. — Очень, — ответил Тэхен. — Врёшь. — Немного. Чонгук улыбнулся — той самой улыбкой, которую Тэхен видел всего несколько раз. — Завтра будет лучше, — сказал он. — Я верю. Они завтракали молча, но тишина не была тяжёлой. Она была той самой, в которой не нужны слова. Потому что всё важное уже было сказано. Или ещё нет. Но оно было — между ними. — Чонгук, — сказал Тэхен, доедая. — М? — Что мы будем делать сегодня? — Всё, что захочешь. — А ты что хочешь? — Быть с тобой. Тэхен улыбнулся — широко, счастливо. — Тогда будем просто быть, — сказал он. — Вместе. Чонгук кивнул. Они помыли посуду — вместе, касаясь пальцами, не отрываясь друг от друга. Потом вернулись в комнату, легли на кровать, обнялись. За окном солнце пыталось пройти сквозь тучи, город шумел, а они лежали — два человека, которые нашли друг друга. И не хотели отпускать. ——— Телефон зазвонил. Резко, громко — в тишине утра этот звук показался почти агрессивным. Чонгук знал, что это когда-нибудь случится. Знал, что Намджун не отстанет. Знал, что Пэк был только началом. И всё равно — когда телефон завибрировал на тумбочке, он вздрогнул. Они лежали на кровати, обнявшись. Тэхен дремал, прижавшись щекой к его плечу, и его дыхание было таким ровным, таким спокойным, что Чонгуку не хотелось нарушать эту тишину. Не хотелось отпускать. Не хотелось возвращаться в мир, где существуют звонки, угрозы, трупы. Он очень нехотя отпустил Тэхена — осторожно, чтобы не разбудить, — и потянулся за телефоном. Посмотрел на экран. Намджун. Как и думал. Чонгук выдохнул. Провёл рукой по лицу. Встал с кровати, прошёл в гостиную. Тэхен заворочался во сне, но не проснулся — только натянул одеяло на плечо, прячась от холода, который появился, когда Чонгук ушёл. Чонгук сел на диван, поднял трубку. — Чонгук, — голос Намджуна был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Где Пэк? — Без понятия, — ответил Чонгук. Он не собирался врать. Не собирался говорить правду. Просто — не хотел продолжать этот разговор. — Чонгук, хватит, — сказал Намджун. — Товар отправлен. Уговор выполнен. — Уговор выполнен? — Чонгук усмехнулся — невесело, горько. — Деньги были тебе переведены сразу, а ты откладывал товар до последнего. Твоему сосунку Пэку стоило держать рот на замке. — Ты его убил? — спросил Намджун. Чонгук молчал. Не подтверждал. Не отрицал. Просто — молчал. — Вот ни капли не поменялся, Чонгук, — сказал Намджун, и в голосе его послышалась усталость. — Как что — сразу убивать. Я думал, ты хотя бы поменялся с появлением Тэхена. А нет — всё тот же. — Я предупреждал вас, Намджун, — голос Чонгука стал тихим — таким тихим, что тот, кто не знал его, подумал бы, что он спокоен. — Много раз. Спокойно, без криков. Но вы решили, что я блефую. Что стал слишком слабым. Пэку не стоило раскидываться словами. — Ты его убил не потому, что он подставил тебя, — сказал Намджун. — Тебе нет дела до бизнеса. Теперь — нет. Уверен, что Пэк задел твоего мальчишку. Чонгук сжал телефон. Пальцы побелели. — Ох, Чонгук, — Намджун вздохнул. — Как же ты зависим от него. Чонгук молчал. Не мог говорить. Слова застревали в горле. — Я закрою на это глаза, — сказал Намджун. — Пэк всё равно не был хорошим напарником. Но тогда — сверху ещё тридцать процентов. — Да подавись ты этими деньгами, — ответил Чонгук. Намджун ухмыльнулся — негромко, безрадостно. — Как только товар дойдёт до нужной точки, — сказал Чонгук, — я завершу работу. Можешь хоть моё место занять. Мне всё равно. — Ты что? — В голосе Намджуна впервые за этот разговор послышалось удивление. — Чонгук, ты с ума сошёл? Чонгук молчал. — Ты хоть понимаешь, что случится с бизнесом, если ты уйдёшь? — спросил Намджун. — Намджун, — Чонгук провёл рукой по лицу. — От моих рук умерло много людей. Умерла сестра моего лучшего друга. Крыса, которую я считал напарником. Я не