Часть 3. Маскарад

Кристина проснулась медленно, словно всплывая из глубокой чёрной воды. Первое, что она почувствовала, — тепло. Оно окутывало её, непривычное и успокаивающее после холода подземного озера. Она открыла глаза. Комната тонула в мягком оранжевом полумраке. У противоположной стены, облицованной тёмным камнем, горел камин — настоящий, с потрескивающими поленьями и живым пламенем. Его отсветы танцевали на бархатных портьерах, на резном туалетном столике с серебряным зеркалом, на тяжёлом балдахине над её головой. Кристина лежала в постели, укрытая алым шёлковым покрывалом, и её голова покоилась на пуховой подушке, пахнувшей лавандой. Она не сразу вспомнила, где находится. Но когда память вернулась — гроб, чёрная роза, признание Эрика, её собственный обморок, — Кристина резко села. И только тогда заметила его. В углу спальни, в глубоком кресле с высокой резной спинкой, спал Эрик. Вернее, она подумала, что спит: он сидел неподвижно, откинув голову, и его лицо в маске было обращено к потолку. Жёлтые глаза были закрыты. Длинные пальцы, лежавшие на подлокотниках, не шевелились. В неверном свете камина он казался не живым существом, а изваянием — прекрасным и жутким, как надгробная статуя. Кристина замерла, боясь дышать. Она не знала, как себя вести. Вчера она угрожала ему кинжалом. Вчера она плакала и кричала. Вчера он сказал, что любит её. А потом отнёс в постель и, кажется, пел колыбельную. Что говорят вампиру наутро после того, как узнают его тайну? Она не успела ничего придумать — жёлтые глаза открылись. Мгновенно, без сонной поволоки, словно он и не спал вовсе. Эрик повернул голову и посмотрел на неё. В его взгляде читались настороженность и странная, почти детская надежда. — Ты проснулась, — сказал он тихо. Голос его звучал хрипловато, — Как ты себя чувствуешь? — Я... — Кристина запнулась. — Я не знаю. Он медленно поднялся. Каждое его движение было плавным и осторожным, словно он приближался к дикому зверьку, который в любой момент может убежать. Когда он пересёк комнату и опустился на колени у края кровати, Кристина инстинктивно прижалась спиной к изголовью. Но он не пытался коснуться её. Просто смотрел снизу вверх, и в этом взгляде не было угрозы. Только тревога. — Ты, должно быть, голодна, — произнёс он. — Тебе нужно позавтракать. — Я не голодна, — ответила она, хотя живот предательски сжался. — Кристина, — его голос стал на долю тона ниже, твёрже. — Ты вчера потеряла сознание. У тебя был трудный день. Тебе нужно поесть. Это не просьба. — Вы мне не отец, чтобы приказывать, — вспыхнула она. — Нет, — согласился он спокойно. — Я не твой отец. Но я твой учитель и твой... — он осёкся, не подобрав слова. — И я не позволю тебе морить себя голодом в моём доме. Вставай. Ванная комната — за той дверью. Там есть всё необходимое. Я буду ждать тебя на кухне. Он поднялся с колен и вышел прежде, чем она успела возразить. Кристина несколько минут сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь. Гнев боролся в ней с растерянностью. С одной стороны, ей хотелось возмутиться его властному тону. С другой — в его жёсткости было что-то странно успокаивающее. Она слишком устала, чтобы спорить. И потом — он был прав. Есть действительно хотелось. Она встала и отправилась в ванную. Та оказалась неожиданно роскошной: мраморная ванна на львиных лапах, серебряные краны с горячей водой (нагретой, как она позже узнала, подземными источниками), стопка мягких полотенец и даже хрустальный флакон с розовым маслом. Кристина умылась, привела в порядок волосы и платье — оно, к счастью, не слишком пострадало — и вышла в коридор, следуя