Глава III — Когда дрожат тени

      Состояние девушки продолжало меняться. Усталость больше не исчезала после достаточно продолжительного отдыха, наоборот, каждое утро она просыпалась с ощущением странной тяжести внутри собственного тела, словно под сердцем постепенно росло что-то странное, дикое, необъяснимое и требовательное, забирающее значительную часть её сил себе. Порой это казалось в какой-то степени даже забавным, но гораздо чаще, тревожным. Особенно настораживали внезапные приступы, непохожего ни на что, голода, возникавшие совершенно неожиданно и заставлявшие её думать о еде с почти болезненной навязчивостью. Вплоть до одного дня, когда во время одного из ужинов она неожиданно поняла, что аромат свежего мяса кажется ей привлекательнее любого приготовленного блюда.       Именно тогда Доктор окончательно помрачнел.       Спустя ещё несколько считанных дней он подтвердил опасения. Плод требовал совершенно иной набор питательных веществ. И хотя подобные случаи никогда не описывались достаточно подробно, он предположил, что развитие плода-монстра требует гораздо большего количества животного белка и энергии, чем способен обеспечить обычный рацион человека. Поэтому его пришлось менять. Сначала осторожно, постепенно, затем всё решительнее.       Поначалу девушка восприняла опасения Доктора как очередное проявление его чрезмерной осторожности. За последние недели он и без того стал куда внимательнее следить за её состоянием, чем прежде, постоянно задавал вопросы о самочувствии, заставлял отдыхать чаще обычного и записывал в свой потрёпанный журнал любые, даже самые незначительные изменения. Однако на следующий вечер после очередного ужина, во время которого запах свежего мяса неожиданно показался ей привлекательнее любого приготовленного блюда, он появился в общей столовой с настолько мрачным выражением птичьей маски, что даже самые разговорчивые обитатели цирка постепенно замолчали. Вместо привычной тарелки с горячей едой перед девушкой поставили небольшое металлическое блюдо, на котором аккуратными ломтиками лежало свежее сырое мясо. Тёмно-красное. Почти не тронутое обработкой.       На несколько секунд за столом повисла странная тишина. Девушка почувствовала, как к щекам приливает смущённый жар. — Док… — растерянно произнесла она, переводя взгляд с тарелки на него. — Ты ведь сейчас шутишь?       Однако тот даже не улыбнулся. — Нет, — спокойно ответил тот, делая пометки в журнале. — Но я достаточно уверен, что голодный плод-монстр может оказаться гораздо бо́льшей проблемой.       Его серьёзность оказалась настолько искренней, что девушка невольно замолчала. Остальные члены цирковой семьи тоже наблюдали за происходящим с заметным интересом. В их взглядах не было ни насмешки, ни отвращения, ни брезгливости. Скорее наоборот. Любопытство. Настороженное, сосредоточенное внимание существ, которые впервые столкнулись с чем-то неизвестным даже для них самих. Билетёр чуть подался вперёд, опираясь локтём на стол. Пьеро неподвижно замер рядом, внимательно наблюдая за каждым её движением. Даже Джестер, обычно сохранявший ленивое безразличие ко всему происходящему вокруг, сейчас перестал отвлекаться на собственные дела и задумчиво рассматривал стоящую перед ней тарелку.       Сама девушка хотела отнестись к происходящему как к нелепой ошибке или неудачной шутке со стороны друга. Хотела рассмеяться, отказаться и попросить принести нормальный ужин. Однако стоило ей снова посмотреть на мясо, как внутри что-то дрогнуло. Запах, который ещё недавно должен был казаться неприятным, теперь ощущался удивительно отчётливо. Настолько отчётливо, что она почти перестала замечать остальные ароматы, наполнявшие помещение. Жареные овощи, свежий хлеб, густое рагу, которое сегодня с такой заботой приготовил Пьеро, внезапно показались ей непривлекательными и пресными. Всё её внимание вновь и вновь возвращалось к тонким ломтикам сырого мяса.       Это ощущение напугало её гораздо сильнее, чем сама тарелка.       Девушка поспешно отвела взгляд, надеясь, что странное наваждение исчезнет само собой. Но вместо этого почувствовала, как где-то глубоко внутри начинает нарастать знакомое чувство голода. Только теперь оно отличалось от прежнего. Оно больше не было обычным человеческим желанием поесть после долгого дня. Этот голод казался навязчивым, требовательным и почти чужим. Словно кто-то внутри неё настойчиво тянулся именно к этой пище, игнорируя всё остальное. От осознания собственного желания ей стало не по себе. Особенно потому, что никакого отвращения она так и не испытывала.       Наоборот. Ей хотелось попробовать.       Мысль оказалась настолько постыдной, что девушка невольно опустила голову, стараясь не встречаться взглядами с остальными. Казалось, стоит кому-нибудь сейчас посмотреть ей в глаза, и все сразу поймут, насколько сильно её притягивает содержимое этой тарелки. Дрожащими пальцами она взяла один из кусочков и несколько долгих секунд просто держала его перед собой, собираясь с внутренними силами. Какая-то часть её сознания всё ещё ожидала, что здравый смысл победит в последний момент и заставит отказаться от этой затеи. Но вместо этого она медленно поднесла мясо ко рту и всё-таки попробовала.       Она ожидала чего угодно. Тошноты. Отвращения. Желания немедленно выплюнуть и забыть о произошедшем. Однако ничего подобного не произошло.       Наоборот. Облегчение пришло почти мгновенно.       Будто её организм наконец получил именно то, чего так долго требовал. Тяжесть, сопровождавшая её последние недели, стала немного слабее. Исчезла постоянная тошнота, не отпускавшая её с самого утра. Даже ребёнок внутри словно успокоился, перестав беспокойно напоминать о себе. Девушка замерла, удивлённо прислушиваясь к собственным ощущениям. Затем медленно посмотрела на оставшийся в пальцах кусочек мяса.       И почувствовала ещё большее смущение, потому что ей понравилось. Это не просто оказалось терпимо, не просто не вызвало отвращения. Ей действительно понравилось. Настолько, что организм немедленно потребовал ещё.       