хочу, чтобы пострадал ещё кто-то. Мне это больше неинтересно. Я действительно могу тебе передать руководство. Только если оно будет без подводных камней. Намджун молчал. Долго. Так долго, что Чонгук уже думал — не сбросил ли он. — После всего ты готов мне передать руководство? — спросил наконец Намджун. — Ты знаешь, что в этом бизнесе нет друзей, — ответил Чонгук. — Я тебе не доверяю, но знаю, что бизнесом ты управлять умеешь. А если он станет твоим — тебе не будет смысла его рушить. Ставь другого человека в Венгрии и возвращайся в Корею. Товар закончит свой путь через три дня. Я подготовлю бумаги. — И никаких пятьдесят процентов с моей стороны? — переспросил Намджун. — Чисто мой бизнес? — Да, Намджун, — ответил Чонгук. — Чисто твой. Намджун молчал. — Думай до конца вечера, — сказал Чонгук. — Если ничего не напишешь — поставка наркотиков в Корее завершает свою карьеру. Он сбросил звонок. Кинул телефон на диван. Откинулся на спинку, закрыл глаза. В гостиной было тихо. Только тикали часы на стене, только шумел город за окном. Чонгук сидел, сжимая кулаки, и думал о том, что только что сделал. Он отдавал бизнес — тот самый, который строил годами, который ненавидел, который был его проклятием. И не жалел. — Чонгук? — раздался голос из коридора. Он открыл глаза. Тэхен стоял в дверях — растрёпанный, сонный, в его серой футболке, которая сползала с плеча. Смотрел на Чонгука — на его сжатые челюсти, на побелевшие костяшки, на глаза, в которых всё ещё горела злость. — Ты в порядке? — спросил Тэхен. — Да, — ответил Чонгук. — Врёшь. — Немного. Тэхен подошёл, сел рядом. Взял его руку, сжал пальцы. — Что случилось? — Я только что отдал бизнес Намджуну, — сказал Чонгук. Тэхен замер. — Весь? — спросил он. — Весь, — ответил Чонгук. — Почему? — Потому что я не хочу больше убивать. Не хочу, чтобы кто-то ещё пострадал. Не хочу, чтобы ты боялся за меня. — Я и не боюсь. — А зря. Тэхен повернулся к нему, взял его лицо в ладони. — Слушай меня, — сказал он. — Я не боюсь. Потому что ты — это ты. Потому что я люблю тебя. Несмотря ни на что. Несмотря на недавнее. Несмотря на сегодняшнее. И если ты решил выйти из этого дерьма — я с тобой. Если ты решил остаться — я с тобой. Но ты не будешь говорить мне, что я должен бояться. Чонгук смотрел на него. На его серьёзное лицо, на глаза, в которых не было страха. И внутри него что-то оттаяло. — Ты невыносим, — сказал он. — Я знаю, — ответил Тэхен. Чонгук обнял его — крепко, надолго. Тэхен уткнулся носом в его плечо. — Чонгук, — сказал он. — М? — Ты свободен. — Знаю. — Чувствуешь? — Нет пока, но скоро. — Я подожду. Чонгук поцеловал его в макушку. Закрыл глаза. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю, — ответил Тэхен. Они сидели в гостиной, обнявшись, и слушали, как за окном шумит город. Чонгук думал о том, что через три дня всё закончится. Что он больше никогда не будет тем, кем был. Что он сможет стать тем, кем хочет. Тэхен думал о том, что этот человек — опасный, холодный, которого боятся все — сейчас сидит рядом, дрожит и держится за него, как за спасательный круг. И что он никогда не отпустит. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Давай через три дня купим собаку? — Хорошо. — И назовём её… не знаю. Как-нибудь. — Назовём. — И будем гулять с ней по утрам. — Будем. — И ты будешь готовить завтрак. — Научусь. Тэхен улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответил Чонгук. Они сидели так до тех пор, пока солнце не поднялось выше и золотые полосы не упали на пол. Чонгук чувствовал тепло Тэхена, слышал его дыхание, и внутри него постепенно отпускало. Не всё — но хотя бы чуть-чуть. — Пойдём завтракать, — сказал он. — Я уже завтракал, — ответил Тэхен. — Ты съел три куска яичницы. — И наелся. — Нет, — Чонгук покачал головой. — Ты не наелся. Ты просто не хочешь, чтобы я готовил. — И это тоже. Чонгук усмехнулся — впервые за это утро. Встал, потянул Тэхена за руку. — Пойдём, — сказал он. — Я закажу доставку. — Вот это правильно. Они пошли на кухню. Чонгук открыл приложение, выбрал еду. Тэхен сидел за столом, смотрел на него и улыбался. — Чонгук, — сказал он. