Глава IV — Клетка из любви и страха

      Беременность развивалась по собственным законам, неизвестным ни человеческой медицине, ни тем немногочисленным монструозным знаниям, которыми располагал Доктор. Его журналы стремительно пополнялись новыми наблюдениями, страницы покрывались схемами, расчётами и заметками, сделанными в часы бессонных ночей, а на столе всё чаще появлялись раскрытые старинные книги, некоторые из которых выглядели настолько древними, что казалось удивительным само их существование.        Однако, как бы глубоко ни укоренились подозрения в сердцах некоторых членов цирковой семьи, последствия тех разговоров оказались гораздо заметнее самих вопросов.       Девушка старалась вести себя как прежде, продолжала помогать в повседневных делах, участвовала в жизни цирка и улыбалась окружающим, однако внимательный взгляд без труда заметил бы появившуюся осторожность. Будто время повернулось вспять, и вновь заставило девушку оказаться в первых месяцах жизни с циркачами внутри цирка, после её «принятия в семью». Она больше не спешила задерживаться в чужих шатрах до поздней ночи, реже сама начинала разговоры и всякий раз на короткое мгновение напрягалась, когда кто-нибудь вновь возвращался к теме её беременности. Обида не исчезла полностью. Она затаилась где-то глубоко внутри, став тихой и почти незаметной, но именно это молчание оказалось куда тяжелее прежних слёз.       Пьеро видел это лучше остальных.       Каждый раз, когда его любимая замолкала посреди разговора или отворачивалась, задумчиво поглаживая живот, внутри огромного монстра поднималась тяжёлая тревога. Он не винил её ни в чём. Не мог. Но всё чаще бросал укоризненные взгляды в сторону Джестера и Билетёра, словно без слов напоминая им о том, что некоторые раны заживают значительно медленнее физических.       И, что было особенно удивительно, оба прекрасно понимали этот немой упрёк.       Джестер всё четче замечал перемены. Сначала случайно. Потом всё чаще. Он видел, как девушка улыбалась ему уже не так беззаботно, как раньше. Замечал короткие паузы перед ответами. Замечал, как иногда она словно ждала подвоха даже в самых обычных вопросах. Замечал как она на мгновение задерживала взгляд на его руках и напрягалась. И чем сильнее он это осознавал, тем неприятнее становилось где-то глубоко внутри. Ему по-прежнему было трудно доверять людям. Прошлое не отпускало так легко. Старые раны не исчезали. Но постепенно рядом с подозрительностью появлялось новое чувство — вина. Тихая, непривычная и раздражающая настолько, что он старательно прятал её за привычными шутками и колкостями.       Билетёр переживал происходящее ещё тяжелее.       После того разговора в своём шатре он не раз мысленно возвращался к каждому произнесённому слову. Снова и снова. С холодной педантичностью разбирая собственные ошибки так же тщательно, как обычно разбирал финансовые отчёты цирка. И каждый раз приходил к одному и тому же выводу. Он позволил страху взять верх над здравым смыслом. Позволил своим сомнениям причинить боль тому существу, которое уже давно перестало быть для него просто очередной частью циркового коллектива.       Именно тогда оба начали меняться. Сначала почти незаметно.       Джестер продолжал отпускать язвительные замечания и строить бесконечные теории относительно происхождения ребёнка, однако всё чаще появлялся рядом во время осмотров Доктора, пока Пьеро или Арлекин были заняты своими выступлениями, внимательно наблюдая за состоянием девушки и каждый раз убеждая себя, что делает это исключительно ради безопасности цирка.       Особенно хорошо девушка поняла это одним прохладным вечером, когда случайно заглянула в бухгалтерский журнал цирка, оставленный на столе внутри личного фиолетового шатра Джестера. Среди привычных записей о реквизите, ремонте оборудования и закупке продуктов появились новые строчки, выведенные знакомым почерком: « — дополнительные подушки; — мягкие одеяла; — медицинское оборудование; — запас лекарственных трав; — детские ткани; — деревянная колыбельная конструкция…»       Она ещё не успела дочитать список до конца, когда позади раздался знакомый голос. — Подглядывать нехорошо, любопытная мышка~.       