Часть 22. Еще ближе.

«Любовь узнают не по громким словам и не по дорогим подаркам. А по дрожи чужих рук, когда они касаются самого сокровенного. И по тишине после, которая говорит громче любых признаний»

Чонгук проснулся раньше Тэхена. Не от шума — в квартире было тихо, только редкие звуки города доносились с улицы, приглушённые двойными стеклами. Не от света — шторы были задёрнуты плотно, и в комнату пробивался лишь бледный, едва заметный серый свет, который не мог разбудить даже самого чуткого спящего. Он проснулся потому, что внутри больше не было той тяжёлой, липкой тьмы, которая душила его годами. Она исчезла. Растворилась. Испарилась, оставив после себя странную, непривычную лёгкость. Чонгук открыл глаза и понял — больше не уснёт. Не потому, что не хотел. А потому, что не мог оторвать взгляд от того, кто лежал рядом. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Тэхена. Смотрел так, как смотрят на произведение искусства — впитывая каждую деталь, каждую тень, каждый изгиб. Тэхен спал на спине, раскинувшись на кровати, как ребёнок, которому не снятся кошмары. Одеяло сбилось к ногам — Тэхен вечно сбрасывал его во сне, — и серая футболка, чужая, Чонгукова, задралась, открывая полоску живота. Волосы Тэхена разметались по подушке — тёмные, мягкие, они падали на лоб, на уши, на щёки. Ресницы касались щёк — длинные, тёмные, они чуть дрожали, когда Тэхену что-то снилось. Губы были чуть приоткрыты, и в них было что-то такое беззащитное, такое детское, что у Чонгука перехватывало дыхание. Он смотрел на родинку под левым глазом — ту самую, которую заметил ещё в ректорской. На тени под глазами, которые за последние дни стали светлее — сон, покой, присутствие Чонгука сделали своё дело. На изгиб шеи, где бился пульс — ровно, спокойно, размеренно. На ключицы, которые виднелись из-под широкого ворота футболки. На руки — тонкие, красивые, с длинными пальцами, которые вчера обнимали его, гладили по спине, смывали кровь. Чонгук смотрел и думал о том, что этот человек — уставший, язвительный, с ангельским лицом — спит рядом с ним. Доверяет ему. Не боится. Несмотря на всё, что он сделал. Несмотря на вчерашнее. На кровь, которую Тэхен смыл с его рук, не спросив, чья она. На страх, который он увидел в его глазах — не за себя, за Чонгука. Чонгук протянул руку. Медленно, осторожно, будто боялся нарушить эту хрупкую тишину. Остановился в сантиметре от щеки Тэхена — чувствовал тепло его кожи, чувствовал, как под ней бьётся жизнь, чувствовал, как его пальцы дрожат — мелко, едва заметно. Он не коснулся. Не смог. Боялся, что Тэхен проснётся и этот момент исчезнет. Он убрал руку. Положил её на простыню, сжал ткань. Тэхен поморщил нос — смешно, по-детски, — и очень сонно, очень медленно открыл глаза. Сначала один, потом второй. Моргнул, привыкая к серому утреннему свету, который пробивался сквозь шторы. Увидел Чонгука, смотрящего на него в упор, и улыбнулся — уголками губ, ещё не проснувшись до конца. Улыбка была сонной, тёплой, такой, от которой у Чонгука внутри всё переворачивалось. — Я разбудил тебя? — спросил Чонгук. Голос был тихим, почти шёпотом. — Совсем чуть-чуть, — ответил Тэхен. Голос был хриплым, сонным, каким-то особенно тёплым, будто он говорил сквозь вату. — Прости, — сказал Чонгук. Тэхен не ответил. Закрыл глаза, потянулся — всем телом, выгибаясь на кровати, — и снова замер. Чонгук боялся что-то ещё говорить. Боялся, что каждое его слово может разрушить эту хрупкую тишину, этот момент, когда он чувствовал себя почти нормальным. Почти человеком. Боялся, что Тэхен откроет глаза и скажет то, что Чонгук боялся услышать больше всего на свете. — Чонгук, — вдруг сказал Тэхен, не открывая глаз. — М? — Отвези меня к Юнги чуть попозже. Чонгук смотрел на Тэхена и не отвечал. Внутри всё сжалось — не страх, не ревность, а что-то другое, более липкое, более холодное. Он боялся, что Тэхен уходит. Что ему нужно время подумать. Что он решил — вчерашнее было последней каплей, и теперь он хочет побыть один, чтобы разобраться в себе, в них, в том, сможет ли он быть рядом с тем, кто убивает. — Да… конечно, — ответил он наконец. Голос был ровным, но Тэхен всегда чувствовал. Он открыл глаза и посмотрел на Чонгука — долго, внимательно, будто читал его мысли. — Мне нужно поговорить с другом, — продолжал Тэхен, — не о тебе. О Чимине. И собрать вещи. — Какие вещи? — Чонгук напрягся. Пальцы вцепились в простыню, костяшки побелели. — Чтобы к тебе переехать, — ответил Тэхен. Спокойно, будто говорил о погоде. Чонгук молчал. Его сердце колотилось где-то в горле — он слышал его, чувствовал, как кровь стучит в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела. Он не мог дышать. Не мог думать. Только смотрел на Тэхена — на его спокойное лицо, на глаза, в которых не было ни капли сомнения, ни капли страха. — Ты же сказал — когда угодно, — добавил Тэхен. Чонгук не ответил. Он просто обнял Тэхена — резко, рывком, как будто боялся, что тот исчезнет, растворится в утреннем свете, как сон. Обнял так крепко, что Тэхен выдохнул — удивлённо, но не испуганно. Одной рукой Чонгук прижимал его к себе, другой — гладил по спине, по волосам, по плечам. Гладил так, будто хотел запомнить каждое прикосновение. — Когда угодно, — прошептал Чонгук ему в макушку. — Вечером заберёшь, — сказал Тэхен, уткнувшись носом в его плечо. — Заберу. — Чонгук. — Да, птенчик? — Я люблю тебя, — сказал Тэхен. — Ничто не может этому помешать. Чонгук сжал его крепче. Поцеловал в макушку — долго, нежно, чувствуя, как пахнут его волосы — его шампунем, домом, чем-то ещё, чему у Чонгука не было названия. — Я тоже тебя люблю, — ответил он. — Больше, чем ты можешь себе представить. Они лежали так — обнявшись, в сером утреннем свете, — и никто из них не хотел двигаться. Тэхен чувствовал, как бьётся сердце Чонгука — быстро, сильно, не в такт своему. Чувствовал, как дрожат его плечи — мелко, едва заметно. Чувствовал, как он боится — боится, что Тэхен передумает, что это сон, что всё рухнет. Чонгук чувствовал тепло его тела, его дыхание, его присутствие — такое обычное и такое спасительное. — Ты не боишься? — спросил Чонгук. — Чего? — Тэхен поднял голову, посмотрел на него. — Что я сделаю что-то ещё. Что сорвусь. Что ты проснёшься однажды и поймёшь, что ошибся. Тэхен смотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было страха — была уверенность. Спокойная, тихая, незыблемая. — Ты не сорвёшься, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — Просто знаю. Чонгук хотел сказать что-то ещё — возразить, спросить, усомниться — но не смог. Слова застряли в горле. Он только поцеловал Тэхена — в лоб, в щёку, в уголок губ. Поцеловал так, будто просил прощения. За всё. За вчерашнее. За кровь. За страх. За то, что он — это он. — Вставай, — сказал он. — Я отвезу тебя к Юнги. — Не сейчас, — ответил Тэхен. — Ещё немного полежу. — Лежи. Чонгук не отпускал его. Тэхен не пытался уйти. Они лежали, смотрели на серое небо за окном, на редкие капли дождя, которые всё ещё стекали по стеклу, слушали, как город просыпается — дальние гудки машин, голоса прохожих, шум лифта где-то внизу. И знали — сегодняшний день изменит всё. Не потому, что они переезжают. А потому, что они решили быть вместе. Несмотря ни на что. На крови. На страхе. На тьме, которая пряталась в каждом из них. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Ты не пожалеешь? — О чём? — Что я переезжаю. Что я буду мешать. Что я… — Тэхен, — перебил Чонгук. — Заткнись. Тэхен улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. Улыбкой, которая говорила больше, чем любые слова. — Хорошо, — сказал он. Они пролежали так ещё час. Просто — рядом. Просто — дыша. Просто — зная, что они есть друг у друга. Потом Тэхен встал. Умылся. Оделся — в свои джинсы, в свою толстовку, в своё пальто. Чонгук смотрел на него — на то, как он двигается по комнате, как собирает волосы в хвост, как поправляет воротник. И думал о том, что скоро эти вещи будут здесь. Всегда. Навсегда. В машине они молчали. Чонгук держал руку Тэхена на своём колене, перебирал пальцы, гладил запястье. Тэхен смотрел в окно, на серый город, на мокрый асфальт, на людей, которые спешили по своим делам. И улыбался. У подъезда дома Юнги Чонгук заглушил двигатель. Повернулся к Тэхену. — Я заеду вечером, — сказал он. — Хорошо. — Напиши, когда будешь готова. — Напишу. Тэхен наклонился, поцеловал его в щёку — коротко, но так, что Чонгук почувствовал тепло его губ даже после того, как он вышел из машины. — Я люблю тебя, — сказал Тэхен, закрывая дверь. — Я тебя люблю, — ответил Чонгук. Тэхен ушёл. Чонгук смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за дверью подъезда. Потом поднял голову — на окнах квартиры Юнги зажёгся свет. Тэхен дома. Скоро — он будет дома у Чонгука. Навсегда. Чонгук улыбнулся — впервые за этот день. Улыбнулся так, как не улыбался давно — широко, открыто, не боясь, что кто-то увидит. Выехал со двора. Он не знал, что принесёт вечер. Знал только, что Тэхен переезжает. Что они будут вместе. Что он сделает всё, чтобы этот парень — уставший, язвительный, с ангельским лицом — был счастлив. Даже если для этого придётся стать лучше. Даже если для этого придётся простить себя. Даже если для этого придётся жить. Чонгук нажал на газ. Город плыл за окном — серый, мокрый, живой. А он ехал вперёд. К новому дню. К новой жизни. ——— Тэхен зашёл в квартиру тихо. Не потому, что боялся — просто привык. Шесть лет он входил в эту дверь, стараясь не шуметь, не тревожить соседей, не будить Юнги, если тот спал. Шесть лет — это много. Это целая жизнь. В прихожей пахло табаком и старыми нотами — запах, который Тэхен ненавидел первые месяцы, а потом перестал замечать. А теперь, когда он знал, что скоро уйдёт, этот запах вдруг стал родным. Острым. Почти болезненным. Он снял обувь, повесил пальто на крючок — всё так же машинально, как делал это тысячи раз. Прошёл в коридор. — Юнги, ты дома? — позвал он. Ответа не было. Только тишина и свет, который пробивался из-за неплотно закрытой двери в комнату. Тэхен толкнул дверь и зашёл. Чимин, которого целовал Юнги, очень резко перекатился на другую часть дивана — так резко, что чуть не упал. Глаза у него были круглыми, щёки — красными, волосы — растрёпанными. Юнги сидел такой же и смотрел на Тэхена с выражением, в котором смешались стыд, раздражение и облегчение. — Ой… — выдохнул Тэхен. — Тэхен, — сказал Юнги, и голос его был ровным, но в нём чувствовалось напряжение, — ты бы хоть постучал. — Я крикнул, — ответил Тэхен, прислоняясь к косяку. — Ты не ответил. Он улыбался — не ехидно, не насмешливо, а тепло, почти братски. Чимин тоже улыбнулся — смущённо, но довольно. — Привет, Чимин, — сказал Тэхен. — Привет, — ответил Чимин, поправляя воротник рубашки. Тэхен перевёл взгляд на Юнги. — Я думал, тебе нужна поддержка друга, — сказал он. — Я же написал, что у меня всё хорошо, — ответил Юнги. — Нужно было в скобочках дописать, что именно у тебя хорошо, — усмехнулся Тэхен. — Тебя же понять. Юнги закатил глаза — но беззлобно. Тэхен знал этот жест. Он означал: «ты прав, но я никогда в этом не признаюсь». — Значит, всё хорошо, — сказал Тэхен. — Ну и хорошо. Он сделал паузу, потом добавил: — Я хотел до вечера остаться, но не буду мешать. — Ты не мешаешь, — быстро сказал Чимин. — Мешаю, — ответил Тэхен. — Но я не об этом. Юнги, мне нужно сказать тебе кое-что. Юнги напрягся. Тэхен видел, как его пальцы сжали кружку, как побелели костяшки. — Ты пугаешь, — сказал Юнги. — Я переезжаю к Чонгуку, — выдохнул Тэхен. — Но если ты будешь против, я останусь. Чимин начал улыбаться ещё шире. Юнги смотрел на Тэхена долгим взглядом. — А я не знал, как тебе сказать, — сказал Юнги, — что переезжаю к Чимину. Тэхен замер. Потом медленно повернул голову к Чимину. Тот кивнул — счастливо, смущённо, не скрывая улыбки. — Так мы оба съезжаем, — сказал Тэхен. — Получается, — ответил Юнги. — Значит, нужно писать хозяйке? — Получается. — Значит, нужно не только одежду перевозить… — Ты как-то грустно говоришь об этом, — заметил Юнги. — Нет, — Тэхен покачал головой. — Всё нормально. Он развернулся и вышел из комнаты. Прошёл в свою — ту, что за ширмой с японскими цаплями. Сел на диван — на тот самый, который скрипел каждую ночь, на котором он провёл шесть лет. Тот самый диван, который он ненавидел за скрип, за продавленный матрас, за то, что он напоминал ему, что у него нет своего дома. А теперь — теперь он будет скучать по этому скрипу. Тэхен смотрел на стены — облупившиеся обои, трещины на потолке, пятна от дождя, которые проступали каждый год. На окно — маленькое, грязное, выходящее во двор-колодец, где всегда было темно. На кактус на подоконнике — засохший, забытый, политый в последний раз неизвестно когда. Он прожил здесь шесть лет. Шесть лет, которые могли бы стать адом, если бы не Юнги. Юнги, который открыл ему дверь в семнадцать лет, когда Тэхен стоял на пороге с рюкзаком в одной руке и надеждой в другой. Юнги, который не спрашивал, почему он плачет по ночам. Юнги, который ставил на тумбочку чашку чая и молча уходил за ширму. Юнги, который стал ему братом. Тэхен провёл рукой по лицу. Глаза защипало — не от пыли, от того, что внутри поднималось что-то огромное, тёплое, болезненное. Он ненавидел эту квартиру. Ненавидел за тесноту, за холод зимой, за запах табака, который