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что ты выбрал жизнь. Чонгук замер. Потом отложил телефон, подошёл к Тэхену, сел рядом. — Это ты меня выбрал, — сказал он. — Я просто согласился. — И правильно сделал. — Знаю. Они сидели на кухне, держась за руки, и ждали еду. За окном светало. Город просыпался. А они начинали новую жизнь — ту, в которой не будет крови, наркотиков, страха. Только они. И собака. И клубника по утрам. И любовь — такая, о которой оба не смели мечтать.

***

Лес встретил их тишиной. Не той, которая давит на уши и заставляет искать слова, а другой — глубокой, наполненной, живой. Сосны стояли стеной, высокие, смолистые, их ветви тянулись к небу, будто хотели дотянуться до облаков. Солнце пробивалось сквозь кроны, падало на землю золотыми монетками, и в этом свете всё казалось волшебным — даже старый деревянный домик с покосившимся крыльцом и резными ставнями, который они сняли на три дня. Арум выскочил из машины первым. Золотистый ретривер, с мягкими ушами и глазами, которые смотрели на мир с таким доверием, что у Чонгука каждый раз сжималось сердце. Лапы скользили по мокрой траве, хвост мелькал золотистой стрелой, и он носился по поляне, будто хотел оббежать весь лес, всю землю, всё небо. Тэхен смотрел на него и улыбался — той улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — Он счастлив, — сказал Тэхен. — Он похож на тебя, — ответил Чонгук. — Чем? — Тем, что радуется простым вещам. Тэхен хотел ответить, но не успел — Арум подбежал, лизнул его руку и умчался дальше, в кусты, где, наверное, учуял белку. Тэхен смотрел ему вслед и думал о том, как они завели Арума. Чонгук сам поехал в приют, выбрал самого пугливого щенка, который сидел в углу и дрожал. «Он похож на тебя», — сказал тогда Чонгук. — «Маленький, дрожит, но внутри — сила». Тэхен не спорил. Просто взял щенка на руки, и тот сразу перестал дрожать. Домик был маленьким — комнаты на первом этаже, спальня на втором, большая веранда с гамаком и столом, за которым поместились все шестеро. Внутри пахло деревом, смолой и чем-то далёким-далёким — детством, которого у Чонгука не было, но которое он чувствовал здесь, рядом с Тэхеном. Печка, выложенная изразцами, трещала и грела, за окном шумел лес, и где-то вдалеке ухал филин. Они приехали на три дня. Джин уговорил — сказал, что нужно отдохнуть, что все устали, что лес лечит. Хосок поддержал, Чимин кивнул, Юнги не спорил, а Чонгук сказал «да» — потому что Тэхен посмотрел на него с надеждой, а Чонгук не умел отказывать, когда Тэхен смотрел так. Вечером они сидели за столом. Свечи горели в подсвечниках — старых, медных, которые Джин нашёл в чулане и отчистил до блеска. За окном темнело, и сосны становились чёрными, почти синими, а где-то на востоке зажигалась первая звезда. Арум устроился у ног Тэхена, положил морду на его колени и смотрел на огонь большими, преданными глазами. За столом было шумно. Джин рассказывал, как вчера вечером пошёл в спальню Чонгука и Тэхена за зарядкой и увидел на стене огромного паука. — Я чуть не умер, — говорил Джин, размахивая руками. — Я серьёзно! Этот паук был размером с мою ладонь. Я закричал, а он на меня посмотрел. — Пауки не смотрят, — заметил Чимин, наливая себе чай. — Этот смотрел. У него были глаза. Много глаз. — У всех пауков много глаз, — сказал Юнги, отодвигая кружку, чтобы не задеть локтем. — Вот именно! — Джин повернулся к Чонгуку. — Братан, ты бы видел своё лицо, когда я закричал. Ты даже не вздрогнул. — Я привык к твоим крикам. А еще