Она обернулась и встретилась взглядом с Джестером. — Тогда зачем ты оставил журнал открытым? — осторожно спрашивает девушка, немного отходя от письменного стола шута. — Чтобы кто-нибудь наконец оценил масштаб моего организационного гения, — шутит тот, поправляя длинные волосы.       Девушка слегка улыбнулась и снова посмотрела на список. — Это всё для меня? — Не льсти себе. Исключительно для поддержания репутации цирка в твоих глазах, — отвечает он с привычной ухмылкой на маске. — Конечно, — девушка покачала головой, прикрыв глаза, стараясь не воспринимать слова шута серьёзно. — Разумеется, — говорит он и подходит ближе, словно ощущая себя увереннее на собственной территории фиолетового шатра.       Некоторое время они молчали, а затем Джестер неожиданно прислонился бедром к краю стола и впервые за долгое время заговорил совершенно серьёзно и спокойно. — Знаешь… думаю, этот ребёнок может изменить всё…       Она внимательно посмотрела на него, приподняв голову. — И тебя тоже? — спросила девушка, с осторожностью заглядывая в его непривычно спокойные фиолетовые огоньки глаз. На мгновение в прорезях его маски вспыхнули знакомые озорные искры, но лишь на одно мгновение. — Особенно меня, дорогая. Особенно меня, — девушка едва заметно вздрогнула, когда его ладонь поднялась, а после неожиданно легла на её щёку, кожа которой тут же залилась густым румянцем под его пальцами, а на середину лба опустились бледные губы, оставляя тёплый поцелуй.       В то же время Билетёр начал освобождать её от работы за кулисами, перераспределяя обязанности между остальными артистами и своими помощниками. Он никогда не объяснял своих действий, но «дураки» в розовых костюмах быстро усвоили простое правило: если будущая мать попытается поднять что-нибудь тяжелее чайника и чайного пакетика в придачу, где-то поблизости обязательно появляется ОН со своим взглядом, одного ледяного синего, другого мертвенно‑белого глаза, и немногословным замечанием, после которого спорить уже никому не хотелось из-за соображений самосохранения.       Однако, одним вечером перед началом представлений, девушка заметила один крохотный ящик с реквизитом возле своей палатки, вздохнула, осмотрелась вокруг и подошла ближе, не замечая рядом своих «надзирателей». Она уже собралась поднять его, там было всего‑то пару кукол для вечернего представления, они явно были не сильно тяжёлыми. Но не успела девушка наклониться, как рядом раздался ровный голос. — Оставь это.       Она обернулась. Билетёр стоял в двух шагах, прямой и неподвижный, как статуя. Его двухцветная маска бесстрастно смотрела на неё. — Я могу сама, — попыталась возразить девушка. — Это совсем не тяжело.       Билетёр сделал шаг вперёд. Его голос не повысился, не дрогнул, он оставался таким же ровным, но в нём прозвучала стальная уверенность. — Ты не должна поднимать ничего тяжелее чашки чая. Это не просьба, дорогая.       Девушка замерла, чувствуя, как под его взглядом тает любое желание спорить. Она отступила на шаг в сторону. — Но… кто же тогда будет… — Это уже не твоя забота, — перебил он. — Моя. И тех, кому положено.       Он щёлкнул пальцами, и тут же из‑за угла появились два «дурака» в розовых костюмах. Один из них почтительно кивнул Билетёру, другой торопливо подхватил ящик. Девушка проследила глазами, как они уносят реквизит, и не знала, что сказать.       Билетёр, казалось, прочёл её мысли. — В цирке есть правила, — произнёс он чуть мягче. — И есть обязанности. Сейчас твоя главная обязанность, это беречь себя. И того, кто внутри.       Она невольно положила руку на живот. Билетёр проследил за этим жестом своим холодным, но внимательным взглядом. — Этот ребёнок… — начала она неуверенно.       Он чуть склонил голову, словно давая понять, что слушает. — Джестер сказал, что он может изменить всех нас, — слегка неуверенно и печально сказала девушка, смотря на свой беременный живот.       Билетёр помолчал, затем произнёс. — Джестер редко говорит впустую. Он видит всё, что глубоко скрыто. Я вижу порядок. И сейчас порядок требует, чтобы ты оставалась в безопасности. Потому что, если это действительно изменит всё… — он сделал паузу. — Нам понадобится, чтобы ты была полна сил, чтобы встретить это изменение не измождённой, а готовой. Ведь заменить тебя в этом цирке уже будет нечем.       