въелся в стены. Но теперь, когда нужно было уходить, он понял — он ненавидел не квартиру. Он ненавидел то, что она была вынужденной. Что у него не было выбора, а теперь — выбор был. И он уходил сам. И от этого было почему-то ещё больнее. Он не заметил, как слёзы потекли по щекам. Тихо, без всхлипов, без жалоб — просто влага, которая выходила наружу, потому что внутри больше не помещалась. В дверях появился Юнги. Постоял секунду, глядя на Тэхена — на его опущенные плечи, на мокрые щёки, на руки, которые сжимали край дивана. Потом зашёл, сел рядом. — Мне тоже грустно, — сказал Юнги. — Знаю, — ответил Тэхен, не поднимая головы. — Но ведь переезд не означает, что мы больше не друзья. — Знаю, — повторил Тэхен. — Просто… привычка уже есть. Слушать твою игру на гитаре. Говорить после пар на кухне. Теперь будешь Чимину надоедать с игрой на гитаре. Юнги грустно улыбнулся — уголками губ, невесело. — Видимо, пришло наше время, — сказал он. — Начать жить лучше. Мы всегда этого хотели. — И правда хотели, — Тэхен поднял голову, посмотрел на друга. — Но ощущение, что мы прощаемся. — Мы не прощаемся, — ответил Юнги. — Мы просто начинаем жить отдельно. Тэхен кивнул. Вытер слёзы тыльной стороной ладони. — Тут собирать много, — сказал он. — За шесть лет накопилось всякого барахла. Чонгук поможет мне? — Конечно, — ответил Юнги. — Только… надо сначала съездить к маме, — Тэхен замолчал. — Как она? — Не знаю, — честно сказал Тэхен. — Операцию должны были сделать вчера. — С ней будет всё хорошо, — сказал Юнги. Тэхен кивнул. Он достал телефон, набрал Чонгука. — Гук, — сказал он. — Мы хотели съездить к маме. — Да, — голос Чонгука был ровным, тёплым. — Я ждал твоего сигнала. — Тогда можешь приехать за мной? Съездим в больницу, а после поможешь мне собрать вещи. — Хорошо, — ответил Чонгук. — Скоро буду. Тэхен сбросил звонок. Посмотрел на Юнги. — Чимин сказал, что Чонгук никогда не делил свою квартиру с кем-то после того, как умерли родители, — сказал Юнги. — Для него это было слишком. Даже Джина не пускал пожить на время. Тэхен слушал, не перебивая. — А ты, — продолжил Юнги, — никогда не любил спать с кем-то на одной кровати. — Он усмехнулся. — Вы оба забыли о своём комфорте. — Мы просто научились находить в этом комфорт, — ответил Тэхен. — Вдвоём. Юнги кивнул. — Так у вас всё хорошо с Чимином? — спросил Тэхен. — Мы вместе, — сказал Юнги. — Это странно, но приятно. Тэхен улыбнулся — светлее, чем раньше. — Наше время действительно пришло, — сказал он. Они сидели на диване, два человека, которые прошли через огонь, воду и медные трубы — и остались рядом. Не друзьями, не кровными родственниками, а чем-то большим. Братьями, которых выбрало сердце. — Юнги, — сказал Тэхен. — М? — Спасибо тебе. За всё. — Не надо, — ответил Юнги. — Надо, — Тэхен покачал головой. — Если бы не ты, я бы не выжил. — Ты бы выжил, — сказал Юнги. — Ты сильный. — Я знаю. Но с тобой было легче. Юнги не ответил. Только положил руку на плечо Тэхена — и сжал. Через час приехал Чонгук. Тэхен спустились вниз, сели в машину. Он смотрел в окно, на серый город, на мокрый асфальт, на дом, который ещё был его домом. И думал о том, что скоро вернётся — не жить, а прощаться. Забирать вещи. Оставлять прошлое. — Боишься? — спросил Чонгук. — Нет, — ответил Тэхен. — Просто грустно. — Я понимаю. — Знаю. Чонгук взял его за руку. Сжал пальцы. Они поехали в больницу — туда, где ждала мама, которую Тэхен не видел шесть лет. Туда, где всё могло измениться. К лучшему — или нет. Но Тэхен не боялся. Потому что рядом был Чонгук. Потому что дома ждал Юнги. Потому что его время — наконец-то — пришло. ——— Пара приехала в больницу. Здание было серым, высоким, с узкими окнами, за которыми угадывались казённые шторы и бледный свет люминесцентных ламп. Пахло лекарствами, стерилизацией и чем-то ещё — тяжёлым, неуловимым, от чего у Тэхена сжималось сердце. Он шёл медленно, не поспевая за Чонгуком, крутил головой по сторонам, рассматривал указатели, двери, людей в белых халатах, которые сновали туда-сюда с сосредоточенными лицами. Внутри всё дрожало — не от холода, от страха. Чонгук уже стоял у стойки регистрации. Спокойный, собранный, уверенный — таким Тэхен привык его видеть на переговорах, но не здесь. Здесь эта уверенность казалась неуместной. Или наоборот — единственной спасительной. — В какой палате лежит Ким Суха? — спросил Чонгук у медсестры. Голос был ровным, вежливым, но таким, что не ответить было нельзя. Медсестра что-то проверила в компьютере, назвала номер этажа и палаты. Чонгук кивнул, повернулся к Тэхену. — Тэ, пошли, — сказал он. — А палату узнать? — растерянно спросил Тэхен. — Я уже узнал. — А откуда ты имя знаешь? Чонгук посмотрел на него — тепло, чуть насмешливо, той самой улыбкой, которая появлялась, когда Тэхен задавал очевидные вопросы. — Птенчик, — сказал он. — Я же как-то деньги на операцию переводил. — А… — Тэхен опустил глаза. Они поднялись на этаж. Коридор был длинным, выкрашенным в бледно-зелёный цвет, с линолеумным полом, который блестел под ногами. Пахло здесь так же — лекарствами, стерилизацией, чем-то тяжёлым. Тэхен шёл, считая шаги. Остановился у нужной палаты. Посмотрел на дверь — белую, с прямоугольным окошком, за которым угадывалась кровать, тумбочка, чей-то силуэт. — Не пойдёшь со мной? — спросил Тэхен. — А хочешь? — ответил Чонгук. — Ты же мой парень, — Тэхен посмотрел на него. — Я хочу познакомить. Чонгук улыбнулся — мягко, почти невесомо. — Давай ты сначала один, — сказал он. — Сам знаешь, это не просто проведать маму после операции. Тэхен кивнул. Глубоко вдохнул. Выдохнул. Постучал — два коротких удара костяшками — и зашёл. В палате было светло. Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутую штору, падало на белые простыни, на тумбочку, на которой стояли цветы — увядшие, но ещё живые. На кровати лежала женщина. Худая, бледная, с тёмными кругами под глазами, с капельницей, входящей в тонкую, почти прозрачную руку. Её лицо изменилось — стало неузнаваемым. Исчезли мягкие черты, которые Тэхен помнил с детства, исчез румянец, исчезла та лёгкая, тёплая улыбка, которая всегда встречала его у порога. Осталась только оболочка. Живая, но почти нет. Суха лежала с закрытыми глазами. Тэхен стоял на пороге, не решаясь сделать шаг. Внутри всё сжалось — в горле встал ком, в груди закололо, пальцы сами сжались в кулаки. Он смотрел на маму и не узнавал её. И узнавал — по родинке на левой щеке, по линии бровей, по тому, как она дышала — тихо, едва слышно. Суха открыла глаза. Увидела его — и замерла. В её взгляде было удивление, растерянность, боль и такая огромная, невысказанная радость, что у Тэхена перехватило дыхание. — Тэхен… — прошептала она. — Мама… — ответил он. Голос дрожал. Он медленно подошёл к кровати, сел на стул напротив — тот самый, пластмассовый, больничный, который скрипнул под его весом. Суха смотрела на него не отрываясь. Её глаза блестели — не от слёз, от того, что она не могла поверить, что он здесь. Её губы дрожали, пальцы на одеяле сжимались и разжимались. Она хотела протянуть руку, но не решалась. — Ты как? — спросил Тэхен. — Врачи говорят, иду на поправку, — ответила Суха. Голос её был слабым, но в нём чувствовалась та самая твёрдость, которую Тэхен помнил с детства. — Операция прошла успешно. — Это хорошо… — сказал Тэхен. — Ты изменился, сынок, — Суха улыбнулась — той самой улыбкой, которую Тэхен помнил. Грустной, тёплой, виноватой. — Стал таким взрослым. Ещё красивее. Тэхен молчал. Он так много хотел сказать — за шесть лет накопилось столько слов, столько вопросов, столько боли, но теперь, когда он сидел напротив, ничего не шло. Только тишина и этот чужой, больничный свет. — Прости, — сказала Суха. — Что понадобилась такая причина, чтобы увидеться. Тэхен не мог ничего ответить. Слова застряли в горле. — Почему ты не звонила? — спросил он наконец. — Ты сменил номер телефона, — тихо ответила Суха. — Отец был спонсором моего училища, — сказал Тэхен. — Легко мог узнать мой номер телефона. — А сказал бы он мне его? Тэхен молчал. Он знал ответ. Отец не сказал бы. Отец делал всё, чтобы стереть Тэхена из их жизни. — Я никогда не осуждала твою ориентацию, Тэхен, — сказала Суха. — Никогда. Ты же мой сын. — Но при этом я остался на улице в семнадцать лет, — голос Тэхена дрогнул. — Ты был сильным, — ответила Суха. — Я знала, что тебя это не сломает. — Я не хотел быть сильным, мам, — Тэхен посмотрел на неё. — Я хотел быть ребёнком, которого поддержат родители. Суха закрыла глаза. Из-под ресниц выкатилась слеза — одна, другая. Она не вытирала их. — Прости, Тэхен, — прошептала она. — Мама, я очень тебя люблю, — сказал Тэхен. — Я знаю, что ты всегда желала мне лучшего, но я шесть лет жил как робот. Учёба — работа, работа — учёба. И неужели я даже не был достоин получить хоть какое-то слово от тебя? Почему, чёрт возьми, я сижу сейчас в больнице и говорю с тобой об этом здесь? Суха молчала. Потом открыла глаза и посмотрела на него — в упор, без защиты. — Мне нечего ответить, — сказала она. — Я сожалею. — Отец сказал, у вас даже нет денег на операцию, — сказал Тэхен. — Да, — кивнула Суха. — Его бизнес почти рухнул. Мы до сих пор не знаем, кто отправил деньги. Тэхен молчал. — Ты знаешь что-то? — спросила Суха. — Их отправил очень хороший человек, — ответил Тэхен. — Который не послушал мои слова, что это дорого, а взял и отправил. Потому что знает, что я тебя люблю. — Спасибо, Тэхен, — сказала Суха. — Не меня благодарить надо… — Это твой молодой человек? — спросила Суха. Тэхен молчал. Потом кивнул. — Да. — Ты с ним счастлив? Тэхен кивнул. — Это главное, — сказала Суха. — Главное, чтобы ты был счастлив. — Мама, — Тэхен посмотрел на неё. — Я не думаю, что мы сможем наверстать все шесть лет и вряд ли я когда-то навещу вас дома, но ты можешь писать. Твои сообщения я игнорировать не буду. — Спасибо… — прошептала Суха. — Отцу можешь передать, что сын счастлив, — сказал Тэхен. — С ним я ничего общего иметь не хочу. Суха кивнула. Не спорила. — Ты где живёшь? — спросила она. — Жил с Юнги, — ответил Тэхен. — Может, помнишь его. — Да, — кивнула Суха. — На два года старше тебя. — Сейчас переезжаю. — Неужели будешь делить с кем-то одну постель? — Суха слабо улыбнулась. — Ты же ненавидишь спать с кем-то. На лице Тэхена появилось что-то похожее на улыбку. Невесёлую, но живую. — Ты любишь его? — спросила Суха. — Очень, — ответил Тэхен. — Я рада, Тэхен. Правда. — Он ждёт меня снаружи, — сказал Тэхен. — Не хочешь познакомиться с ним? — Ой, это очень волнительно, — Суха поправила одеяло, пригладила волосы. Но потом улыбнулась. — Но я должна его поблагодарить за деньги на операцию. Тэхен кивнул, встал и вышел из палаты. Чонгук сидел на пластиковом стуле в коридоре, листал телефон, но увидев Тэхена, сразу убрал его в карман. — Гук, — сказал Тэхен. — Зайдёшь? Чонгук кивнул и поднялся. Они зашли в палату вдвоём. Чонгук остановился у порога, сделал небольшой поклон — головой и чуть шеей — как учили в старых семьях. — Здравствуйте, госпожа Ким, — сказал он. — Я Чон Чонгук. Суха смотрела на него долгим взглядом. В её глазах не было удивления — было что-то другое. Облегчение, может быть. Или принятие. — Здравствуй, Чонгук, — ответила она. — Тэхен уже сказал, кто вы друг для друга. Я рада, что мой сын так уверенно говорит, что кого-то любит. Чонгук вежливо улыбнулся — той улыбкой, которую Тэхен видел всего несколько раз. Спокойной, почти застенчивой. — Хочу поблагодарить за деньги, — сказала Суха. — Это действительно ценно. Вы хороший человек. — Рядом с Тэхеном каждый станет хорошим человеком, — ответил Чонгук. Тэхен улыбнулся — невольно, смущённо. — У моего сына хороший вкус был на всё, — сказала Суха, глядя на Тэхена, но обращаясь к Чонгуку. — Теперь убедилась, что и здесь у него вкус хороший. — Мама, — смутился Тэхен. — Что? — Суха перевела взгляд на Чонгука, чуть приподняла бровь. — Он красавчик. Она сказала это шёпотом, с небольшой ухмылкой — той самой, которую Тэхен помнил с детства, когда она дразнила его за ужином. Чонгук опустил голову — и улыбнулся. Тэхен видел, как его уши покраснели. — Спасибо, что навестили меня, — сказала Суха. — Вы самые неожиданные, но самые приятные гости. — Когда тебя выпишут? — спросил Тэхен. — Ещё не скоро, — ответила Суха. — Но обязательно выпишут. Тэхен кивнул. — Мама, поправляйся, — сказал он. — Напиши, как тебя выпишут. — Хорошо, — ответила Суха. — Спасибо, Тэхен, что пришёл. И вам, Чонгук, ещё раз спасибо. Чонгук сделал ещё один небольшой поклон. Тэхен кивнул маме — коротко, не решаясь подойти ближе. — Пока, — сказал он. — До свидания, — ответила Суха. Они вышли из палаты. Дверь закрылась. Тэхен прислонился спиной к стене, закрыл глаза. — Ну как ты? — спросил Чонгук. — Лучше, чем после встречи с отцом, — ответил Тэхен. — Будешь поддерживать связь? — Такую, как у сына с мамой, — нет, — Тэхен покачал головой. — Но я постараюсь её понять. Мой отец и правда ужасный человек. — Я тоже ужасный, — сказал Чонгук. — Но ты меня понимаешь. — Это другое, Гук, — Тэхен открыл глаза, посмотрел на него. — Не сравнивай себя ни с кем. Чонгук кивнул. — К тебе за вещами? — спросил он. — Ко мне за вещами, — ответил Тэхен. Они пошли к выходу, держась за руки. Тэхен не оглядывался. Не хотел видеть больничные коридоры, белые стены, дверь, за которой осталась мама — живая, но чужая. Он смотрел только вперёд. На Чонгука. На спину, на плечи, на татуировку, которая выглядывала из-под ворота куртки. И думал о том, что этот человек — опасный, холодный, которого боятся все — сейчас идёт с ним за вещами. Чтобы забрать его домой. Навсегда. Они вышли на улицу. Дождь кончился, и в сером небе проглянуло бледное солнце. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. Чонгук остановился, повернулся к нему. Взял лицо Тэхена в ладони, поцеловал в лоб — нежно, бережно. — За то, что ты есть, — ответил он. Они сели в машину и уехали. К дому Юнги. К вещам. К новой жизни. Которая начиналась сегодня. ——— Они вернулись к дому. Чонгук заглушил двигатель, вышел из машины и потянулся, хрустнув шеей. Тэхен смотрел на него — на то, как он щурится на бледное солнце, как поправляет воротник куртки, как смотрит на подъезд, будто оценивает крепость, которую предстоит штурмовать. И улыбался. — Пойдём, — сказал Тэхен. — Пойдём, — ответил Чонгук. Они поднялись на пятый этаж. Тэхен открыл дверь ключом — всё так же со второй попытки, потому что замок заедал уже шесть лет, и никто его не чинил. В прихожей пахло чаем и табаком. Из комнаты доносились голоса — Чимин что-то рассказывал, Юнги отвечал коротко, но не холодно. А потом Чимин вышел в коридор, увидел Чонгука — и улыбнулся так широко, так искренне, что Чонгук даже удивился. — Чонгук! — воскликнул Чимин. — Привет! — Привет, — ответил Чонгук, чуть нахмурившись. Он не привык к такой жизнерадостности от Чимина. Обычно тот был сдержанным, тихим, прятал эмоции за очками и короткими фразами. А сейчас — улыбался. Почти как Хосок. — Вы уже за вещами? — спросил Чимин. — Ага, — Тэхен снял пальто, повесил на крючок. — Юнги на кухне, чай заварил. — Сейчас придём, — ответил Тэхен. — Только вещи соберу. Он потянул Чонгука за руку в комнату — ту, что за ширмой с японскими цаплями. Комната была маленькой, тесной, с низким потолком и одним узким окном, выходящим во двор-колодец. Диван — тот самый, скрипучий, продавленный, на котором Тэхен провёл шесть лет, — стоял у стены, заваленный подушками и пледом. Рядом — старый письменный стол, за которым Тэхен делал домашние задания, писал ноты, пил чай по ночам. На стенах — выцветшие плакаты с джазовыми музыкантами, которые Юнги повесил ещё в первый год их совместной жизни. На подоконнике — засохший кактус и стопка нот, исписанных карандашом. — Уютно, — сказал Чонгук, оглядываясь. — Врёшь, — усмехнулся Тэхен. — Немного, — признался Чонгук. Они начали собирать вещи. Тэхен открыл шкаф, начал перебирать одежду — свитера, футболки, джинсы. Чонгук стоял рядом, смотрел, иногда доставал какую-нибудь вещь и рассматривал её, будто видел впервые. — Это что? — спросил он, вытаскивая старую, выцветшую футболку с надписью на английском. — Одежда, — ответил Тэхен. — Я вижу, что одежда. Почему она такого цвета? — Потому что я её много раз стирал. — И почему ты её хранишь? — Потому что она удобная. Чонгук поднял футболку вверх, рассматривая её на свет. — Она дырявая, — сказал он. — Я знаю. — Ты собираешься брать её с собой? — Да. — Нет, — Чонгук отложил футболку в сторону. — Что значит «нет»? — Тэхен приподнял бровь. — У тебя дома будет новая одежда. — У меня дома — это у тебя дома. — У нас дома, — поправил Чонгук. Тэхен замер. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — У нас дома, — повторил он. Чонгук подошёл сзади, обнял его за талию, прижался щекой к его затылку. Тэхен чувствовал его дыхание на своей шее — тёплое, ровное. — Ты пахнешь моим шампунем, — сказал Чонгук. — Твой шампунь лучше моего. — Я куплю тебе свой. — У меня уже есть свой. Ты. Чонгук усмехнулся — не холодно, не насмешливо, а тепло, почти счастливо. Поцеловал Тэхена в шею — легко, невесомо. Тэхен выдохнул. — Ты меня отвлекаешь, — сказал он. — Это ты меня отвлекаешь, — ответил Чонгук. — Своим существованием. Тэхен засмеялся — громко, свободно, от души. Давно он так не смеялся — по-настоящему, не скрывая, не притворяясь. Смех его разливался по маленькой комнате, отскакивал от стен, смешивался с запахом чая и табака. Чонгук взял с полки старую кепку — выцветшую, с оторванным козырьком — и надел на голову. — Как тебе? — спросил он. — Ужасно, — ответил Тэхен, всё ещё смеясь. — А так? — Чонгук надел кепку задом наперёд. — Ещё хуже. — А так? — он перевернул её козырьком вбок. — Ты идиот. — Я твой идиот. Чонгук снял кепку, кинул её в коробку с вещами. Потом взял с полки плюшевого мишку — старого, потрёпанного, с оторванным ухом. — Это что? — спросил он. — Медведь, — ответил Тэхен. — Я вижу. Почему он без уха? — Оторвал кто-то. — Ты? — Юнги, — Тэхен усмехнулся. — В первый год нашей жизни. Мы поссорились, он схватил медведя и… ну, ухо не выдержало. — А вы помирились? — Нет, Чонгук, в ссоре уже шесть лет. Чонгук посмеялся. — И медведь остался? — Остался. Чонгук посмотрел на медведя долгим взглядом. Потом аккуратно положил его в коробку — отдельно, чтобы не помялся. — Он едет с нами, — сказал Чонгук. — Ты не против? — Нет. Он часть твоей жизни. А я хочу, чтобы вся твоя жизнь была со мной. Тэхен подошёл к нему, обнял сам. Чонгук обнял в ответ — крепко, надолго. — Ты сегодня какой-то… другой, — сказал Тэхен. — Какой? — Лёгкий. Простой. Смешной. — Это ты на меня так влияешь. — Надеюсь, это ненадолго, — усмехнулся Тэхен. — А то я привыкну. — Привыкай. Они собирали вещи дальше. Чонгук находил самые неожиданные предметы — старые тетради с нотами, засушенные цветы, билеты на концерты, которые Тэхен посещал ещё в старшей школе, — и про каждую вещь шутил. То надевал на голову пластиковую расчёску, то прикладывал к губам старую губную гармошку, которую Тэхен так и не научился играть. Тэхен заливался смехом — до слёз, до колик в животе. Он не помнил, когда в последний раз был настолько счастлив. Наверное, никогда. В дверях появились Юнги и Чимин. Юнги смотрел на них с ироничной улыбкой, Чимин — с удивлением. Чонгук в этот момент держал в поднятой руке какую-то из вещей Тэхена — кажется, старый рюкзак, который Тэхен носил ещё в школе, — а Тэхен прыгал вокруг, пытаясь его достать. — Эй, два романтика, — сказал Юнги. — Попейте чаю. — Сейчас придём, — ответил Тэхен, наконец выхватывая рюкзак из рук Чонгука. Он легко толкнул Чонгука в плечо. — Хватит издеваться, — сказал он. — Это я ещё не начинал, — ответил Чонгук. — Ты меня бесишь. — А вот ты меня — нет. Тэхен закатил глаза, но не смог сдержать улыбку. Чонгук взял его за руку, и они вышли в коридор. На кухне пахло свежезаваренным чаем. Юнги разлил его по кружкам — старым, потрескавшимся, которые Тэхен помнил с первого дня. На столе стояло печенье — простое, дешёвое, но такое родное. Тэхен сел за стол, взял кружку в ладони. Чонгук сел рядом. Тэхен почему-то не мог сдерживать смех — он прятал улыбку в кружку, делал вид, что пьёт, но уголки губ всё равно поднимались. — Что с ним? — спросил Чимин, глядя на Тэхена. — Не обращайте внимания, — ответил Чонгук. — Он просто счастлив. — Джин предложил съездить куда-нибудь вместе, — сказал Чимин. — В поход или снять домик в лесу. — В лесу? — Тэхен поднял голову, усмехнулся. — Чонгук пауков боится. Какой ему лес? Чонгук посмотрел на него. В его глазах не было злости — только тепло и лёгкая угроза. — Птенчик, — сказал он. — Ты такой смелый только на людях? — А что ты мне сделаешь? — Тэхен приподнял бровь. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. Ухмыльнулся. Ничего не сказал. — Вообще можно, — сказал Юнги. — Я вечность нигде не был. — А моя учёба? — спросил Тэхен. — Ты уже два дня не ходишь, — напомнил Чонгук. — Ты сам разрешил. — Вы двое… — Чимин покачал головой. — Даже говорить ничего не буду. Юнги поднял кружку, сделал глоток. Посмотрел на Тэхена — долго, тепло, по-братски. — Ты уверен? — спросил он. — В чём? — ответил Тэхен. — Что переезжаешь. Тэхен посмотрел на Чонгука. Тот смотрел на него — спокойно, без напряжения, без страха. Просто ждал. — Уверен, — сказал Тэхен. — Тогда пей чай и собирайтесь дальше, — сказал Юнги. — — Мы поможем, — добавил Чимин. Чонгук кивнул. Тэхен сделал глоток чая — горячего, сладкого, с жасмином. И подумал о том, что этот день — обычный субботний день — навсегда останется в его памяти. Потому что сегодня он начал новую жизнь. Не один. С тем, кто стал для него домом. ——— Вещи были собраны. Коробки — старые, потрёпанные, подписанные маркером «Тэхен, одежда», «Тэхен, книги», «Тэхен, всякое» — стояли у двери, аккуратно сложенные одна на другую. Чонгук и Чимин перетаскали их в машину за два захода: сначала тяжёлые — с книгами и нотами, потом лёгкие — с одеждой и всякой мелочью. Юнги помогал — подавал коробки, открывал двери, держал лифт. Тэхен не помогал. Он стоял в комнате — пустой, почти голой, — и улыбался. Стены, на которых когда-то висели плакаты с джазовыми музыкантами, были бледными, с тёмными следами от скотча. Окно, выходящее во двор-колодец, пропускало серый свет, который падал на голый пол, на пыль, на забытую кем-то присохшую жвачку. Диван — тот самый, скрипучий, продавленный — оставался на месте. Тэхен не забирал его. Он был частью этой квартиры, а не его жизни. Не новой жизни. — Вот ни капли не буду скучать, — сказал Тэхен. Юнги стоял в дверях, прислонившись к косяку. Смотрел на Тэхена — на его улыбку, на блестящие глаза, на то, как он гладит рукой подоконник, прощаясь с ним навсегда. Ухмыльнулся — не холодно, не насмешливо, а тепло, почти по-братски. — Учёбу не забрасывай, — сказал Юнги. — Если теперь на счёт денег можно не переживать, это не значит, что учёба не важна. — Я знаю, Юнги, — ответил Тэхен. — Просто… дай мне побыть счастливым ещё чуть-чуть. Юнги кивнул. Не спорил. — А ты когда переезжаешь? — спросил Тэхен. — Завтра буду собирать вещи, — ответил Юнги. — Напишешь хозяйке? — Да, хорошо. Тэхен сделал шаг к выходу, но остановился. Посмотрел на комнату — в последний раз. На окно, на пол, на дверь, за которой шесть лет назад он переступил порог с одним рюкзаком и пустыми карманами. На стены, которые слышали его плач по ночам, его игру на пианино, его разговоры с Юнги, когда никто не спал до утра. — Ладно, — сказал он. — Я пошёл. — Давай, — ответил Юнги. — Увидимся ещё. — Обязательно. Тэхен улыбнулся — широко, открыто, не скрывая счастья. Вышел из комнаты, прошёл по коридору, снял с крючка пальто. Надел его, застегнул пуговицы. Постоял секунду у двери, прислушиваясь к тишине. Квартира молчала. Не плакала. Не держала. Отпускала. Тэхен вышел, закрыл дверь. Ключ оставил на полке в прихожей — хозяйке потом передаст Юнги. Чонгук ждал его в машине. Сидел за рулём, одной рукой держался за руль, другой — гладил колено Тэхена, который только что сел на пассажирское сиденье. Не говорил ничего. Просто сжал пальцы — и Тэхен понял: всё будет хорошо. Они поехали домой. Теперь точно — домой. Дорога была привычной, знакомой до каждой трещины на асфальте, до каждого фонаря. Но сегодня она ощущалась иначе. Будто они ехали не в квартиру на сорок втором этаже, а в новую жизнь. В ту, где по утрам пахнет кофе и зелёным чаем, где на диване лежит чужая футболка, которая стаа своей, где по ночам слышно чужое дыхание, которое стало родным. Чонгук заехал в подземный паркинг, заглушил двигатель. Они вышли из машины, зашли в лифт. Тэхен нажал кнопку сорок второго этажа — уже не спрашивая, не сомневаясь. Дома Тэхен поленился разбирать вещи. Коробки остались стоять в прихожей — он даже не открыл их. Сходил в душ, надел чужую футболку — ту самую, серую, пахнущую Чонгуком, — и улёгся на кровать. Раскинулся звездой, заняв всё пространство, и смотрел в потолок. Белый, гладкий, без единой трещины. Потолок, который когда-то был чужим, а теперь стал его. — Птенчик, ты кушать будешь? — крикнул Чонгук с кухни. — Не хочу, — крикнул Тэхен. Чонгук пришёл к нему через минуту. Встал в дверях, прислонившись плечом к косяку, и улыбнулся — той самой улыбкой, которую Тэхен видел всего несколько раз. Спокойной, почти счастливой. — Иди сюда, — сказал Тэхен и раздвинул руки. Чонгук лёг рядом. Обнял — крепко, надолго. Тэхен уткнулся носом в его плечо, чувствуя, как пахнет его кожа — мылом, кофе, чем-то ещё, чему нет названия. Домашним. — Тэ, — сказал Чонгук. — М? — Я завершаю работу, как только товар доходит до нужной точки. Тэхен поднял голову. Посмотрел на Чонгука — на его серьёзное лицо, на сжатые челюсти, на глаза, в которых не было ни капли сомнения. — Я не хочу больше заниматься этим, — сказал Чонгук. — Хватит с меня. — А чем ты будешь зарабатывать? — спросил Тэхен. Чонгук ухмыльнулся — не холодно, не насмешливо, а тепло, почти облегчённо. — Денег хватит на три жизни вперёд, — ответил он. — Ой… — выдохнул Тэхен. — Именно поэтому я тебе говорю — ни в чём себя не ограничивай, — продолжал Чонгук. — Я себе почти ничего не покупаю, а жалко будет умирать с целой кучей денег. — Я не могу просить у тебя что-то, — сказал Тэхен. — Ещё как можешь, — ответил Чонгук. — Ты — единственный, кто может. — Мне клубники каждое утро будет достаточно, — сказал Тэхен. Чонгук посмеялся — негромко, тепло. Поцеловал Тэхена в макушку. — Хорошо, — сказал он. — Гук, — позвал Тэхен. — М? — Спасибо. — За что? — Чонгук гладил его по спине, медленно, успокаивающе. — Не знаю, — ответил Тэхен. — Просто спасибо. Чонгук обнял его крепче. Тэхен чувствовал, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. — Я не хочу всю жизнь переживать за моё и твоё будущее, — сказал Чонгук. — Хочется жить как нормальный человек. Пить кофе по утрам, не думая о плохом. Ездить с тобой в магазин. Забирать тебя с учёбы. И любить. Хватит этой нелегальной работы. — А ты бы хотел собаку? — спросил Тэхен. — Какую? — Не знаю… Золотистого ретривера, например. — За ней нужен серьёзный уход, — сказал Чонгук. — Я буду ухаживать. — И попу мыть? — Да, — ответил Тэхен без тени смущения. Чонгук посмеялся — громче, чем раньше. — Я хочу посмотреть на это, — сказал он. — Поэтому будет тебе собака. Тэхен улыбнулся — широко, счастливо. — А ещё хочу кролика, — сказал он. — Птенчик, — Чонгук покачал головой. — Обойдёмся пока собакой. — Ладно, — не стал спорить Тэхен. Они лежали в темноте, обнявшись, и слушали, как за окном шумит город. Дождь кончился, и где-то вдалеке слышались редкие машины — шуршание шин по мокрому асфальту. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Я люблю тебя. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Я тоже тебя люблю. ——— Тишина в спальне была тёплой, почти осязаемой. Чонгук лежал на спине, Тэхен — на его плече, уткнувшись носом в шею. Дыхание выровнялось, веки тяжелели, но сон не шёл. Не хотелось. Хотелось чувствовать тепло его тела, слышать его сердце, знать, что он рядом. Что теперь — всегда. — Гуки, — сказал Тэхен. — М? — Ты идёшь в душ? — Да, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Надо идти. — Я подожду. Чонгук встал, прошёл в ванную. Включил воду — тёплую, почти горячую. Стоял под струёй, закрыв глаза, и думал о том, что сегодняшний день изменил всё. Больница, мама, переезд, коробки в прихожей, которые ждали, когда их разберут. И Тэхен — его улыбка, его смех, его губы, которые он целовал сегодня в коридоре, у двери, на кухне, везде. Он выключил воду, вытерся, накинул полотенце на плечо. Посмотрел в зеркало — на свои влажные волосы, на татуировку, на следы от укусов, которые Тэхен оставил на его плече. Усмехнулся. Вышел из ванной — без футболки, только в чёрных домашних штанах, низко сидящих на бёдрах. Волосы были мокрыми, капли воды стекали по шее, по груди, по татуировке. Тэхен сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на него. Взгляд скользнул по плечам, по ключицам, по животу — и замер. — Засмотрелся? — спросил Чонгук, подходя к кровати. — Нет, — ответил Тэхен, но не отвёл взгляд. — Врёшь. — Немного. Чонгук сел рядом. Полотенце всё ещё висело у него на плече, капая на простыни. Тэхен взял его, аккуратно промокнул волосы Чонгука — сначала на макушке, потом на затылке, потом на висках. Чонгук закрыл глаза, чувствуя каждое прикосновение. — Ты пахнешь моим гелем для душа, — сказал Тэхен. — Твой гель лучше моего. — Врёшь. — Немного. Тэхен отложил полотенце. Провёл рукой по влажным волосам Чонгука, собирая пряди, отпуская, снова собирая. — Ты красивее, когда без футболки, — сказал Тэхен. — Я всегда красивый, — ответил Чонгук. — Скромный. — Зачем мне скромность? У меня есть ты. Тэхен хотел ответить, но Чонгук опередил его. Взял за талию, притянул ближе. Тэхен оказался у него на коленях, лицом к лицу. — Знаешь, — сказал Чонгук, глядя ему в глаза, — я сегодня весь день хотел тебя. — Весь день? — Весь день. — И что же ты делал? — Сдерживался. — А сейчас? — А сейчас… — Чонгук провёл большим пальцем по его нижней губе, — я больше не хочу сдерживаться. Тэхен сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле. Чонгук медленно наклонился, коснулся губами его губ — сначала легко, пробуя. Потом увереннее. Тэхен ответил. Поцелуй был мягким, нежным, но в нём чувствовалась страсть, которая копилась весь день. Чонгук одной рукой обнимал Тэхена за талию, другой — гладил его спину, запуская пальцы под футболку. Кожа была горячей, гладкой. Тэхен выдохнул ему в губы. — Тэхен, — прошептал Чонгук. — М? — Я хочу тебя. Тэхен смотрел на него. В глазах не было страха. — Я тоже, — ответил он. Чонгук аккуратно снял с него футболку — медленно, не торопясь. Тэхен не мешал. Остался в одних домашних штанах, с влажными после душа волосами, с горящими глазами. — Ты прекрасен, — сказал Чонгук. Чонгук поцеловал его — в шею, в ключицы, в грудь. Тэхен запрокинул голову, чувствуя, как его губы двигаются по коже, оставляя влажные следы. Чонгук коснулся языком соска — легко, дразняще. Тэхен выдохнул — громко, прерывисто. Чонгук повторил — уже увереннее, обводя сосок языком, прикусывая, дразня. И выдохнул сам — низко, хрипло, чувствуя, как внутри разливается жар. Тэхен вцепился пальцами в его плечи. — Чонгук… — прошептал он. — Не торопись, — ответил Чонгук, и голос его дрожал. Он спустился ниже. Целовал живот Тэхена — медленно, по миллиметру, не пропуская ни сантиметра. Коснулся языком пупка — и Тэхен выгнулся, зажмурился, а Чонгук застонал — тихо, почти беззвучно, потому что вид Тэхена, его реакция сводили его с ума. Чонгук надавил ладонью на его живот, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы. — Ты дрожишь, — сказал он. — Я знаю. — Хочешь остановиться? — Не смей, — выдохнул Тэхен. Чонгук улыбнулся — довольно, по-хозяйски. Стянул с Тэхена штаны вместе с бельём — одним движением, не спрашивая. Тэхен оказался полностью обнажённым, лежал на кровати, тяжело дыша, и смотрел на Чонгука снизу вверх. Чонгук смотрел на него. На его тело — бледное, с выступающими рёбрами, на его глаза — полузакрытые, блестящие. На его губы — припухшие от поцелуев. И внутри него разливалось тепло — не только от возбуждения, от того, что этот человек — уставший, язвительный, с ангельским лицом — лежит перед ним, открытый, доверчивый, беззащитный. И он, Чонгук, — единственный, кто видит его таким. — Я хочу тебя, — повторил Чонгук. Голос был низким, хриплым, почти чужим. — Тогда сделай это, — ответил Тэхен. Чонгук достал с тумбочки смазку — приготовил заранее, знал, что сегодня они не остановятся. Открыл флакон, выдавил немного на пальцы — смазка была прохладной, почти холодной. Посмотрел на Тэхена. Тот лежал, расслабленный, доверчивый, и смотрел на него. — Ты уверен? — спросил Чонгук. — Да, — ответил Тэхен. Чонгук медленно опустил руку. Коснулся пальцами входа — сначала просто погладил, давая Тэхену привыкнуть к прикосновению. Тэхен выдохнул, раздвинул ноги шире. Чонгук чувствовал, как его сердце колотится — не только от возбуждения, от того, что он здесь, что он делает это, что Тэхен доверяет ему. — Не бойся, — прошептал Чонгук. — Я не боюсь. Чонгук ввёл первый палец. Медленно, осторожно, чувствуя, как мышцы Тэхена сжимаются вокруг него. Тэхен замер, закусил губу. Чонгук видел, как его ресницы дрожат, как по телу проходит дрожь. Чувствовал, как внутри него самого