говоришь, что я пауков боюсь. — ответил Чонгук, разрезая яблоко. Арум поднял голову, посмотрел на яблоко, потом на Чонгука. Чонгук отломил кусочек, протянул. Арум съел осторожно, губами, будто боялся укусить. — А ты, Тэхен? Ты испугался? — Нет, — ответил Тэхен, гладя Арума за ухом. — Я спал. — Вот везёт же некоторым, — вздохнул Джин. Хосок смеялся — громко, заливисто, так, что его смех разносился по всему домику и, наверное, был слышен даже в лесу. Чимин улыбался — той спокойной, редкой улыбкой, которая появлялась, когда он был по-настоящему счастлив. Его рука лежала на спине Юнги, пальцы гладили позвонки — медленно, невесомо, будто они делали это всегда. Юнги не отстранялся. Сидел, сжимая в руках кружку с зелёным чаем, и смотрел на лес за окном. Но Тэхен видел — он улыбался краем губ. Так улыбаются, когда боялись, что счастье невозможно, а оно пришло — и не собирается уходить. Тэхен вспомнил тот день, когда Чонгук признался, что закончил работу. Не через месяц, не через два — через три дня после разговора с Намджуном. Он пришёл домой, сел на диван, посмотрел на Тэхена пустыми глазами и сказал: «Всё. Товар ушёл. Я больше не занимаюсь этим». Тэхен тогда ничего не сказал — просто обнял его и держал, пока Чонгук не перестал дрожать. — Юнги, — сказал Чимин тихо, чтобы никто не слышал. — М? — Ты счастлив? Юнги посмотрел на него. В его глазах не было привычной холодности — было что-то другое, тёплое, почти детское. — Да, — ответил он. — Очень. Чимин сжал его руку под столом. Юнги сжал в ответ. За столом пахло хвоей и свежей выпечкой — Хосок привёз с собой коробку пирожных, потому что «в лесу без сладкого никак». Арум проснулся, подошёл к Хосоку, положил голову ему на колени и посмотрел преданными глазами. Хосок не устоял, отломил кусочек пирожного. — Ты его перекармливаешь, — сказал Чонгук. — Он сам просит, — ответил Хосок. — Он всегда просит. — Вот именно. Хосок дал Аруму кусочек. Арум съел, лизнул его руку и снова лёг, положив морду на лапы. Чонгук смотрел на эту картину и не узнавал свою жизнь. Совсем недавно назад он сидел в пустом пентхаусе на сорок втором этаже, пил чёрный кофе и думал о том, что завтра будет то же самое. Он подписывал бумаги, которые вели к смерти, встречался с людьми, которые боялись его, и не чувствовал ничего — только холод, только пустоту, только тяжесть, которая с каждым днём становилась всё невыносимее. А теперь — теперь он сидел в лесу, в деревянном домике, рядом с Тэхеном, и чувствовал себя живым. Не потому, что всё стало легко. А потому, что всё стало настоящим. Он вспомнил тот вечер, когда впервые вошёл в ректорскую. Тэхен стоял у стола, подписывал бланк, даже не посмотрев на него. Красивый, уставший, с кругами под глазами. Чонгук тогда подумал — «выглядит так, будто не спал неделю». И забыл. А потом не мог забыть. Чонгук взял его руку под столом — сжал пальцы, провёл большим пальцем по ладони. Тэхен не отдёрнул. Только улыбнулся и сжал в ответ. — Чонгук, — позвал Джин. — Что? — Ты помнишь, как в детстве мы боялись темноты? — Нет. — Врёшь. — Немного. Джин улыбнулся — той улыбкой, которая делала его похожим на маму. Чонгук смотрел на брата и думал о том, как много лет он избегал его. Как боялся смотреть в глаза, потому что Джин всегда видел правду — видел страх, видел боль, видел то, что Чонгук прятал за холодом и сталью. А теперь — теперь он был рад, что Джин здесь. Что они могут сидеть за одним столом и говорить о пауках, о детстве, о том, каким вкусным получился чай. — Джин, — сказал Чонгук. — М? — Спасибо, что приехал. Джин посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было насмешки — было тепло. — Спасибо, что позвал, — ответил он. — Я не звал. — Ты разрешил. Это то же самое. Чонгук хотел возразить, но передумал. Просто кивнул. После ужина все вышли на веранду. Джин