Девушка посмотрела на него, впервые заметив в его бесстрастном облике что‑то новое, не просто холодный расчёт, а… заботу? Хрупкую, едва проглянувшую наружу, словно первый подснежник посреди толщи ледяного наста. — Спасибо, — тихо сказала она, слегка розовея на щеках.       Он развернулся и зашагал прочь, оставив её стоять возле палатки, с непривычным теплом где‑то глубоко внутри, там, где раньше была только настороженность перед его невозмутимостью.       Ни один из этих двух циркачей не произносил слов извинения вслух. Возможно, оба попросту не умели этого делать, но их поступки постепенно говорили значительно больше любых признаний.       А сама девушка, наблюдая за этими переменами день за днём, понемногу начинала понимать то, что раньше не хотела признавать. Страх способен делать жестокими даже тех, кто любит сильнее остальных. Особенно тех, кто уже однажды слишком многое потерял.       И именно с этого момента что-то начало меняться не только в её жизни, но и внутри всей цирковой семьи.       Подозрения ещё не исчезли окончательно. Тайна по-прежнему оставалась неразгаданной. Однако рядом с тревогой впервые появилось нечто новое, осторожная надежда, которая медленно, почти незаметно прокладывала себе путь сквозь недоверие, страх и старые раны, готовя почву для тех перемен, что вскоре должны были коснуться каждого из них.       Пьеро же давно перестал даже пытаться скрывать собственную тревогу. Его забота выросла до таких масштабов, что остальные члены труппы начали воспринимать её как отдельное природное явление, вроде дождя или смены времён года. Девушка не могла пройти через цирк без сопровождения, не могла самостоятельно переносить даже самые лёгкие вещи, не могла задержаться после заката возле одного из шатров после представлений или отправиться в соседний шатёр, не сообщив об этом заранее, особенно если красный циркач не был занят своими выступлениями. Иногда это начинало откровенно пугать, однако всякое нехорошее чувство исчезало, стоило увидеть выражение тревоги на маске Пьеро после очередного медицинского осмотра.       Для него беременность перестала быть шокирующим событием уже давно. Теперь она представлялась чем-то одновременно прекрасным и пугающим. Он относился к будущему ребёнку так, словно тот был самым драгоценным сокровищем в мире, которое может исчезнуть от любого неверного движения. Поэтому Пьеро старался проявить всю свою безграничную любовь и заботу по отношению к девушке. Каждый вечер он оставался рядом с ней в шатре, и словно верный пёс, охранял постель, поглаживал округлый живот своей широкой ладонью, при этом тихо урча для малыша внутри. Ложился рядом с кроватью девушки, на раскладушке, что явно была мала для его размеров, но он никогда не жаловался на этот счёт. Для него важнее всего была безопасность его любимой и ребёнка под её сердцем.       Особенно отчётливо, проявилась его забота, одним вечером, когда девушка стояла у входа в свою палатку, вдыхая вечерний воздух. Где‑то вдали звучала музыка, начиналось вечернее совместное представление Арлекина и Джестера. Она хотела было сделать шаг к ближайшему шатру, чтобы хоть издалека посмотреть на первые номера, но тут же почувствовала лёгкое прикосновение к плечу. — Тебе не стоит идти туда, моя любовь — тихо произнёс Пьеро. Его голос звучал мягко, но непреклонно. — Там шумно. Много людей. И огни слишком яркие, моя госпожа.       Она обернулась. Пьеро стоял рядом, высокий и слегка сутулый из‑за неудобной позы, он всегда старался казаться меньше, чтобы не пугать её своим ростом. Его маска, обычно бледная и печальная, сейчас казалась особенно выразительной: глаза под ней светились тревогой. — Но я просто хотела посмотреть, — попыталась возразить она. — Всего несколько минут…       Пьеро покачал головой и осторожно, почти благоговейно, положил ладонь на её живот. — Он чувствует всё, моя госпожа, — прошептал он. — Шум. Свет. Твоё волнение. Ты должна беречь себя. Беречь нас.       Она вздохнула, но не стала спорить. Вместо этого спросила: — Пьеро… ты веришь, что этот ребёнок действительно может изменить вас? Джестер так сказал. А Билетёр… он теперь следит, чтобы я не поднимала ничего тяжелее чашки.       