разливается жар — не только от предвкушения, от того, что он слышит дыхание Тэхена, его тихие стоны, его имя, которое он шепчет. Чонгук выдохнул — громко, прерывисто, чувствуя, как его член пульсирует от нетерпения. — Дыши, — сказал Чонгук. Тэхен выдохнул — долго, шумно. Чонгук чувствовал, как его палец погружается в горячее, тесное тело, как Тэхен постепенно расслабляется, привыкает. Он двигал пальцем медленно, давая Тэхену время. Смотрел на его лицо — на прикушенную губу, на полузакрытые глаза, на лёгкую морщинку между бровями. — Как ты? — спросил он. — Хорошо. — Хочешь ещё? — Да. Чонгук добавил второй палец. Тэхен выдохнул — громче, чем раньше. Чонгук чувствовал, как он напрягается, и ждал, пока тело расслабится. Чувствовал, как пальцы скользят внутри, как стеночки сжимаются, отпускают, снова сжимаются. Чувствовал, как внутри него самого всё горит — желание войти, почувствовать Тэхена полностью, услышать его стон. И он застонал сам — низко, протяжно, не в силах сдержаться. — Ты такой тугой, — сказал Чонгук. — Это плохо? — Это хорошо. Он раздвинул пальцы, растягивая, готовя. Тэхен застонал — громче, откровеннее. Чонгук чувствовал, как его член пульсирует, как внутри всё сжимается от нетерпения. Но он сдерживался. Смотрел, как Тэхен реагирует на каждое движение, на каждый поворот пальцев. Чувствовал, как его тело становится горячее, как его дыхание учащается. И сам дышал тяжело, прерывисто, почти задыхаясь от желания. — Ещё, — прошептал Тэхен. Чонгук добавил третий палец. Тэхен выгнулся, вцепился в простыни, застонал — громко, сорвано. Чонгук чувствовал, как его тело принимает его, как мышцы поддаются, как становится легче, свободнее. Чувствовал, как внутри него разливается жар — от того, что Тэхен не боится, что он доверяет, что он хочет. И он застонал в ответ — низко, хрипло, почти болезненно, потому что терпеть больше не было сил. — Ты готов? — спросил Чонгук, и голос его дрожал. — Да, — выдохнул Тэхен. Чонгук убрал пальцы. Внутри Тэхена стало пусто, и Чонгук почувствовал, как по телу прошла дрожь — не от холода, от предвкушения. Он надел презерватив — быстро, привычно. Намазал смазкой свой член — большой, напряжённый, пульсирующий. Тэхен смотрел на него, и внутри всё сжималось — не от страха, от желания. Чонгук тяжело дышал, сжимая основание члена, чтобы не кончить раньше времени. — Смотри на меня, — сказал Чонгук. Тэхен смотрел. Чонгук медленно вошёл. Только головкой, на несколько сантиметров. Чувствовал, как горячо, как тесно, как мышцы Тэхена сжимаются вокруг него. Чувствовал, как его сердце колотится — не только от возбуждения, от того, что они наконец-то стали единым целым. Что он внутри него. Что они — одно. Тэхен застонал — громко, протяжно, вцепился в плечи Чонгука. Чонгук замер, давая Тэхену привыкнуть. Чувствовал, как его тело дрожит под ним, как его дыхание сбивается. Чувствовал, как внутри него разливается жар — от того, что Тэхен так реагирует на него, на его прикосновения, на его движения. И он застонал сам — низко, с хрипотцой, уткнувшись лицом в шею Тэхена. — Всё хорошо? — шепотом спросил Чонгук. — Двигайся, — ответил Тэхен. Чонгук начал двигаться. Медленно, осторожно. Входил глубже, чувствуя, как Тэхен раздвигается, принимает его. Слышал его стоны — тихие, сдавленные, которые становились громче с каждым движением. И сам стонал — в такт, в ритм, не в силах сдержать эти звуки, потому что внутри него всё горело, потому что Тэхен был таким горячим, таким тесным, таким своим. — Тэхен, — прошептал он. Чонгук ускорился. Вошёл до конца — и Тэхен закричал. Не от боли — от того, как хорошо. Чонгук чувствовал, как его член пульсирует внутри, как стеночки сжимаются, отпускают, снова сжимаются. Чувствовал, как внутри него разливается жар — не только от физического возбуждения, от того, что он слышит голос Тэхена, его стоны, его имя. И он застонал — громко, протяжно, выкрикивая имя Тэхена в темноту спальни. — Тэхен… Тэхен… — повторял он, двигаясь всё быстрее, всё глубже. — Чонгук… — отвечал Тэхен, царапая его спину, прижимаясь ближе. Чонгук двигался в ритме, который подсказывало тело Тэхена. Быстрее, глубже, жёстче. Чувствовал, как внутри нарастает напряжение, как Тэхен стонет — громко, не сдерживаясь. Чувствовал, как его тело становится горячее, как его пальцы впиваются в его спину, оставляя следы. И сам стонал — не мычал, не дышал тяжело, а именно стонал — низко, хрипло, откровенно. — Я сейчас, — выдохнул Тэхен. — Кончай, — сказал Чонгук. — Я хочу слышать тебя. Тэхен кончил — с криком, с именем Чонгука на губах. Чонгук чувствовал, как его тело сжимается, как мышцы пульсируют вокруг его члена — и это стало последней каплей. Он кончил следом, глубоко, сильно, чувствуя, как тело Тэхена принимает его. И застонал — долго, протяжно, уткнувшись лицом в шею Тэхена, выдыхая его имя снова и снова. Он замер. Тяжело дышал. Смотрел на Тэхена — на его раскрасневшееся лицо, на закрытые глаза, на припухшие губы, которые улыбались. И внутри него разливалось тепло — не только от удовлетворения, от того, что он смог сделать Тэхену хорошо. Что он был первым. Что он был единственным. — Тэхен, — позвал он, голос был хриплым, сорванным. — М? — ответил Тэхен. — Ты чувствовал меня? — Да, — ответил Тэхен. — Я тоже, — сказал Чонгук. Чонгук медленно вышел. Снял презерватив, выбросил в мусорку. Прилёг рядом, обнял Тэхена, прижал к себе. Тэхен уткнулся носом в его шею, и Чонгук чувствовал, как его дыхание постепенно выравнивается. — Ты как? — спросил он. — Хорошо, — ответил Тэхен. — Очень хорошо. — Не больно? — Немного, но это хорошая боль. Чонгук поцеловал его в лоб. — Я люблю тебя, — сказал он. — Ты уже говорил, — улыбнулся Тэхен. — Повторю. Тэхен придвинулся ближе. — Чонгук, — сказал он. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что ты первый. — В каком смысле? — В прямом. Ты первый, кто сделал мне так хорошо. Чонгук сжал его крепче. — Ты у меня первый мужчина, — сказал он. — И последний? — И последний. Тэхен улыбнулся в темноту. Чонгук гладил его по спине, чувствуя, как его тело расслабляется, как он засыпает. — Спокойной ночи, Чонгуки, — прошептал Тэхен. — Спокойной ночи, птенчик, — ответил Чонгук. Они уснули под утро, когда небо за окном начало светлеть. Чонгук не спал — смотрел на Тэхена, на его спокойное лицо, на длинные ресницы, на губы, которые чуть приоткрылись во сне. И думал о том, что этот парень — уставший, язвительный, с ангельским лицом — стал его домом. И что он сделает всё, чтобы этот дом был счастлив. Он поцеловал Тэхена в макушку. Закрыл глаза. И уснул — с мыслью, что завтра будет новый день. И они встретят его вместе. Как всегда. Как правильно.