закурил, выпуская дым в звёздное небо, Хосок налил себе вина — красного, терпкого, которое грело изнутри. Чимин и Юнги сели в гамак — качались медленно, смотрели на звёзды и молчали. Молчали так, как молчат те, кто понимает друг друга без слов. Арум бегал по двору, гонялся за листьями, которые падали с деревьев, и лаял на белок. Иногда он останавливался, поднимал голову и смотрел на звёзды, будто удивлялся, как их так много. Потом подбегал к Тэхену, ложился у его ног и клал голову на колени. Тэхен гладил его за ухом — медленно, задумчиво. — Устал? — спросил Тэхен. Арум вильнул хвостом. — Он говорит «да», — сказал Чонгук, садясь рядом. — Ты теперь понимаешь собак? — Попробуй не понять такую собаку. Тэхен улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. Они сидели на ступеньках, держась за руки, и смотрели на звёзды. Лес шумел — негромко, успокаивающе, будто рассказывал древнюю сказку, в которой добро всегда побеждает зло, а любовь всегда находит путь. Тэхен вспомнил тот день, когда Чонгук впервые сказал «я люблю тебя». Это было у реки, в холодный вечер, под шум воды. Чонгук тогда дрожал — не от холода, от страха. Он смотрел на Тэхена и говорил такие слова, которые Тэхен никогда не слышал. Ни от кого. А потом они ехали домой, и Чонгук сжимал его руку так, будто боялся, что он исчезнет. И Тэхен знал — это не обман. Это правда. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Расскажи мне что-нибудь. — О чём? — О том, что ты чувствуешь. Чонгук задумался. Провёл рукой по шерсти Арума. — Я чувствую покой, — сказал он. — Впервые в жизни. Не пустоту, не холод, не желание убежать. А покой. Как будто я наконец-то там, где должен быть. — Это хорошо? — Это лучшее, что со мной случалось. Тэхен не ответил. Только придвинулся ближе, положил голову ему на плечо. Звёзд было много — целое море, целая вселенная. Они горели ярко, холодно, далёко, но для тех, кто смотрел на них снизу, они казались близкими — почти родными. Тэхен вспомнил их первый разговор в машине. Чонгук тогда сказал: «Я не знаю, что это, но это сильнее меня». А Тэхен ответил: «Это называется по-разному, но называть пока рано». А потом они назвали. И не пожалели. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — А ты веришь в судьбу? Чонгук задумался. — Не знаю, — ответил он. — Но если она существует, то я благодарен ей. — За что? — За то, что привела меня к тебе. Тэхен не ответил. Он смотрел на звёзды, и ему казалось, что они говорят с ним — тихо, на языке, который понимает только сердце. Через некоторое время Чонгук встал, подошёл к Чимину. Тот сидел в гамаке, Юнги — рядом. Чонгук сел на корточки напротив. В лунном свете его лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели — не холодом, не сталью, а чем-то живым, настоящим. — Чимин, — сказал он. — Что? — Чимин посмотрел на него. — Я должен тебе кое-что сказать. Чимин напрягся. Юнги взял его за руку. — Я закончил, — сказал Чонгук. — С работой. С тем, чем занимался. — Я знаю, — ответил Чимин. — И я хочу, чтобы ты знал… — Чонгук замолчал, сжал челюсть. — Я виноват в смерти Сонхи. Тишина стала густой, как смола. Чимин смотрел на Чонгука — не моргая, не дыша. В его глазах не было злости — была боль. Старая, выжженная, но не острая — такая, которая уже не режет, а только ноет в непогоду. — Товар, который она приняла, — продолжил Чонгук, — был мой. Я не знал, но это не оправдание. Я хотел, чтобы ты знал. Чимин молчал. Долго. Так долго, что Чонгук уже думал — он встанет и уйдёт. Уйдёт в лес, в темноту, и никогда не вернётся. Но Чимин не ушёл. — Я знаю, — сказал он. Чонгук замер. — Я давно знаю, — продолжил Чимин. — Хосок рассказал мне год назад на пьяную голову. Я тогда хотел убить тебя. А потом понял — ты сам себя убиваешь каждый день. Чонгук смотрел на него — на его спокойное лицо, на глаза, в которых не было ненависти. Была боль — но была и любовь. Та самая, которая не уходит, даже когда кажется, что уйти должна. Та самая, которую Чимин пронёс через годы, через слёзы, через ночи, когда он не спал, вспоминая сестру. — Я простил тебя, — сказал Чимин. — Давно. Не потому, что ты заслужил, а потому, что я не хотел носить в себе эту ненависть. Потому что Сонхи не хотела бы, чтобы я ненавидел. Чонгук не знал, что сказать. Слова застревали в горле. Он только кивнул и положил руку на плечо Чимина. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Чимин. — Ты мой друг. Всегда был. Даже когда я злился. Даже когда я хотел, чтобы ты исчез. Ты мой друг. Чонгук выдохнул — долго, шумно. Обнял Чимина — крепко, по-братски, так, как не обнимал никого, кроме Тэхена. Чимин обнял в ответ. Юнги смотрел на них и улыбался — тихо, тепло, по-своему. Тэхен смотрел и чувствовал, как внутри разливается тепло — не только от костра, от того, что этот человек, который убивал, который ненавидел себя, который считал себя монстром, сейчас обнимает своего друга и просит прощения. И получает его. Тэхен вспомнил тот день, когда Чонгук вернулся домой с разбитыми костяшками. Он не спрашивал, чья это кровь. Просто взял его руки, поднёс к крану и смыл. Чонгук смотрел на него и дрожал. А потом сказал: «Ты не боишься меня?» И Тэхен ответил: «Нет. Я люблю тебя». Он не знал тогда, простит ли себя Чонгук. Не знал, смогут ли они быть счастливы. Знал только, что будет рядом. Что бы ни случилось. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Иди сюда. Чонгук подошёл, сел рядом. Тэхен обнял его. Арум поднял голову, посмотрел на них, потом снова лёг, положив морду на лапы. — Ты молодец, — сказал Тэхен. — Почему? — Потому что сказал. Потому что не боишься. Потому что ты есть. Чонгук не ответил. Только прижался ближе. — Чонгук, — снова позвал Тэхен. — М? — Помнишь, как мы впервые встретились? — В ректорской. — Ты даже не посмотрел на меня. — Я смотрел. Ты просто не заметил. — Правда? — Правда. Ты был красивым, уставшим и никаким. Для тебя я был никем, а я не мог забыть тебя. Тэхен улыбнулся в темноту. — А я не мог забыть, как ты сыграл на пианино, — сказал он. — Ту мелодию. Мамину. — Я тогда впервые рассказал кому-то о ней. — Я знаю. — Почему ты не ушёл? — Потому что ты попросил остаться. — А если бы не попросил? — Тогда ушёл бы. И жалел бы всю жизнь. Чонгук поцеловал его в макушку. — Я тоже жалел бы, — сказал он. — Всю жизнь. — Но не пришлось. — Не пришлось. Джин вышел на крыльцо, зевнул, потянулся. Посмотрел на звёзды, на лес, на Чонгука и Тэхена, которые сидели, прижавшись друг к другу, и улыбнулся. — Красиво, — сказал он. — Да, — ответил Чонгук. — Джин, — позвал Тэхен. — Что? — Спасибо, что приехал. Джин улыбнулся — той улыбкой, которая делала его похожим на маму. — Спасибо, что позвали, — ответил он. — Ты изменился, — сказал Чонгук. — Ты тоже, — ответил Джин. — Мы оба изменились. И это хорошо. Они зашли в дом. Чонгук закрыл дверь, и ночь осталась снаружи. Внутри было тепло, пахло хвоей и пирожными. Арум уже спал на своём месте у печки — свернулся калачиком, положив морду на лапы. Хосок укрыл его пледом. — Ты с ним как с ребёнком, — сказал Чимин. — Он и есть ребёнок, — ответил Хосок. — Мой ребёнок, — добавил Тэхен. — Наш, — поправил Чонгук. Они сидели за столом, пили чай, говорили о всякой ерунде. О том, как Чонгук в детстве боялся пауков, а теперь их боится Джин. О том, как Хосок однажды потерялся в лесу и его искали три часа, а он сидел на пеньке и ел чернику. О том, как Чимин учился играть на барабанах и разбудил весь дом, а соседка вызвала полицию, потому что решила, что у неё в квартире грабители. Чонгук смотрел на них и думал о том, что эта компания — странная, шумная, нелепая — стала его семьёй. Не той, по крови, а той, которую