Пьеро на мгновение замер, затем медленно кивнул. — Джестер видит глубоко сокрытое. Билетёр — порядок. А я… — он слегка улыбнулся, и в этой улыбке было что‑то удивительно светлое. — Я вижу любовь и надежду.       Он осторожно взял девушку за руку и повёл обратно к её палатке. — Этот ребёнок не просто изменение, — продолжил он, помогая ей сесть на кровать. — Он начало чего‑то нового и прекрасного. Того, что мы все так долго ждали, даже не понимая этого… — Но почему ты так уверен? — она посмотрела на него с лёгким недоумением.       Пьеро опустился на колени рядом с кроватью, его когтистые пальцы осторожно коснулись её ладони. Он помолчал, словно подбирая слова, а затем тихо произнёс. — Потому что до встречи с тобой… до всего этого… цирк был для меня лишь местом, где я прятался от боли, от далёких воспоминаний, в кругу тех, кто мне дорог… — его голос дрогнул, но он продолжил, сжимая её руку чуть крепче. — Я боялся жить. Боялся чувствовать. Боялся, что если позволю себе надеяться, боль вернётся с новой силой.       Он сделал глубокий вдох, и на мгновение его глаза за маской заблестели. — Они стали моей семьёй. Джестер со своей заботой, которая помогала мне не сойти с ума. Билетёр, холодный, но справедливый, научивший меня, что порядок может быть опорой. Арлекин, который хоть и дразнит меня, но никогда не давал окончательно погрузиться в отчаяние. И Доктор… он показал, что даже в самых тёмных уголках есть место исцелению.       Пьеро положил руку на её живот, и его голос стал ещё тише, проникновеннее. — Но ты… ты дала мне нечто большее. Ту яркую, безграничную любовь, о которой я и мечтать не мог. Теперь у меня есть причина не просто существовать, а жить. Есть ради кого быть сильным. Есть ради кого меняться. И есть ради кого верить, что будущее может быть светлым.       Он замолчал, прислушиваясь к чему‑то внутри. Затем наклонился ближе и тихо, почти неслышно, заурчал, так, как делал каждый вечер, обращаясь к ребёнку. Звук был низким, успокаивающим, почти кошачьим.       Девушка невольно улыбнулась и положила свою руку поверх его. — Ты действительно стал другим, — прошептала она.       Со своей стороны Арлекин наблюдал за происходящим совсем иначе. Его забота оставалась неловкой, плохо замаскированной и постоянно сопровождаемой сарказмом. Он мог полчаса высмеивать чрезмерную опеку Пьеро, а затем незаметно принести девушке дополнительное одеяло или и вовсе остаться с ней в одной кровати, если вечер выдавался особенно прохладным. Мог заявить, что будущая мать выглядит совершенно здоровой и ей не требуется постоянное внимание, пытаться заигрывать с ней и приставать, а спустя несколько часов устроить скандал «дуракам» за слишком громкую работу возле её шатра во время отдыха.       Пойманный на подобных поступках, он неизменно раздражался и начинал утверждать, что заботится исключительно о собственном спокойствии, поскольку устал выслушивать жалобы одного «красного чудака», на любые потенциальные угрозы. Однако его объяснение выглядело неубедительным даже для него самого. — Кто-то же должен спасать тебя от общества этих унылых зануд…       Вечером, когда девушка сидела у входа в свою палатку, наблюдая за огнями цирка, к ней подошёл Арлекин. На удивление, на этот раз он не начал разговор с очередной шутки. Вместо этого молча опустился рядом на деревянный ящик и какое-то время смотрел на разноцветные огни. — Знаешь, — неожиданно произнёс он, лениво покачивая ногой и продолжая смотреть на мерцающие огни между шатрами, — ты слишком много думаешь.       Девушка перевела на него взгляд. Несколько прядей волос выбились из причёски и падали на лицо, скрывая часть её выражения. — И откуда такие выводы? Арлекин фыркнул и наконец повернул голову в её сторону. Подперев щёку кулаком, он несколько секунд нарочито внимательно разглядывал её, словно изучал чрезвычайно редкий музейный экспонат. — Потому что у тебя лицо становится такое, будто ты сейчас собираешься решить все проблемы мира разом. — Может быть, я просто любуюсь цирком. — Не-а. Любоваться цирком надо с таким выражением лица, будто ты видишь что-то красивое. А ты выглядишь так, словно ждёшь неминуемую катастрофу, — он тут же покачал головой и указал на неё пальцем. — Ты невозможен, — невольно рассмеялась девушка. — Мне это постоянно говорят, — он довольно ухмыльнулся, словно только что получил заслуженный комплимент, и театрально поклонился, сидя на ящике.       