Доктор заметил это сразу.       Он внимательно наблюдал за ней всё это время и потому без труда уловил перемены в выражении её лица. Вместо облегчения его собственное лицо стало ещё мрачнее. Он сделал несколько коротких записей в журнал и надолго задумался, не произнеся ни слова.       Остальные циркачи тоже переглянулись между собой. В воздухе словно повисло невысказанное понимание того, что происходящее уже невозможно объяснить особенностями человеческой беременности. Даже Джестер, до этого наблюдавший за происходящим с привычной иронией, постепенно перестал улыбаться. Его взгляд задержался на её губах, на которых теперь слегка поблёскивали остатки крови с мяса, чуть дольше обычного, после чего шут задумчиво отвёл глаза.       Потому что если раньше всё происходящее ещё можно было считать странным совпадением или ошибкой природы, то теперь сомнений становилось всё меньше. Что бы ни росло внутри неё, оно действительно существовало. Более того, оно уже влияло на организм матери, заставляя его меняться вместе с собой. И это означало, что с каждым днём ребёнок становился всё более реальным, а вместе с этим всё ближе подступали вопросы, ответы на которые пока не знал даже Доктор.       Но если Доктор беспокоился о здоровье матери и ребёнка, то у Джестера и Билетёра появилась совершенно другая проблема.       Кто отец?       Вернее, это отсутствие понимания, кто именно им является.       Их беспокоило не только происхождение ребёнка. Их беспокоила сама мысль, достаточно странная, что кто-то посторонний мог оказаться связан с цирковой семьёй подобным образом. Разумеется, никаких доказательств для таких подозрений не существовало. Однако отсутствие доказательств никогда не останавливало Джестера от построения невероятных теорий заговора против его семьи. Слишком уж он был осторожный и параноидальный.       Один из вечеров в шатре выдался непривычно тихим. За тонкими стенками продолжал жить ночной цирк: где-то далеко звучали приглушённые голоса последних посетителей, скрипели деревянные конструкции аттракционов, ветер перебирал флажки над шатрами, заставляя их едва слышно шелестеть в темноте, однако внутри царила почти давящая тишина. Масляная лампа на столе потрескивала редкими вспышками, отбрасывая на стены длинные дрожащие тени, которые казались живыми существами, наблюдающими за каждым движением присутствующих.       Девушка сидела за небольшим резным столом, держа раскрытую книгу перед собой скорее по привычке, чем действительно читая. Она уже давно чувствовала на себе взгляд Джестера. Не тот насмешливый взгляд, к которому привыкла за последнее время, не тот игривый блеск, за которым обычно скрывались колкости, шутки и очередные провокации. Сегодня всё было иначе. Сегодня он наблюдал слишком внимательно, слишком долго, словно пытался найти в ней нечто такое, чего раньше никогда не замечал. Джестер сидел на краю кровати, закинув ногу на ногу. Его длинные пальцы лениво постукивали по колену, однако девушка уже достаточно хорошо его знала, чтобы понимать — это был дурной знак. Чем спокойнее выглядел шут внешне, тем сильнее бушевало что-то внутри.       Наконец он заговорил. — Ты уверена, что всё время находилась рядом с нами во время последних остановок?       Голос прозвучал почти буднично. Слишком буднично. Девушка медленно подняла взгляд от книги. — Что? — Во время стоянок, в городах, на ярмарках, в перерывах между представлениями, — произнёс он, слегка наклонив голову. — Ты ведь никуда не уходила одна?       Она уже слышала этот вопрос раньше. Не раз. Но сегодня в нём появилось что-то новое, что-то тревожное. — Нет, — спокойно ответила она. — Ты прекрасно знаешь, что нет. — Знаю? — Джестер… — Нет, — его улыбка стала шире. — Я хочу услышать, как ты произносишь, это ещё раз.       Несколько секунд девушка просто смотрела на него, после чего закрыла книгу и осторожно положила её на стол. — Я никуда не уходила. Никогда.       Улыбка исчезла настолько быстро, словно её и не было вовсе. Джестер поднялся с кровати одним плавным движением. Ступни глухо ударили о дощатый пол покрытый потрёпанным ковром с выцветшими узорами, при этом издавая перезвон бубенцов. Он делает несколько быстрых шагов к столу, останавливается напротив девушки. В глазах, не просто тревога и гнев, а глубокая, выжженная годами ненависть к человеческой природе, к слабости, к неопределённости, лживости. Его маска изменилась вновь, расползлась широкая клыкастая улыбка, скрывающая звериный оскал, холодный прищур глазных прорезей, всё сейчас в нём выдавало бушующие эмоции, что вырвались наружу. — Никогда? — тихо переспросил он. — Никогда… — Совсем никогда? — Джестер… — она уже начинала раздражаться. — Посмотри мне в глаза, — он произнёс это негромко. Взял её за подбородок, не нежно, а властно, почти грубо, приподнял голову, заставляя встретиться взглядом. Пальцы впиваются чуть сильнее, чем нужно, но не до боли, а до ощущения границы. В прорезях маски медленно разгоралось знакомое фиолетовое свечение. Она почувствовала гипноз почти сразу. Тёплые клубы розоватого тумана будто начали проникать под кожу, осторожно касаясь сознания, перебирая воспоминания, словно страницы книги. Не причиняя боли, но и не спрашивая разрешения. — Ещё раз, — приказал Джестер.       Его голос стал ниже, опаснее. — Скажи мне ещё раз, что рядом с тобой не было никого чужого. — Не было… — медленно отвечает она. — Ты принадлежишь только нам? — Только… вам…       Он продолжал смотреть. Слишком долго. Настолько долго, что девушка начала отходить от дурманящего гипноза, и чувствовать тревогу уже не из-за вопросов, а из-за его молчания. Что-то было не так. Он не находил того, что искал. Но это не успокаивало его. Наоборот. Пугало ещё сильнее. — Это невозможно… — неожиданно пробормотал он, теперь говоря уже скорее сам с собой. — Просто невозможно…       В этот момент ребёнок резко напомнил о себе внутри неё, словно почувствовал напряжение, повисшее в воздухе. Девушка взялась за живот, ощущая резкий приступ боли. Именно тогда взгляд Джестера опустился на её тело. На несколько долгих секунд в шатре воцарилась тишина. Когда же он вновь поднял голову, девушка увидела в его глазах то, чего прежде никогда не замечала.       