Глава 8. Напарники

      — Я не понимаю... — вырвалось из горла вместе с тяжёлым выдохом. Вместе со сдавившей грудь тупой болью.       Она уже стала почти невыносимой. С утра Андерс был уверен, что ему полегчало. Теперь, после целого дня на ногах, он с трудом дышал. Цеплялся за столешницу при каждом выдохе, сжимал её, пока пальцы не белели, пока воздух полностью не выходил из лёгких. Андерс и представить не мог, что однажды ему придётся так внимательно контролировать дыхание.       На столе перед ним лежали листы, исписанные кривым, будто бы нервным почерком. Чистосердечное Риза. «Да, это я в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения убил Майкла Вейла в результате возникшего между нами конфликта», растянутое на три страницы формата А4. Андерс прочитал этот текст несколько раз, но уложить его в голове никак не мог.       — Да что тут понимать? — выплюнул Георг. — Понял, что сроки поджимают. Что лучше начать сотрудничать со следствием до первого заседания в суде.       Субботним вечером в отделе не было никого. Во всём участке вряд ли нашлось бы больше десятка человек: только дежурные да закоренелые трудоголики. Было очень непривычно видеть вечно полный людей и шумный открытый офис пустым. Стоял полумрак, за окном постепенно сгущались тучи и опускались сумерки, и тишина в огромном помещении убойного оглушительно звенела.       Андерс поёжился, прежде чем сказать:       — Возможно, и так, но... — Георг бросил на него усталый взгляд. Андерса это не остановило: — У меня накопилось много информации, которая не вписывается в версию с Ризом.       — Веллер, вот скажи мне, зачем тебе это? — Георг приблизился к нему, заглядывая в лицо так, словно ему действительно было интересно, какими мотивами руководствуется Андерс. — Я ещё мог понять тебя, когда у нас не было признания Риза, но теперь... Что тебе надо теперь, а?       — Он мог признаться, потому что понял, что шансов оправдаться у него в данной ситуации действительно нет и проще просто взять на себя чужую вину, чтобы получить меньший срок.       — Благородный, да?       — Что?..       — Ты, — Георг кивнул в его сторону. — Дохрена благородный, да? Хочешь, чтобы каждый подонок оказался за решёткой? Спать спокойно не можешь без этого?       Наверное, он мог бы дать более развёрнутый ответ. Сказать, что работа в убойном была его мечтой лет с пятнадцати, что он когда-то насмотрелся и начитался столько детективов, что до сих пор не может поверить в серую реальность, в которой оказался сам. Что ему очень хочется, чтобы очередное убийство наконец-то оказалось не пьяной дракой, не разборкой в наркоманской среде и не чёртовой автокатастрофой.       Но действие обезболивающего стремительно подходило к концу, и Андерс понимал, что его абсолютно пустой желудок просто не выдержит очередную дозу напроксена. Поэтому пришлось ограничиться:       — Не хочу, чтобы страдали невиновные, — и взглядом исподлобья. Силы надо было экономить. — Ты можешь просто выслушать меня? И если тебе покажется всё это бредом, то я больше не буду к тебе лезть.       И Андерс рассказал. Про череду смертей в Уайт Стар Транзит. Про то, что Вейла уволили из компании через четыре месяца после выхода журналистского расследования. Про...       — Риз написал, что их ссора происходила на повышенных тонах. В реальности, скорее всего, так и было бы, но это не подтверждается словами соседей.       — Я спрашивал его об этом, Веллер, — Георг скрестил руки на груди. — Он сказал, что соседи могли просто не обратить внимание на шум...       