На несколько секунд между ними воцарилось молчание. — Арлекин… — тихо позвала девушка.       Он отозвался не сразу. В этот момент он поймал летящий сухой листок с дерева, подброшенный ветром, покрутил его между пальцами и только потом лениво произнёс: — М-м? — А если я всё-таки боюсь? — её вопрос прозвучал неожиданно серьёзно.       Арлекин отвёл взгляд к освещённым шатрам, словно внезапно обнаружил там что-то невероятно важное. Пальцы медленно смяли сухой лист. — Тогда это нормально, — произнёс он гораздо тише обычного. — Любой бы боялся.       Девушка удивлённо посмотрела на него. А Арлекин по-прежнему не смотрел в её сторону. — Правда? — Конечно, — он наконец повернулся к ней и тут же поморщился, будто сказал уже слишком много. — Только не рассказывай остальным, что я сказал что-то разумное, — Арлекин поднял указательный палец. — Особенно Джестеру. — Почему именно Джестеру? — с интересом в голосе спросила девушка. — Потому что этот паразит будет издеваться надо мной до конца жизни. — И заслуженно, — она снова рассмеялась. — Предательство, — трагическим голосом объявил он, прижимая ладонь к сердцу. — Меня ранили в лучшие чувства.       И именно этой улыбки он, кажется, добивался всё это время.       Некоторое время Арлекин молчал, сидя рядом с девушкой, а затем неловко кашлянул и пробормотал: — Если… если тебе, что-нибудь понадобится, скажи мне. Не Пьеро, не Доктору, только мне. Хорошо?       Девушка несколько секунд молчала. В груди неожиданно потеплело. За всеми его глупыми шутками, вечным флиртом и раздражающей самоуверенностью скрывалось что-то очень искреннее. — Спасибо, Арлекин.       Он немедленно скривился так, словно благодарность причиняла ему физические страдания. — И это… — он резко поднялся на ноги, словно уже пожалел о собственной откровенности. — Когда ты родишь и восстановишься, то уже не отвертишься от меня. Я буду сладко истязать тебя всю ночь напролёт, моя дорогая киса.       Натянув привычную игривую улыбку, он подмигнул ей и щёлкнул пальцами в воздухе. — Так что восстанавливайся как следует. Это крайне важно для моих коварных планов. — Разумеется, — сдерживая смех, ответила она. — Вот и умница, — он развернулся и направился прочь, но уже через несколько шагов остановился. — И ещё кое-что. — Да?       Арлекин не обернулся. — Не оставайся одна со своими страхами слишком долго. Они отвратительные собеседники.       Он коротко махнул рукой через плечо, словно сказанное ничего не значило, и почти сразу продолжил путь. Но девушка успела заметить, как он ускорил шаг. Будто сказал что-то гораздо более личное, чем собирался.       Девушка ещё долго смотрела ему вслед, улыбаясь. Потому что за всеми его колкостями, флиртом и показным легкомыслием уже давно стало невозможно не замечать искреннюю привязанность, которую он так старательно пытался спрятать от окружающих и от самого себя.       Не меньшие изменения происходили внутри самой девушки. По мере роста ребёнка между ними словно формировалась невидимая связь. Сначала это проявлялось лишь в виде странных ощущений, похожих на лёгкое тепло глубоко внутри живота. Позже появились первые движения.       Она сидела возле входа в красный шатёр Пьеро и наблюдала за закатом, когда неожиданно почувствовала слабое прикосновение изнутри. Настолько лёгкое, что сначала решила, будто ей показалось. Однако через несколько секунд ощущение повторилось куда отчётливее. Небольшой толчок, осторожный и почти робкий, словно ребёнок впервые напоминал о своём существовании, проверял прочность стенок его укрытия и разминал свои конечности.       Она застыла, прижав ладонь к животу. Толчок повторился снова. И ещё раз, уже гораздо сильнее. Мир вокруг словно перестал существовать. Шум лагеря растворился где-то вдали. Даже ветер затих. Осталось только это удивительное ощущение новой жизни под её рукой.       