Страх. Настоящий. Первобытный. Почти животный. — Ты понимаешь, что это значит? — наконец тихо спросил он. — Нет, — растерянно ответила девушка, ощущая, как по спине начинают ползти мурашки. — А я понимаю… — он отпустил её голову и отступил назад. Затем ещё на шаг. И ещё. Будто расстояние могло помочь ему разобраться в собственных мыслях или хотя бы вернуть привычную уверенность. Его ладонь скользнула по маске, затем по волосам. Фиолетовые локоны запутались между длинными пальцами, когда он с силой сжал их в кулаке. — Нет… нет… — слова прозвучали едва слышно. — Это невозможно… Просто невозможно…       В этот момент боль, от вспышки страха, вновь резко напомнила о себе внутри неё. Девушка невольно вздрогнула и прижала руку к животу сильнее. Взгляд Джестера тут же последовал за этим движением. Он застыл. Весь его мир словно сузился до одной точки. До её живота. До той жизни, которую его разум отказывался принимать. — Это не должно происходить… — выдохнул он, и нервный смешок сорвался с его губ и тут же оборвался, за кривой улыбкой. — Это не может быть моим… — Джестер… — Ты не понимаешь! — его голос неожиданно сорвался, и именно это напугало девушку сильнее всего. За всё время их знакомства она почти никогда не слышала, чтобы он повышал голос. Сейчас же каждое слово звучало так, будто вырывалось из него против воли. — Ты не понимаешь, что происходит?! — Этого не может быть… Просто не может… — его пальцы сильнее вплелись в волосы, а голос оборвался. — Я не могу быть отцом…       Последние слова прозвучали настолько тихо, что девушка едва их расслышала. В них не было возражения или попытки спорить. Они звучали как приговор, который он вынес самому себе задолго до этого дня и который теперь внезапно оказался разрушен. — Джестер… — Нет! Не говори будто всё нормально! — его нервный смех прозвучал надломлено и совершенно неестественно. — Ты хочешь, чтобы я просто поверил? Просто принял это? После всего? — Всё всегда начинается одинаково… — продолжал говорить он уже почти шёпотом. — Сначала появляется что-то маленькое. Безобидное. Невинное. А потом…       Он начал ходить по шатру быстрыми рваными шагами. Бубенцы на одежде тихо звенели при каждом движении, превращаясь в раздражающий, болезненный звук, который только сильнее подчёркивал хаос, царивший у него в голове. — Мы слишком дорого заплатили за всё это! Слишком многое потеряли! А теперь появляется что-то, чего не должно существовать вообще, — он резко развёл руки в стороны, словно пытался показать девушке не стены шатра, а весь их мир целиком. С каждым словом его голос становился тише, но от этого звучал только страшнее. — Мы уже теряли всё однажды. Собирали этот цирк по кускам. Снова учились жить. Снова учились доверять. И теперь мне предлагают просто закрыть глаза и надеяться, что всё закончится хорошо?       Он резко остановился и фиолетовое свечение в прорезях маски вспыхнуло ярче. Теперь он смотрел уже не на неё саму, а на плод в животе. Именно это заставило её сердце болезненно сжаться.       Девушка вздрогнула. — Это всего лишь ребё… — хотела было сказать она, поднимая плечи в напряжённом жесте. — Не называй ЭТО так! — на этот раз слова сорвались почти криком.       Затем он шагнул вперёд так стремительно, так хищно, что девушка испуганно вскочила на ноги и отшатнулась назад, случайно опрокидывая стул. Однако Джестер словно даже не заметил этого. Его взгляд метался между её лицом и животом, будто разум отчаянно пытался опровергнуть то, что уже видели глаза.       В комнате словно стало холоднее. Тени на стенах дрогнули. Лампа затрещала особенно громко. Девушка почувствовала, как сердце начинает биться быстрее, заходясь настоящим галопом. А Джестер смотрел на неё так, словно боролся одновременно с несколькими мыслями сразу. Одна часть его хотела защитить цирк, их… её. Другая, остановить происходящее любой ценой. И обе разрывали его изнутри. — Мы не знаем, что это, — рычит он, до скрипа сжимая острые зубы маски, которые, казалось, вот-вот могут треснуть, и впивается когтями в поверхность стола, оставляя глубокие борозды. — Не знаем, откуда оно появилось. Не знаем, почему вообще существует.       Он тяжело дышал, не сводя взгляда с девушки. Его когти всё глубже впивались в древесину стола, а по поверхности уже расходились тонкие трещины. Казалось, Джестер вовсе перестал её видеть. Перед глазами шута словно проносились какие-то собственные воспоминания, старые страхи и образы, известные только ему одному. — Что если это ошибка? Что если оно уничтожит всё, что мы построили? Что если я должен был заметить это раньше? Что если ты…       Под его рукой с сухим хрустом прошла ещё одна глубокая трещина. — Джестер… — Я пытаюсь защитить вас! — теперь он действительно выкрикнул эти слова во весь голос. И впервые за весь разговор прозвучал не страх. Боль. Настоящая, живая боль существа, которое слишком многое уже потеряло и не готово пережить это снова. — Пьеро. Тебя. Всех остальных. Я пытаюсь сделать то, что обязан делать!       Но едва эти слова сорвались с его губ, как он сам осёкся. Потому что услышал их со стороны. Услышал, насколько жалко и беспомощно звучат эти оправдания. Несколько секунд он просто стоял неподвижно, тяжело дыша и глядя куда-то в пол. Затем тихо рассмеялся. Глухо. Без малейшего веселья. — Да кого я пытаюсь обмануть… — его пальцы медленно сжались в кулак. — Я был с тобой рядом. Сам приказывал оставаться в моём шатре. Я слишком хорошо помню всё, что между нами происходило…       Каждое следующее слово давалось ему тяжелее предыдущего. — Я прекрасно знаю, что я сделал.       Он опустил взгляд на её живот. И именно это оказалось самым страшным. Потому что впервые за весь разговор он смотрел не на угрозу. Не на неизвестное существо. Не на ошибку, которую необходимо исправить. Он смотрел как на ребёнка. Возможно, на своего ребёнка.       