Рассказал про дело Хардинга, хоть и сомневался, что оно имеет какое-то отношение к Вейлу. Прочитал все свои заметки из блокнота. Рассказал про визит Маурера к Вейлу накануне его смерти.       И выдохнул. Перед глазами едва не плыло от усталости. От голода, таблеток и выпитого алкоголя начинало мутить. Паршиво. И с каждой минутой становилось всё паршивее.       Усилием воли Андерс заставил себя переключить внимание на Георга. За окном стремительно темнело, помещение погружалось в сумрак, и резкие черты лица напарника становились ещё острее. Тёмно-карие глаза Георга так и вовсе казались сейчас двумя чёрными провалами. Андерс силился прочитать в них какую-нибудь эмоцию, найти отклик, понять, вызвал ли его рассказ реакцию, но не мог. А Георг, сидевший от него по другую сторону стола, всё молчал.       — Ну, так что? — не выдержал Андерс, когда тишина сделалась невыносимой, а чужое лицо почти полностью потерялось во мраке.       — Да дай же подумать, — огрызнулся Георг, одновременно зажигая настольную лампу. — Порадуйся пока, что я не послал тебя сразу же.       — Очень мило с твоей стороны, — огрызнулся Андерс. Усталось, боль и подступающая тошнота давили на него слишком сильно. Какие уж там позитивный настрой и продуктивное взаимодействие... — Но я не очень хочу сидеть здесь до ночи.       — Так вали домой.       — Ты серьёзно?       — Абсолютно, — буднично отозвался Георг. — Или ты думал, что вывалишь на меня столько всего, и я тут же встану на твою сторону?       «Мудила бесчувственный», — подумал Андерс, стиснув зубы. Но озвучивать это вслух не стал. Прямо сейчас он не мог ручаться за адекватность своих суждений.       Хотел бы он резко подняться, посмотреть на Георга со смесью злости и раздражения и уйти. Вышло лишь до скрежета сжать челюсти и подняться со стула, тщательно контролируя каждое своё движение. Сил на убийственный взгляд для Георга просто не осталось. К сожалению. Но спасибо на том, что сквозь стиснутые зубы прорвалось только едва слышное шипение, а не стон.       Когда Андерс вернулся домой, Крис уже спал. Лежал ровно посередине кровати, раскинув руки, так что невозможно было бы устроиться рядом, не потревожив его.       За окном стояла кромешная темень, но света из прихожей хватало, чтобы разглядеть лицо Криса. Сейчас оно было спокойным и до того расслабленным, что казалось гораздо мягче обычного. Днём оно всегда было напряжено: хватало одного незаметного движения, чтобы меж бровей тут же залегла складка, а губы искривились в усмешке, доброй, презрительной, злорадной или обиженной. Андерс много раз говорил Крису, что он будто сошёл с портретов девятнадцатого века. Тот же холодный взгляд, та же мраморная бледность кожи, те же тонкие, выразительные черты. Андерс засматривался на него едва ли не с первой встречи и продолжал до сих пор, даже если они были в ссоре.       Но сейчас, глядя на этот безупречный профиль, Андерс внезапно поймал себя на глухом равнодушии. Идеальные черты, которые еще вчера казались произведением искусства, теперь выглядели не более чем правильными, бездушно красивыми линиями. Это была не злость, не обида — внезапная, необъяснимая пустота, от осознания которой внутри, казалось, даже не ёкнуло. Ему впервые за всё время, что они провели бок о бок, не захотелось ни коснуться этой бледной кожи, ни подойти ближе, ни провести кончиком пальца по идеальным губам. Андерс отвёл взгляд в сторону, уставился в окно, и ночная тишина поглотила оставшиеся эмоции. Глаза снова зацепились за силуэт Криса: тот сменил положение и теперь лежал на боку, повернувшись к нему спиной.       