он выбрал сам. Которая выбрала его. Которая прошла с ним через огонь, воду и медные трубы — и осталась. Которая не отвернулась, когда он был монстром. Которая приняла его, когда он стал человеком. Тэхен взял его руку под столом. Чонгук посмотрел на него. — Что? — спросил он. — Ничего, — ответил Тэхен. — Просто хочу держать тебя за руку. Чонгук сжал его пальцы. Они сидели так — держась за руки, слушая шум леса и голоса друзей, и никто из них не хотел, чтобы этот вечер заканчивался. Но всё когда-нибудь заканчивается. И это было правильно. — Чонгук, — сказал Хосок. — Что? — Ты счастлив? Чонгук задумался. Посмотрел на Тэхена — на его улыбку, на его глаза, на его руки, которые гладили Арума. Посмотрел на Джина — на его шутки, на его смех, на его редкую серьёзность. Посмотрел на Чимина и Юнги — на их сплетённые пальцы, на их молчание, которое говорило больше слов. Посмотрел на Арума — на его золотистую шерсть, на его мирное дыхание, на его доверие. — Да, — ответил он. — Счастлив. — И мы счастливы, что ты счастлив, — сказал Хосок. Все засмеялись. Арум проснулся, посмотрел на смеющихся людей, наклонил голову, будто пытаясь понять, что смешного, и снова уснул. За окном шумел лес. Звёзды светили ярко. И в этом маленьком доме, в окружении сосен и тишины, они были счастливы. Все. Потому что нашли друг друга. Потому что прошли через всё — и остались людьми. Потому что любовь не спрашивает, достоин ли ты. Она просто приходит. И остаётся. Чонгук вспомнил тот день, когда впервые увидел Тэхена. Ректорская, скучный бланк, уставший парень, который даже не посмотрел в его сторону. Чонгук тогда не знал, что этот парень изменит его жизнь. Не знал, что научит его улыбаться, смеяться, плакать. Не знал, что станет для него всем. А теперь — знал. — Тэхен, — сказал он. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что ты не посмотрел на меня тогда. — Почему? — Потому что если бы ты посмотрел, я бы, наверное, испугался. А так — я сам тебя нашёл. Тэхен улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — Ты меня не нашёл, — сказал он. — Я сам пришёл. В ту ректорскую. На банкет. В твою жизнь. — Значит, мы нашли друг друга. — Значит, нашли. Они поцеловались — нежно, медленно, не обращая внимания на Джина, который кашлянул, на Хосока, который улыбнулся, на Чимина и Юнги, которые смотрели на звёзды за окном. Арум вздохнул во сне и перевернулся на другой бок. — Завтра мы купим ещё одну собаку, — сказал Тэхен. — Какую? — спросил Чонгук. — Не знаю. Маленькую. Чтобы Аруму было с кем играть. — Хорошо. — И назовём её… не знаю. Как-нибудь. — Назовём. — И будем гулять с ними по утрам вместе с Арум. — Будем. — И ты опять будешь готовить завтрак. — Буду. — И мы будем продолжать жить долго и счастливо. Чонгук посмотрел на него. В его глазах не было страха — была уверенность. — Обещаешь? — спросил он. — Обещаю, — ответил Тэхен. Они укрылись одним пледом, и за окном зажглась первая звезда. Арум зевнул, потянулся, подошёл к ним и лёг рядом, положив голову на ноги Чонгука. Тэхен гладил его за ухом, Чонгук гладил Тэхена по спине. За окном шумел лес, и где-то вдалеке слышалась песня филина. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Ты боишься завтрашнего дня? — Нет. — Почему? — Потому что ты будешь рядом. Тэхен улыбнулся. — И Арум, — добавил Чонгук. — И Арум. — И Джин. — И Хосок. — И Чимин с Юнги. Они замолчали. Тишина была не пустой — она была наполненной. Их дыханием. Их теплом. Их обещанием, которое не требовало слов. — Спокойной ночи, Чонгук, — сказал Тэхен. — Спокойной ночи, птенчик, — ответил Чонгук. Лес шумел. Звёзды горели. И в маленьком доме на краю леса спали шестеро друзей и один золотистый ретривер по имени Арум. Они спали и видели сны — о море, о горах, о будущем, в котором всё будет хорошо. Потому что они заслужили.