И в этот момент страха в его глазах стало ещё больше. Потому что неизвестность всегда пугала его меньше, чем правда. — Нет… — почти шёпотом выдохнул он. — Нет, нет, нет…       Он отступил назад, словно сам испугался собственных мыслей, однако взгляд уже не мог оторваться от её живота. В нём больше не было одной лишь паники. Теперь там жила растерянность существа, которое впервые столкнулось с тем, чего никогда не хотело, никогда не планировало и совершенно не понимало. Но именно эта растерянность оказалась опаснее всего, потому что длилась недолго. Очень быстро его снова начали пожирать бушующие чувства, а пальцы медленно сжались в кулаки. — Нет, — он сделал ещё шаг ближе к девушке. Потом ещё один. — Я не могу так рисковать… — эти слова прозвучали так, словно он пытался убедить самого себя. — Я не позволю никому причинить вред цирку… — почти шёпотом произнёс он. И замахивается рукой, при этом навострив когти в сторону её живота. Девушка испуганно вскрикивает, отшатываясь назад и упирается спиной в плотную ткань шатра, и закрываясь руками, она чуть приседает на месте.       Именно в этот момент воздух за его спиной дрогнул. Полог шатра резко распахнулся, и внутрь мгновенно влетел Пьеро. Он не сказал ни слова, не закричал, не зарычал, однако его золотые глаза были прикованы к Джестеру, и перехваченной руке. Пьеро почувствовал страх девушки и пришёл, как приходил всегда.       Только в тот момент, когда чья-то чужая рука неожиданно сомкнулась на его запястье, Джестер словно вынырнул из вязкой, удушающей пелены собственных мыслей. Он резко вздрогнул всем телом и дёрнулся, однако не потому, что пытался освободиться или продолжить начатое движение. Причина была гораздо проще и одновременно страшнее. Лишь сейчас до него по-настоящему начало доходить, что именно происходит вокруг. Будто всё это время он смотрел на происходящее сквозь мутное стекло, видя лишь обрывки реальности, и только теперь мир внезапно обрёл прежнюю чёткость.       Несколько долгих секунд шут просто стоял неподвижно, не произнося ни слова. Его взгляд медленно опустился к собственной руке. К длинным пальцам, на которых всё ещё оставались выпущенные когти, что прорвали собой плотную ткань перчаток. К напряжённым суставам ладони. Затем взгляд переместился дальше. На девушку. На её испуганную фигуру. На руки, которыми она инстинктивно закрывала живот. На широко распахнутые глаза, в которых ещё не успел угаснуть страх. И только после этого он повернул голову в сторону Пьеро.       Монстр по-прежнему удерживал его запястье. Крепко. Настолько крепко, что при желании мог бы без труда раздробить кости. Но дело было вовсе не в силе хватки. Джестера поразило совсем другое. В золотых глазах Пьеро не было злости. Не было ярости. Не было даже осуждения. Лишь страх. Чистый, искренний, мучительный страх за девушку. За неё и за ребёнка. И именно этот взгляд ударил по Джестеру сильнее любого удара.       Ощущение было таким, словно кто-то внезапно вылил ему на голову ведро ледяной воды, заставляя окончательно прийти в себя. Всё происходившее несколько секунд назад вдруг предстало перед ним с пугающей ясностью. Маска медленно начала возвращаться к своим привычным очертаниям. Исчез звериный оскал, расползавшийся по её поверхности. Сгладились искажённые линии безумной улыбки. Потухло опасное напряжение в прорезях глаз. А вместе с этим будто отступало и то первобытное, иррациональное безумие, которое ещё мгновение назад казалось единственно правильным. — Что?.. — хрипло выдохнул он, будто сам не узнавал собственного голоса.       Джестер моргнул один раз. Затем ещё раз, словно проверяя, действительно ли проснулся от какого-то кошмара. И только теперь начал замечать детали, которые прежде полностью ускользали от его внимания. Он увидел, насколько близко стоит к девушке. Насколько напряжён Пьеро. Насколько сильно напряжена его собственная рука. И как заметно дрожат пальцы, которые ещё совсем недавно были готовы причинить вред тому, кого он, вопреки всему, пытался защитить.       Осознание накрыло мгновенно. И оно оказалось куда страшнее самого гнева. — Ох… — на этот раз усмешка вышла почти болезненной. Джестер медленно опустил взгляд и едва слышно произнёс. — Вот это уже совсем скверно…       На несколько секунд в шатре воцарилась такая тишина, что слышно было лишь потрескивание лампы.       Джестер медленно моргнул, собираясь с внутренними силами, и после лениво повернул голову. — Пьеро, дорогой, будь любезен, отпусти, — начал спокойно говорить шут. — Мы лишь разговаривали, не беспокойся.       Монстр не ответил. Пьеро с секунду колебался, но отпустил руку в длинной перчатке. Он продолжал смотреть настороженно, напряжённо, почти испуганно. И это было необычно, потому что обычно Пьеро никогда не смотрел так на членов собственной семьи. Даже сейчас в его взгляде читалось мучительное колебание. Инстинкты требовали защитить девушку, но перед ним стоял Джестер. Тот, кому он доверял долгие годы. Тот, с кем прошёл бы огонь, воду и мучительный голод. И потому Пьеро застыл между двумя невозможными решениями.       Джестер заметил это сразу и неожиданно усмехнулся усталой, грустной, почти беззащитной усмешкой. — Всё хорошо, дорогой, — он медленно поднял ладони в мирном знаке и отошёл на несколько шагов от стола, давая им всем дистанцию для разговора. — Не вмешивайся.       Пьеро не шелохнулся, но его золотые глаза дрогнули. Он посмотрел на девушку. Потом снова на Джестера. И медленно опустил голову, отходя в сторону. Не потому, что согласился. Потому что не смог выбрать. — Вот и умница, — тихо сказал Джестер. После чего перевёл взгляд обратно на девушку. И от этого взгляда ей стало не легче. Наоборот. Потому что теперь в его глазах больше не было прошлого гнева. Только тревога. Глубокая, тёмная, почти отчаянная.       