Скинуть бы его с этой кровати да улечься на неё самому. Едва ли узкий диван в кухне позволит удобно устроиться, не тревожа синяки.       Теперешний их вид достиг максимальной уродливости. Это Андерс по достоинству оценил, пока переодевался перед зеркалом в ванной. Удар у Кесслера был хорошим: к нынешнему моменту кровоподтёки стали почти чёрными по центру и тёмно-фиолетовыми — по краям. Глядя на них, ужаса Андерс не испытывал. По сравнению с трупом, пролежавшим несколько дней при комнатной температуре, или телом наркомана, умершего от передозировки, но начавшего гноиться и разлагаться ещё при жизни, они были не таким уж страшным зрелищем. Отвращение, да, отвращение Андерс чувствовал ещё как, поэтому поскорее натянул футболку.       К тому же, ему не впервой было видеть себя избитым. Эта мысль отдавала толикой злорадства. Словно какой-то внутренний голос, гадко посмеиваясь, пытался уколоть побольнее, заставить вспомнить о том, что Андерс предпочитал не воскрешать в памяти.       Тогда было больнее. По сравнению с братцем Томом и компашкой Брауна Кесслер казался почти джентльменом: лицо не трогал, ногами не бил и в целом, ну, контролировал себя. Там, в подсобке, Андерс хотя бы не боялся, что его убьют или покалечат. В глазах Кесслера он видел один лишь холод. И это было гораздо лучше кипящей ненависти.       «Хит-парад тех, кто меня избивал. Вау, как здорово», — устало подумал Андерс, уже не пытаясь заглушить воспоминания. Он был слишком вымотан, чтобы вообще начинать эту битву с самим собой и своим прошлым.       Надо было понять, что мудак вроде Брауна, от которого шарахалась добрая половина однокурсников Андерса, не ограничится одними оскорблениями в адрес «гомика, который решил, что может служить в полиции».       Надо было ещё после того случая остаться у Криса с концами, а не возвращаться домой и врать, что это тренировочный спарринг в университете пошёл не по плану.       Надо было догадаться, что семья всё равно рано или поздно узнает, что встречается он не с Кристиной.       Надо было тогда собрать вещи и уйти из дома сразу после ссоры с родителями, а не дожидаться, когда Том вернётся с работы и отец с порога сообщит ему, что...       — Он чёртов извращенец, Томас! Этот отброс прыгает в койки к мужикам. Вырастили педераста, который пудрит нам мозги. Кристина, это ж надо было... Кристина, чёрт возьми!       А Кесслер... В случае с ним Андерс злился разве что на себя. За то, что не дал отпор.       Прекрасные мысли на ночь глядя. А впрочем... Пусть будут и они. Брауна в жизни Андерса больше не было, разорванные связи с родственниками уже не вызывали ничего, кроме облегчения. Воспоминания, конечно, были более чем неприятные, но скоро сойдут и они. Всяко лучше, чем пытаться уснуть с пустой головой, чувствуя одну лишь тупую пульсацию возле рёбер.       Только бы к утру стало чуть легче...       Дожить бы ещё до этого утра.       На этой мысли Андерс поймал себя спустя долгие полчаса. Несмотря на ужасную усталость, сна не было ни в одном глазу. Лежать приходилось на спине, причём неподвижно, так что Андерсу только и оставалось что смотреть в потолок, чувствуя, как тело постепенно затекает в непривычной позе. Как покойник в гробу, ей-богу.       Звонок телефона вывел его из этого состояния за долю секунды. Андерс вздрогнул от неожиданности, застонал сквозь зубы и замер. Взгляд упал на загоревшийся экран.       С чего бы Георгу звонить ему в одиннадцать ночи?