Пьеро появился рядом буквально через несколько секунд, ведомый внутренним зовом его метки. Увидев выражение лица девушки, он мгновенно насторожился, однако тревога исчезла сразу после того, как она с нежной улыбкой на губах, молча взяла его ладонь и приложила к животу. Несколько мгновений ничего не происходило. Затем ребёнок почувствовав тепло, вновь пошевелился. За последнее время слишком напряжённый Пьеро просто замер, совершенно неподвижно. Будто боялся спугнуть это чудо одним лишним движением. Осторожно, он опустился на колени и приложился щекой к её животу, ощущая уверенное теплое движение нечто нового. И впервые за всё время девушка увидела на его лице выражение настолько искреннего счастья и проступивших крупных слёз, что на мгновение сама забыла обо всех тревогах, странностях и неизвестности, сопровождавших беременность, и заплакала вместе с ним.       Однако Доктор, узнав о первых движениях ребёнка, испытал вовсе не радость. Точнее, не только радость.       Во время следующего осмотра его насторожило слишком многое. Слишком ранняя активность плода. Слишком быстрое развитие конечностей до их почти финального вида. Слишком сильное сердцебиение, которое теперь можно было различить даже без сложных инструментов. Каждый новый признак свидетельствовал о том, что ребёнок развивается значительно быстрее. А это означало лишь одно.       Настоящие испытания были ещё впереди.       К тому моменту, когда цирк добрался до очередного небольшого города на окраине человеческих земель, на другом континенте, преодолев немало бумажных проволочек и испытаний подбора средства передвижения, и где теперь по погоде было уже относительно тепло. Ни у кого из членов труппы уже не оставалось сомнений в том, что происходящее выходит далеко за пределы любых известных закономерностей. Даже Доктор, который всегда стремился объяснять самые странные явления логикой, наблюдениями и накопленным опытом, всё чаще замолкал посреди собственных записей, подолгу рассматривая исписанные страницы журнала через голубые линзы своей маски, словно надеялся, что цифры и схемы однажды сами сложатся в понятный ответ. Однако ответа не существовало. Беременность развивалась стремительно, почти пугающе быстро, и если ещё несколько недель назад изменения можно было списать на особенности организма или влияние монструозной природы ребёнка, то теперь даже самый неискушённый наблюдатель заметил бы тревожные несоответствия.       Живот девушки увеличивался буквально на глазах. Платья и юбки, которые она носила ещё в начале месяца, больше не сходились на талии. Приходилось постоянно перешивать одежду, расширять швы и менять фасон вещей, однако даже этого хватало ненадолго. Иногда утром она просыпалась с ощущением, будто за ночь ребёнок успел вырасти ещё на несколько сантиметров, потому что ткань вновь начинала неприятно натягиваться на округлившемся животе. При этом, чем дальше развивалась беременность, сама девушка становилась внешне удивительно… здоровой? Ни лихорадки, ни серьёзных болей, ни признаков истощения. Наоборот, её кожа приобрела необычайно ровный оттенок, волосы стали гуще, а в глазах появился странный блеск, который Доктору совершенно не нравился именно своей необъяснимостью.       Не нравились ему и движения ребёнка.       Обычные человеческие дети начинали шевелиться постепенно. Сначала едва заметно, затем увереннее. Здесь же всё происходило иначе. Иногда под кожей живота внезапно проступал отчётливый контур ладони с длинными пальцами и коготками, словно существо внутри сознательно упиралось в стенку матки и старалось изучить окружающий мир. Иногда выпирало что-то похожее на локоть или колено. Однажды Арлекин даже поклялся, что видел, как изнутри на несколько секунд обозначился чёткий профиль маленького лица с широко раскрытым ртом и глазами. После этого случая он больше не шутил почти целый день, погружённый в абсолютный шок. Сам факт подобного молчания заставил нервничать даже Джестера. А Билетёру пришлось экстренно менять расписание выступлений, из-за черноволосого циркача, которого «выбило из строя».       Доктор проводил частые осмотры, записывал каждое изменение, каждое движение плода, каждый новый симптом, пытаясь обнаружить закономерность. Однако, чем больше данных он собирал, тем сильнее убеждался, что имеет дело с чем-то совершенно уникальным.       Именно тогда произошёл случай, который окончательно лишил Пьеро остатков спокойствия.       