Несколько долгих секунд в шатре царила тяжёлая, почти осязаемая тишина. Девушка продолжала стоять возле стола, чувствуя, как сердце всё ещё бьётся слишком быстро после недавней попытки нападения, а остатки тревоги продолжают неприятно холодить грудь. Пьеро стоял чуть в стороне от них, огромный и неподвижный, напряжённый до предела, словно в любой момент был готов вновь оказаться между ней и любой опасностью, даже если эта опасность носила знакомое лицо и принадлежала кому-то из его собственной семьи. Сам Джестер тоже молчал. Он продолжал смотреть на девушку, однако теперь в его взгляде больше не было прежней вспышки ярости. Она перегорела слишком быстро, как короткая спичка, оставив после себя не облегчение, а тяжёлую усталость. Старую усталость существа, прожившего слишком долгую жизнь, слишком часто сталкивавшегося с предательством и слишком редко получавшего основания для доверия.       Наконец он негромко усмехнулся. В этой усмешке не было ни веселья, ни привычного лукавства, которыми он обычно прикрывал свои настоящие мысли. — Знаешь, что хуже всего? — тихо произнёс он, опуская взгляд на пол. — Я ведь хочу тебе поверить и защитить.       Девушка невольно вздрогнула от неожиданности. Эти слова прозвучали настолько искренне, что на мгновение лишили её возможности сразу ответить. — Тогда почему…? — с осторожностью спросила она.       Джестер медленно поднял голову. Фиолетовое свечение в его глазах стало заметно тусклее. — Потому что каждый раз, когда я начинал верить людям, всё заканчивалось одинаково.       Он произнёс это спокойно, без злости, без театральности и привычной язвительности. Именно поэтому его слова прозвучали гораздо страшнее любых угроз. В них ощущалась не ярость, а память. Слишком старая, слишком глубокая и слишком болезненная, чтобы от неё можно было избавиться даже спустя долгие годы.       Некоторое время никто не отвечал. За стенами шатра продолжала шуметь ночная жизнь цирка. Где-то вдали доносились приглушённые голоса посетителей, скрип деревянных конструкций, редкие вспышки смеха и далёкая музыка аттракционов, однако здесь, внутри, этот шум казался принадлежащим совершенно другому миру. — Я не они, — наконец сказала девушка.       Джестер улыбнулся уголком губ. Очень печально. И покачал головой, отчего его чёлка растрепалась по белому лбу маски, отбрасывая тень на прорези глаз. — Именно это вы всегда и говорите.       Пьеро нахмурился. Напряжение в его массивной фигуре стало ещё заметнее. Однако прежде, чем он успел что-либо произнести, Джестер поднял ладонь, останавливая его. — Не надо, Пьеро, — он даже не повернулся в его сторону. — Сегодня я слишком устал для споров.       После этого шут медленно подошёл чуть ближе к столу. Несколько секунд он просто смотрел на девушку сверху вниз, словно пытался запомнить её лицо. Будто проверял для себя что-то важное. Что-то такое, что не мог выразить словами даже самому себе. Когда же он наконец заговорил снова, голос прозвучал неожиданно тихо. — Я надеюсь, что ошибаюсь.       Девушка удивлённо моргнула. Кажется, это были самые искренние слова, которые она когда-либо слышала от него.       Однако недавнее напряжение никуда не исчезло. Девушка по-прежнему не решалась сделать ни шага к нему на встречу. Сердце всё ещё билось слишком быстро, а перед глазами невольно вспыхивало мгновение, когда его когти были направлены в её сторону. Даже теперь, когда Джестер говорил спокойно, какая-то часть её сознания продолжала ждать нового всплеска ярости.       Пьеро, словно чувствуя это, так и остался стоять неподалёку. Он больше не вмешивался, не пытался прервать разговор, но и уходить не собирался, оставаясь между ними незримой живой границей. Сам Джестер тоже заметил это. Он нарочно сохранял расстояние, будто прекрасно понимал, что ещё не заслужил права подходить ещё ближе. — Правда надеюсь, — он отвёл взгляд так резко, словно признание далось ему слишком дорого. — Потому что если нет…       Фраза так и осталась незаконченной. На этот раз даже Джестер не стал произносить её до конца. Возможно потому, что сам не хотел слышать продолжение. Его пальцы медленно сжались в кулак. На короткое мгновение девушка увидела за привычной маской цинизма и недоверия нечто гораздо более болезненное. Страх. Не перед ребёнком. Не перед будущим. Перед потерей. Перед той пустотой, которая остаётся после неё. Он уже слишком хорошо знал её вкус и потому сейчас отчаянно пытался убедить себя, что ещё не привязался настолько сильно. Хотя где-то глубоко внутри прекрасно понимал, что давно проиграл эту борьбу. — Отдыхай, — наконец произнёс он. Голос снова стал привычно ровным, почти безразличным. Почти. — Доктор будет злиться, если завтра найдёт тебя уставшей.       Девушка невольно улыбнулась, даже скорее по привычке. Слишком знакомая забота, тщательно спрятанная под ворохом колючек, вновь проступила через его маску. — Ты тоже будешь злиться? — спросила она уже более спокойным голосом и лёгкой усмешкой. — Безусловно, — прикрыл он глаза, продолжая улыбаться. — Даже если я не виновата? — Особенно если не виновата, — одним отточенным движением он поправил длинные волосы, возвращая им опрятный вид.       На короткое мгновение в шатре возникло что-то похожее на прежнюю атмосферу. Почти уютную. Почти семейную. Будто между ними снова появился тот самый Джестер, которого она успела узнать за долгое время жизни рядом с цирковой семьёй. Однако это ощущение продлилось лишь несколько секунд, после чего снова растворилось под тяжестью невысказанных мыслей.       Джестер медленно развернулся и направился к выходу. Пьеро провожал его взглядом до самого полога. Он всё ещё выглядел напряжённым и настороженным, всё ещё не до конца понимал, закончился ли этот разговор на самом деле или лишь был временно отложен. Когда шут поравнялся с ним, они обменялись коротким взглядом. В этом молчаливом обмене было слишком много того, что невозможно выразить словами. Предупреждение. Тревога. Доверие. Страх. Забота. И понимание того, что каждый из них сейчас переживает происходящее по-своему.       Джестер лишь слегка качнул головой. — Береги её, Пьеро, ради всех нас.       