***

      «Чёрт бы тебя побрал, Веллер. Чёрт бы тебя побрал. Чёрт бы всех вас побрал», — настойчиво звучало в голове всю дорогу до дома.       Веллер бесил. Бесил с самого первого своего дня в отделе, хоть и приходилось признаваться себе, что граничащее с ненавистью раздражение осталось в прошлом. Веллер был до чёртиков прилипчивым, вечно лаялся со своим, прости господи, парнем и лез в каждый угол. Даже сейчас, едва стоя на ногах, умудрялся излучать слишком много энергии.       Если он думал, что сможет скрыть своё позеленевшее лицо и скованные движения, то глубоко ошибался. И Кесслер тоже ошибался, если думал, что никто во всём отделе не сложит два и два.       Георг выругался ещё несколько раз, поднимаясь на свой этаж. Сначала Риз с, мать его, долгожданным признанием, потом Веллер с очередными бреднями, а теперь вот рука опять разнылась. Пришлось даже остановиться на очередном пролёте, вцепиться в перила здоровой левой и стиснуть зубы, пока не стихнет тупая боль в правом плече. Старое пулевое частенько давало о себе знать во время дождливых дней и после физических нагрузок. И если второе более-менее успешно удавалось исключить из своей жизни, то с погодой Георг совладать был не в состоянии.       Стелс, наверное, тоже будет теперь мучиться. У него было слишком серьёзное ранение, чтобы пройти без последствий. Надо будет спросить у него при случае.       Об этом Георг думал, пока поворачивал в замке ключ. Затем все мысли выветрились вместе с раздавшимся радостным:       — Папа!       Харви первый выбежал ему навстречу, и Георг только и успел, что подхватить его на руки раньше, чем закрыть входную дверь. И ни словом, ни взглядом не выдать, что ноющее плечо такой нагрузки совсем не оценило.       — Ты долго, — сообщил Харви, нахмурившись, и Георг смог лишь виновато улыбнуться в ответ.       Ирэн явно не понравится, что он оставил детей одних и ушёл на работу. Ему и самому не нравилось, что из-за этого алкаша Риза пришлось пожертвовать как минимум половиной субботнего дня — одного из двух выходных, когда Сэнди и Харви находились у него. Но пытаться скрыть это от Ирэн было бы бессмысленно: Харви всего пять лет, и он ещё просто не умел хранить секреты, тем более от своей же матери.       — Зачем тебя вызывали? — спросила Сэнди, и Георг, прижимающий к себе сына, спиной почувствовал её взгляд.       — Наш подозреваемый решил признаться, — ответил Георг. Потрепал Харви по русым, в Ирэн, волосам и выпустил из объятий.       — А почему? — дочь, заложив руки за спину, продолжала смотреть на него. Глаза у неё были тёмно-карие, а волосы — смоляно-чёрные. Копия отца.       Георг пожал плечами, раздумывая, что стоит сказать. Реальность была слишком сложной и противоречивой, чтобы пытаться объяснить её девятилетнему ребёнку.       — Совесть замучила, — произнёс он, лишь теперь снимая и вешая куртку. — Очень сильно замучила.       Настолько сильно, что Ризу позарез приспичило дать показания прямо сейчас, не дожидаясь финального допроса в понедельник.       — Вы ужинали? — спросил Георг, чтобы перевести тему.       Сэнди кивнула:       — Да, ты ведь сказал не ждать тебя.       — Правильно. Тогда мы можем попить чай, — и он увлёк их за собой на кухню.       Георгу нравилось вот так, с Сэнди и Харви за одним столом, слушать восторженные рассказы сына о том, как он на прошлой неделе ходил на день рождения к своему другу из подготовительного класса, и расспрашивать дочь о том, как у неё дела в школе. И если бы он мог проводить так каждый вечер, а не одни лишь выходные и половину пятницы, то был бы, наверное, абсолютно счастлив.       Стоило почаще вспоминать, что он сам всё разрушил.       Но попозже. Не когда две пары детских глаз заворожённо наблюдают за тем, как он чистит для них апельсин. Пока можно было позволить себе почувствовать себя счастливым.       — А ты? — Харви смешно округлил глаза, когда Георг разделил апельсин на две половинки и отдал им с сестрой.       — Мне такое нельзя, — мягко рассмеялся Георг. — Обсыпет потом, и чесаться буду.       — Но тебе разве не хочется? — спросила Сэнди.       — Может, иногда. Но я ведь знаю, что у меня аллергия и что... Последствия точно не стоят пары минут удовольствия, — Георг улыбнулся, но внутри вдруг заворочалось что-то беспокойное. Он не подал вида при детях, сохранив на лице расслабленно-ленивое выражение, но в голове уже начал перебирать все недавние события, пытаясь понять, что за воспоминание вспыхнуло в нём секунду назад.       Ну не могли в нём так откликнуться картинки из далёкого детства, когда он объедался этих апельсинов так, что живого места на теле потом не было. Нет, те времена давно прошли и вызывали теперь разве что улыбку, а не смутное ощущение тревоги. Значит, дело не в чёртовых апельсинах, а в чём-то другом — в какой-то ассоциации, которую вызвал невинный разговор с детьми.       Это точно было связано с Веллером. Как обычно. Ни одна проблема не возникала без его участия...       — Пап, а что сделал тот человек, которого совесть замучила?       — А? — Георг резко поднял голову, возвращаясь в текущий момент. Сэнди смотрела на него с прямо-таки горящими от любопытства глазами, Харви, в общем-то, не отставал от сестры.       — Ну, к которому ты ездил сегодня.       «Это Картер Риз, и сегодня он признался, что поссорился со своим собутыльником, всадил нож ему в шею, а потом уснул как ни в чём ни бывало», — ответил бы Георг кому угодно другому, но сейчас замялся, подбирая слова.       — Он... украл много денег у своего... друга.       Георг почти всегда отвечал именно так, если кто-то из детей задавал конкретный вопрос о его работе (хотя в убойный он перевёлся незадолго после рождения Сэнди и кражи с тех пор не расследовал). Ему вовсе не хотелось, чтобы она, а тем более Харви, с малых лет знали, что их отец порой видит трупы чаще, чем собственных детей.       — И теперь его посадят в тюрьму?       — Конечно. Всех, кто нарушает закон, обязательно посадят, — очередная ложь.       — А зачем они нарушают закон, если знают, что ты их поймаешь? — вот это был вопрос, на который Георг мог ответить абсолютно честно, глядя в глаза дочери:       — Я не знаю.       И снова что-то внутри откликнулось. Веллер, мать его, умудрялся лишать покоя даже сейчас, залезать в голову в священное время, которое Георг поклялся себе никогда не думать о работе.       Зачем нарушать закон, зная о последствиях? Кажется, именно этот вопрос вызвал у него реакцию. А до этого были чёртовы апельсины, которые он есть никогда не будет, потому что осознаёт все риски.       Подумать о последствиях, прежде чем что-то делать. Как всё-таки было бы проще, если бы этому правилу следовал каждый.       Подождите-ка...       Он плохо помнил, как затем разговаривал с детьми, как желал им спокойной ночи и как убирал со стола посуду. Сэнди наверняка заметила, что отец остаток вечера находился не с ними, а где-то внутри себя: наблюдательности ей было не занимать. И позже Георг испытал к ней щемящее чувство благодарности. За то, что не стала отвлекать его от мыслей, мелькавших в голове со скоростью света, и за то, что без лишних вопросов уложила Харви и уснула рядом с ним.       — Чёрт тебя дери, Веллер, — пробормотал Георг, оставшись в одиночестве на кухне, но привычного раздражения не испытал. Слишком он был ошеломлён, чтобы злиться на напарника.       Настенные часы показывали одиннадцать ночи. Веллер наверняка не спит в такое время. Может, с парнем своим... Фу, нет. Но даже если так, пусть отвлечётся. Сам ведь просил подумать насчёт Вейла.       Веллер взял трубку после первого же гудка, словно ждал звонка, однако голос у него был удивлённый:       — Георг?..       — Именно он, — откликнулся Георг одновременно с нетерпением и раздражением. — Я ведь правильно помню, что в кабинете Хардинга нашли два бокала?       — Да.       — И один был с бренди, и на нём нашли отпечатки Хардинга, а второй — с водой?       — Да.       — И ты не задумывался, почему так?       — К чему ты клонишь? — Веллер явно не врубался, в чём дело. — Из одного стакана пил Хардинг, а из второго — убийца. На одном есть отпечатки, а со второго их стёрли. В...       — Почему убийца не пил бренди? — Георг всё сильнее ощущал закипающий в крови адреналин.       — Хотел остаться трезвым?       — Ну-ну, он же не напиваться пришёл, и Хардинг тоже явно не собирался напиваться: обычному человеку ничего не стоит выпить бокал-другой за компанию. Это ведь своего рода культура. Даже исследования были насчёт того, что алкоголь в разумных дозах положительно влияет на исход переговоров. — Георг замолчал на пару секунд, давая Веллеру переварить информацию. — Так почему убийца отказался пить, если его изначальной целью, как мы предполагаем, было о чём-то с Хардингом договориться, а не грохнуть его?       На линии повисло молчание. Георгу даже показалось, что он услышал напряжённое дыхание Веллера на том конце.       — Я не понимаю... — сдался Веллер спустя, наверное, минуту.       — Возможно, я совсем рехнулся, прямо как ты, но... Алкоголики не пьют. Алкоголики не пьют, если им нужен ясный рассудок, потому что понимают, что после первого бокала уже не смогут остановиться. И да, Веллер, рост Вейла был пять футов и семь с половиной дюймов.       — Что совпадает с примерным ростом убийцы Хардинга... — закончил за него напарник.       — Да.       — И Вейла убили только на следующий день после Хардинга, просто его тело сразу нашли.       — Да.       — Звучит очень бредово, — заключил Веллер с нервным смешком.       — Тоже да, — согласился Георг.       — Так ты теперь веришь в невиновность Риза?       — Нет.       — Но...       — Но признаю, что дело действительно может оказаться не таким простым, как казалось.       Веллера, кажется, такой ответ ничуть не устроил. Георг готов был поклясться, что напарник сейчас обиженно нахмурился (выражение лица у него в такие моменты было донельзя забавным).       — А как же визит Маурера к Вейлу незадолго до убийства?       — Это никак не опровергает показания Риза, — хмыкнул Георг.       — Да, но это значит, что Маурер врал нам, когда говорил, что не общался с Вейлом уже много лет.       — Скорее всего, просто не хотел, чтобы мы задавали ему кучу вопросов. То, что он приходил к Вейлу незадолго до убийства, ещё ничего не доказывает.       — Но даёт нам основания вызвать его на допрос.       Георг закатил глаза:       — И чего ты добьёшься? Он просто скажет тебе, что заходил проведать старого друга. И мы будем вынуждены эту версию принять, потому что алиби на день убийства у него точно есть.       — Мне надо с ним поговорить.       — Ты уже поговорил один раз. На допрос он к тебе не придёт, это я гарантирую. Или придёт с толпой адвокатов.       — Предлагаешь вылавливать его на улице?       — Даже не думай в этом направлении! — Георг едва не подскочил на стуле. — В первый раз Ланделл спустил твою выходку с рук, но во второй ты как минимум нарвёшься на выговор. А то и на отстранение.       — Но это наша единственная ниточка, понимаешь? — тон у Веллера стал прямо-таки умоляющим. — Нам нужно поговорить либо с Маурером, либо с кем-то, кто работал в Уайт Стар Транзит в девяностых.       — Либо с тем журналистом, который выпустил расследование.       — Он умер три года назад от сердечного приступа.       — Вот это плохо, — констатировал Георг. Постучал пальцами по столу, задумчиво наблюдая за движениями собственной руки. — Тогда давай начнём с сотрудников, а насчёт Маурера ещё подумаем.       — Хорошо.       — Но это может подождать до понедельника, — сказал Георг, напустив в голос жёсткости. Чтобы до Веллера точно дошло. — Если ты так уж не можешь сидеть на месте, поищи подходящих кандидатов из компании, но не смей ехать куда-то в одиночку.       Веллер что-то проворчал, а затем завершил вызов. Оставалось молиться, чтобы хоть одна в этом мире просьба или угроза заставила его одно чёртово воскресенье посидеть спокойно дома.