В тот день цирк готовился к вечернему представлению. Значительно поредевшие в количестве «дураки» в розовых костюмах, часть которых пришлось «бросить» на прежнем месте остановки цирка, переносили реквизит между шатрами, проверяли освещение и готовили площадку для посетителей. Девушка, несмотря на многочисленные запреты, решила помочь с сортировкой тканей в складской части грузовика. Работа была несложной, однако ей пришлось несколько раз наклоняться и переносить тяжёлые свёртки.       Когда Пьеро обнаружил её за этим занятием, он буквально застыл как статуя. Сначала замер он, а затем в груди его собственное сердце попускает несколько ударов. Потом он медленно побледнел до уровня цвета собственных волос. А затем увидел, как девушка неожиданно хватается рукой за живот и болезненно морщится, чуть приседая коленями. Всё это происходящее виделось ему будто в замедленной съемке.       Ничего серьёзного не произошло. Ребёнок просто особенно сильно толкнулся изнутри. Доктор ранее подтверждал, что это может быть совершенно нормальным. Однако для Пьеро одного этого мгновения оказалось достаточно. Он подлетел к ней быстрее, чем кто-либо успел среагировать. Подхватил на руки. И больше уже не слушал никаких возражений.       Спустя час девушка обнаружила себя в знакомой палатке, выполненной в чёрных и розовых полосках. Внутри было тепло, тихо и удивительно уютно. Мягкие ковры покрывали пол. Вдоль стен лежали многочисленные подушки. В воздухе витал запах свежего белья и сладковатых благовоний. Однако главной особенностью помещения оставалась длинная металлическая цепь, закреплённая возле одной из опорных балок.       Когда Пьеро осторожно защёлкнул широкий браслет на её щиколотке, девушка несколько секунд просто смотрела на него, не веря собственным глазам. — Пьеро… — тихо позвала она его по имени.       Он сидел перед ней на коленях, держа обе её ладони в своих огромных, подрагивающих руках. — Опасно, моя госпожа. — Я просто переносила ткань, — она пыталась его успокоить своим мягким голосом. — Опасно, моя любовь, — стоял он на своём, с огромной тревогой в трясущихся золотых огоньках глаз. — Я беременная, а не хрустальная ваза, — тяжело вздыхает девушка. — Опасно, — повторял он, словно заевшая пластинка.       Она высвободила свои руки из горячей хватки когтистых перчаток, и устало прикрыла лицо. — Ты невозможен, — проговорила она в руки и попыталась собраться с мыслями. — Безопасность превыше всего, моя любовь. — Это цепь… — уточнила девушка, слегка двинув ногой и издав металлический звон звеньями. — Безопасная цепь, моя госпожа, — отвечал он словно ребёнок, не понимающий подтекста того, что делал для её безопасности. — Такой вещи не существует… — выдохнула она.       Пьеро задумался. Потом серьёзно кивнул. — Теперь существует.       Любой другой человек на её месте нервно рассмеялся бы от абсурдности всего происходящего. Однако девушке было далеко не до смеха. Сейчас перед ней сидело существо, находящееся на грани настоящей паники и безумия. Его страх за неё стал настолько сильным, что полностью вытеснил способность мыслить рационально. Поэтому спорить оказалось бесполезно.       Тем более что Доктор неожиданно поддержал подобное решение. Не полностью. Не официально. Но и не возражал слишком активно. — С медицинской точки зрения постельный режим действительно может быть полезен, — осторожно заметил он во время очередного осмотра. — Видишь, моя любовь? — немедленно оживился Пьеро. — Я не говорил про цепь, — уточнил спокойный голос Доктора. — Но полезно? — перечил Пьеро. — Полезно, — тяжело вздохнул Доктор, — Однако, чтобы обеспечить безопасность и комфорт нашей дорогой пациентки, необходимо удлинить цепь, чтобы она могла свободно передвигаться по шатру.       Разумеется, девушка была возмущена и не до конца смирилась с очередным своим пленом. Она спорила. Уговаривала. Пыталась доказать, что прекрасно способна заботиться о себе самостоятельно. Но каждый раз наталкивалась на один и тот же взгляд, испуганный, упрямый, почти отчаявшийся. Пьеро боялся по-настоящему, и чем сильнее становился этот страх, тем труднее было сердиться на него.       Она вновь стала его пленницей внутри шатра.