Тот молча кивнул. И этого оказалось достаточно. Шут отодвинул полог шатра и шагнул наружу, растворяясь в прохладной ночной темноте между разноцветными огнями цирка. Несколько мгновений девушка ещё слышала удаляющийся звук его бубенцов и шагов по утоптанной земле лагеря, а затем исчез и он.       Но не исчезли испытания веры для самой девушки.       Билетёр поддерживал подобные разговоры гораздо реже, однако его вопросы звучали ещё неприятнее и строже. Он словно проводил её допрос с пристрастием. Желал вытащить из девушки то, что хотелось бы ему услышать.       И то как это было, девушка хотела бы забыть навсегда.       Через несколько дней после разговора с шутом, шатёр Билетёра встретил девушку привычной, почти пугающей безупречностью. Здесь всё находилось на своих местах с такой точностью, словно само время подчинялось установленному хозяином порядку и не смело нарушить ни одной линии, ни одного угла. Книги стояли на полках ровными рядами, корешок к корешку, бумаги были рассортированы по папкам с аккуратными подписями, чернильница на столе блестела в свете лампы так, будто её только что отполировали, а рядом лежало идеально очищенное перо без единого следа чернил. Даже воздух здесь казался иным, холодным, неподвижным, лишённым того хаоса, который сопровождал остальной цирк. Сам Билетёр сидел за письменным столом с выпрямленной спиной, сцепив пальцы перед собой. Его маска оставалась совершенно неподвижной, скрывая любые эмоции, однако девушка достаточно знала членов своей странной семьи, чтобы не замечать тревожных мелочей. Один из его когтей, облачённый в белую ткань перчатки, медленно постукивал по древесине стола. Совсем тихо, почти неслышно, но достаточно ритмично, чтобы выдавать внутреннее напряжение. — Садись, — произнёс он, указывая на стул напротив. — Нам предстоит серьёзный разговор.       Девушка осторожно опустилась на сиденье, придерживая округлившийся живот. Она чувствовала себя неуютно ещё до того, как прозвучал первый вопрос. Словно сама атмосфера шатра предупреждала о надвигающейся буре. Несколько секунд Билетёр молчал, внимательно изучая её. Его взгляд скользил по каждому движению, по тому, как она поправляет складки платья, как нервно переплетает пальцы, как старается не смотреть ему прямо в глаза. — Наверняка ты уже догадываешься, о чём пойдёт речь. — Не совсем… — неуверенно ответила девушка, пожав плечами. — По поводу моего состояния? — Отчасти, — он сделал короткую паузу. — Но сейчас меня интересует другое. Скажи, ты хоть раз взаимодействовала с нашими гостями, обладателями чёрных билетов?       Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что девушка растерянно моргнула. — Нет… — ответила она, приподнимая плечи в напряжении. — Ты полностью уверена? — уточнил мужчина, двухцветными глазами изучая позу и состояние девушки перед ним. — Да.       Каждый новый вопрос звучал спокойнее предыдущего, и именно это пугало сильнее всего. Билетёр продолжал наблюдать за ней, а вместе с этим невольно вспоминал. Он слишком хорошо знал язык её тела. Знал его с самого первого дня. Знал её растерянный взгляд во время их первой встречи, и неловком отказе от розового билета, который ему пришлось буквально с силой всучить ей в руки. Помнил сильную дрожь после побега из шатра Пьеро, когда её глаза метались словно две мошки, а этот запах свежего укуса на шее, буквально кричал на всю округу о том, что она успела увидеть. Помнил тот страх, который ощущал от неё во время «принятия в семью». И пусть тогда она была одурманенная, но её страх был настоящим, сладким, тягучим словно мёд. Она никогда не умела лгать. Никогда не умела скрывать эмоции. Всё всегда отражалось в её глазах раньше, чем успевало оформиться в слова. А её тело… тело следовало за глазами. Сжималось под его силой, подчинялось любому движению и принимало всё.       Билетёр на мгновение замер, останавливая поток собственных мыслей. Прикрыв глаза и тут же их вновь раскрыв, он сделал один короткий вздох, возвращая себе трезвость ума.       «Это всё влияние метки… Она кажется такой хрупкой и беззащитной, только из-за это связи», — попытался он доказать это самому себе. — Подумай ещё раз, — произнёс он уже тише. — Возможно, кто-то подошёл к тебе. Возможно, ты заметила что-то странное. Возможно, ты просто не придала значения? — Нет. — Или же, может тебе приглянулся кто-то необычный, или на тебя смогли напасть, и ты нам ничего не сказала, скрывая это. Или ты свободных нравов? Это важно знать в первую очередь для тебя самой и этого будущего существа.       Девушка вздрогнула, слыша поток «подобных» вопросов в её сторону. — Что? Нет… нет же… — ответила девушка, испытывая сейчас сильное чувство унижения. Не за то, что она могла быть в чем-то виновата, а за эти необоснованные подозрения. Ей до глубины души стало обидно и стыдно. — Мне нужны не удобные ответы. Мне нужна правда, — строго уточнил Билетёр. Она почувствовала, как внутри начинает только сильнее разгораться обида. — Я говорю правду. — Тогда объясни происходящее. — Я не могу! — впервые за весь разговор её голос сорвался. И именно это окончательно разрушило остатки самообладания. — Или ты просто не хочешь.       В шатре повисла тишина. Девушка смотрела на него широко раскрытыми глазами. Сначала недоверчиво. Потом потрясённо. А затем в её взгляде появилась боль. Настоящая. Глубокая. Почти детская. Она опустила голову и невольно обняла живот обеими руками, словно защищая не только ребёнка, но и себя саму от слов, которые причиняли куда большую боль, чем ей хотелось признать. — Я ни с кем не была кроме вас… — голос дрожал. — Никто не нападал на меня… ТАК как вы!       По щекам уже текли горячие слёзы. — Я принадлежу только вам… Вы сами сделали так, чтобы я принадлежала только вам… — каждое слово било сильнее удара. — И теперь вы сомневаетесь во мне?! — Зачем вы так со мной…? За что…? — спросила она, содрогаясь в, мелкой дрожи.       Билетёр замер, смотря на девушку, при этом его лицо оставалось бесстрастным снаружи. Но внутри вновь послышался, треск защиты. Обычно его не трогали её слезы и мольбы, сколько бы раз он строго не отчитывал девушку, сколько бы раз не был грубым с её телом, сколько бы раз не подвергал её наказаниям. Но сейчас в столь уязвимом положении, с этими переполненными эмоциями глазами и слезами… Его тронуло это. Где-то глубоко внутри, что-то дрогнуло. Почти забытое и стёртое воспоминание возникло передним. Ему казалось, что он продолжает смотреть на девушку, но поверх её образа видит наложение розового наваждения, всё чаще перед глазами возникал другой образ. Другие слёзы. Другая боль. Такая же хрупкая. Такая же доверчивая. Такая же преданная и «жертвенная». Такая же «продавленная» их натиском.       Он вдруг понял, что уже давно перестал задавать вопросы ради расследования. Теперь он задавал их из страха. Из паники. Из ужаса перед возможной… потерей? Потому что за последние месяцы эта девушка незаметно заняла место там, где он поклялся больше никого не подпускать. И теперь сама мысль о том, что он может вновь потерять кого-то дорогого, превращала его привычную холодную логику в жалкую пародию на неё. Будто ответ о том, что он лично мог быть отцом, как-то могла спасти. Её… Его…       Билетёр машинально схватился за лацкан пиджака, стараясь вернуть себе хладнокровность, пока удушающее розовое наваждение распространялось вокруг него.       Когда девушка вскочила со стула и бросилась к выходу, он даже не попытался её остановить. У самого полога она столкнулась с Пьеро. Девушка, вытирая лицо ладонями, обошла высокую фигуру, убегая к себе. С секунду монстр растерянно перевёл взгляд с её заплаканного лица на неподвижную фигуру Билетёра, после чего, не задав ни единого вопроса, бросился следом за своей любимой. Ткань полога качнулась. Шатёр опустел. Наступила тишина. Долгая. Тяжёлая. Почти невыносимая.       Билетёр сидел неподвижно ещё несколько минут, уставившись в одну точку. Впервые за долгое время порядок внутри его маленького мира дал трещину. Он пытался убедить себя, что поступил правильно, что был обязан задать эти вопросы, что не мог позволить чувствам затмить здравый смысл, однако каждое новое оправдание рассыпалось быстрее предыдущего, словно хрупкая снежная крошка. Он слишком хорошо запомнил её взгляд. Запомнил дрожащий голос. Запомнил, как она прижимала руки к животу, будто защищая не только ребёнка, но и остатки доверия к ним всем. И чем дольше он сидел в пустом шатре, тем яснее понимал, что допустил ошибку.       Медленно его пальцы сжались в кулаки так сильно, что острые когти легко разорвали ткань перчаток и кожу ладоней. Тёплые капли крови скользнули по пальцам и упали на идеально чистую поверхность стола. Боль была слабой. Недостаточной. Он заслуживал большего. Потому что прекрасно понимал, что произошло. Он перестарался. Сломал то, что пытался защитить. Слишком сильно потянул за хрупкую ветвь, опасаясь её потерять. И теперь сам же надломил её. — Прости… — едва слышно произнёс он в пустоту, голос впервые за долгое время дрогнул. — Прости меня…       Он прикрыл глаза, и воспоминания окончательно смешались с настоящим. В наступившей тишине имя сорвалось с губ почти беззвучно, словно старая рана вновь открылась и кровоточила спустя долгие годы. — …Колумбина…       Слишком прямолинейно, слишком серьёзно, слишком обидно.       Несколько позднее, когда шум цирка постепенно затих, а вечерние огни превратились лишь в размытые цветные пятна за плотной тканью шатра, девушка долго лежала без сна, прислушиваясь к размеренному дыханию Пьеро, устроившегося неподалёку. За последние месяцы она настолько привыкла к его постоянному присутствию, что теперь это дыхание казалось частью самой атмосферы её маленького убежища, таким же естественным, как скрип деревянных стоек под ветром или тихое потрескивание масляной лампы. Однако сегодня даже это привычное чувство безопасности не помогало успокоить мысли. Сон упорно не приходил. Стоило ей закрыть глаза, как память вновь возвращала события последних дней, заставляя раз за разом переживать одни и те же разговоры, взгляды и вопросы, на которые она сама не могла найти ответов.       Как такое вообще могло случиться?       Этот вопрос продолжал кружить где-то на границе сознания, словно навязчивая мелодия, от которой невозможно избавиться. Она перебирала в памяти последние месяцы своей жизни, пытаясь отыскать среди сотен воспоминаний хоть какую-то зацепку, хоть одно объяснение происходящему. Перед внутренним взором всплывали долгие вечера после представлений, шум зрителей за стенами шатров, бесконечные переезды по дорогам, которые давно начали сливаться в одну непрерывную ленту, редкие спокойные дни между выступлениями, когда вся цирковая семья могла просто существовать рядом друг с другом, не думая о завтрашнем маршруте или очередном представлении.       Вместе с этими воспоминаниями приходили и лица. Каждое по-своему знакомое. Каждое ставшее частью её жизни намного сильнее, чем она могла представить в первые дни пребывания среди монстров. Она вспоминала Пьеро и его безграничную преданность, почти пугающую своей глубиной любовь, готовность пожертвовать всем ради её безопасности и счастья. Иногда эта любовь казалась чрезмерной, удушающей, почти болезненной, но в ней никогда не было ни капли лжи. Затем мысли невольно обращались к Арлекину, который продолжал скрывать заботу за бесконечными шутками, колкостями и показным флиртом так старательно, что порой сам начинал верить в собственное безразличие. Но она слишком давно его знала, чтобы не замечать того, что скрывалось за всеми этими насмешками. Вспоминала Джестера и его брезгливость к окружающему миру, недоверие ко всему живому, вечную настороженность, которая никогда полностью не покидала его взгляд, и вместе с тем удивительную способность замечать чужую боль раньше остальных, даже если сам он предпочитал отрицать это до последнего. Вспоминала Билетёра, такого непонятного, холодного, строгого, безупречно собранного, почти безжалостного на первый взгляд, но неизменно оказывавшегося рядом всякий раз, когда ситуация того требовала. Вспоминала Доктора, с его, на первый взгляд, рассеянностью и отстранённостью, которая зачастую бывала следствием его низких навыков к коммуникации. Между тем он таил в себе безграничную заботу к тем, кто ему близок и дорог, и всегда первым приходил на помощь в самых сложных на цирка ситуациях, и выкладывался на всю ради их спокойной, здоровой жизни.       Когда-то все они казались ей чудовищами. Потом стали тюремщиками. Затем — семьёй.       И, наверное, именно поэтому произошедшее оказалось настолько болезненным. Не сами вопросы. Не сами подозрения. А то, кто именно их задавал и выдвигал.       Она всё ещё помнила безумный взгляд Джестера в тот вечер. Помнила, как за его гневом скрывался страх, настолько сильный, что он пытался задушить его собственной жестокостью и недоверием. Помнила ледяную атмосферу шатра Билетёра, его вопросы, от которых внутри всё переворачивалось от унижения и обиды. Помнила, как покидала его шатёр сквозь слёзы, не в силах понять, почему ей настолько больно. И всё же слова оставили после себя рану, которая продолжала кровоточить до сих пор.       Наверное, потому что обвинения незнакомцев никогда не ранят так сильно, как сомнения тех, кого ты считаешь своими близкими.       Несколько горячих слёз вновь скатились по её щекам. Девушка сердито вытерла их ладонью и отвернулась к стенке шатра, словно могла спрятаться от собственных чувств. Ей хотелось злиться. Хотелось обижаться. Хотелось хотя бы ненадолго перестать понимать их и позволить себе считать их несправедливыми. Хотелось перестать оправдывать их. Но почему-то не получалось. Потому что она слишком хорошо знала каждого из них. Знала, сколько боли скрывается за улыбкой Арлекина. Знала, чего стоит Пьеро каждый день бороться со своими страхами. Знала, что Джестер ждёт от мира только худшего вовсе не потому, что жесток по своей природе, а потому что жизнь слишком часто доказывала ему правильность этих ожиданий. И даже Билетёра она узнала достаточно для короткого понимания: задавая свои вопросы, он не стремился причинить ей боль. Он искал ответы. Неуклюже. Холодно. Неправильно. Но искренне.       Они боялись. Все они боялись. Боялись за неё. Боялись за ребёнка. Боялись неизвестности.       И, возможно, сильнее всего боялись вновь потерять кого-то, кто успел стать для них по-настоящему дорогим. А потому лишь знакомой им жестокостью и контролем, хотели уберечь себя. Уберечь её.       Постепенно её дыхание начало выравниваться. Обида никуда не исчезла. Она всё ещё жила внутри, тяжёлая и неприятная. Рана оставалась свежей. Однако рядом с ней медленно рождалось другое чувство. Более спокойное. Более зрелое. Прощение. Не мгновенное. Не полное. Но настоящее. Потому что семья становится семьёй не тогда, когда всё складывается хорошо. Семья проявляется именно в такие моменты, неловкие, болезненные, неправильные, когда страх заставляет совершать ошибки, а любовь принимает самые странные и порой уродливые формы.       Она осторожно положила ладонь на живот, ощущая едва заметное присутствие ребёнка под кожей. Тёплое, живое, настоящее. — Они просто испугались, — едва слышно прошептала девушка в темноту. — Моя любовь? Не спится? — неожиданно тихо спросил голос Пьеро, что проснулся, от её шепота. — Ой, прости… я разбудила тебя, Пьеро? — вздрогнула девушка, медленно поворачиваясь в его сторону. Встречаясь с взволнованным взглядом двух жёлтых огоньков. — Всё хорошо? Не можешь уснуть, моя любовь? Снова живот беспокоит? — спрашивал красный циркач, осторожно положив руки на край её кровати и сжимая простынь. — Всё хорошо, просто, я немного замёрзла, — девушка попыталась уклончиво ответить и слегка улыбнулась ему в ответ.       Пьеро только услышав об этом, подхватил своё покрывало и плавно расстелил его поверх одеяла девушки. А после и сам лёг за её спиной, нежно обнимая под слегка увеличившейся грудью. — Тогда, моя госпожа, позволь мне обогреть тебя, — сказал он ей в макушку головы, куда уткнулся своей масочной улыбкой. — Если тебе станет жарко, можешь просто толкнуть меня ладонью и я уйду обратно вниз. — Спасибо, мой дорогой, — с нежной улыбкой сказала девушка, и положила свою ладонь поверх его когтистой перчатки. — Можешь оставаться на кровати до самого рассвета.       Она услышала сдерживаемый глубокий вздох со стороны беловолосого циркача. И следом её наградили нежным поцелуем в затылок. — Спокойной ночи, моя Пьеретта… — прошептал он ей голосом полным любви и обожания. — Спокойной ночи, мой любимый Пьеро… — ответила она, нежно поглаживая его руку, но не спешила закрывать глаза. Впервые за последние дни ей действительно стало немного легче.       Вот только сами циркачи, похоже, не были готовы отпустить ситуацию так же легко.       Открытых обвинений больше не звучало. Никто не пытался вновь устроить ей допрос или заставить оправдываться. Однако девушка всё чаще замечала короткие переглядывания между Джестером и Билетёром, внезапно обрывающиеся разговоры при её появлении и слишком внимательные взгляды, которые сопровождали очередной медицинский осмотр. Подозрения никуда не исчезли. Они лишь ушли в тень, став осторожнее и тише.       Девушка непривычно раздражалась и обижалась все чаще, замечая, как окружающие продолжают искать ответы там, где их, возможно, вовсе не существовало, Арлекин насмешливо высмеивал подобные теории. Стоило кому-нибудь осторожно намекнуть на очередную невероятную версию происхождения ребёнка, как он немедленно превращал разговор в фарс, высмеивая самые нелепые предположения с таким вдохновением, что даже Джестер временами начинал выглядеть уставшим от собственных подозрений. Пьеро приходил в ярость от одних только намёков на подобные разговоры, словно это было личное оскорбление его самого. А Доктор с возрастающим беспокойством наблюдал за развитием беременности, понимая, что необычности становится лишь больше.       Пока ребёнок рос с пугающей скоростью, а старые легенды постепенно начинали оживать прямо у них на глазах, вся цирковая семья всё яснее осознавала одну простую истину: они стали участниками истории, которой ещё очень долго предстоит удивлять даже самих монстров.