на запах еды. Кухня поразила её ещё больше, чем ванная. Она ожидала увидеть мрачную каменную нору с парой полок. Вместо этого перед ней предстала просторная комната с высоким сводчатым потолком, где горели сразу три канделябра. А посреди комнаты стоял длинный дубовый стол, уставленный всевозможной едой. Свежий хлеб. Масло в серебряной маслёнке. Сыр нескольких сортов. Виноград, яблоки и груши. Маленькие пирожные с кремом. Фарфоровый чайник, от которого поднимался пар. Варёные яйца. Ломтики холодной говядины. И даже вазочка с мёдом. — Откуда... — начала Кристина. — Я не ем человеческую пищу, — ответил Эрик, стоявший у стола с чашкой в руке. В чашке плескалась тёмно-красная жидкость. Кристина постаралась не думать о том, что это. — Но я не хочу, чтобы ты голодала. Я договорился с одним торговцем. Он доставляет продукты к дальнему входу и оставляет там. За щедрую плату. — То есть вы выходите наружу? — Иногда. По ночам. — Он отодвинул для неё стул. — Садись. Она села. Эрик опустился напротив, поставил чашку рядом и сложил пальцы домиком. Кристина налила себе чаю, взяла кусочек хлеба с маслом. Первый укус дался с трудом — слишком напряжены были нервы, — но затем голод взял своё, и она принялась за еду. Они ели в молчании. Тишина была густой, но не враждебной. Эрик не сводил с неё глаз, но его взгляд был скорее задумчивым, чем пугающим. Когда тарелка опустела, он наконец заговорил. — Ты помнишь, Кристина, как однажды сказала, что хочешь побывать на маскараде? Она подняла глаза. — Я говорила это, кажется, во время урока. — Да. Я запомнил. — Он поднялся и взял с соседнего стула нечто завёрнутое в чёрный шёлк. — Я приготовил для тебя кое-что. Она развернула ткань — и ахнула. Платье было готическим, из чёрного бархата, с узким корсажем и пышной юбкой, расшитой серебряными нитями. В складках ткани мерцали крошечные гранаты, похожие на капли застывшей крови. К платью прилагалась маска — кружевная, чёрная, изящная, как паутина. А рядом лежала вторая маска, мужская, из гладкого чёрного шёлка. — Сегодня, — сказал Эрик, — в полночь, под Парижем состоится ежегодный вампирский маскарад. Собираются все — от новообращённых до деревних вампиров. Танцы, музыка, вино... особого сорта. Я не был там уже полвека. Но сегодня я хочу пойти. С тобой. Кристина смотрела на платье, и сердце её колотилось. Страх и восторг снова боролись в её груди. — А если я откажусь? — тихо спросила она. Эрик помолчал. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались. — Твой друг, виконт де Шаньи, — произнёс он ровным голосом, — вчера признавался тебе в любви. Я великодушно простил ему это. Твой отец охотится на таких, как я. К этому я тоже стараюсь относиться с пониманием. Я не хочу причинять им вред, Кристина. Но если ты решишь, что наша связь — ошибка, и не придёшь ко мне... — Он не договорил, но в его золотых глазах мелькнула сталь. — Я не угрожаю тебе. Я предупреждаю. Угроза была завуалированной, но оттого не менее ясной. Кристина побледнела. — Вы не сделаете этого. — Я очень надеюсь, что не сделаю, — ответил он мягко. — Это зависит только от тебя. Повисла пауза. Кристина смотрела на платье, на маску, на свои дрожащие руки. А затем — подняла голову. — Хорошо, — сказала она. — Я пойду. Эрик выдохнул. Она даже не заметила, что он всё это время не дышал. — Но я должна написать отцу, — добавила она. — Чтобы он не волновался. — Разумеется. Он принёс бумагу и перо. Кристина быстро набросала записку — о том, что хочет навестить подругу детства, мадам Леру, и остаться у неё на ночь, а завтра непременно вернётся. Эрик взял письмо и исчез за дверью — должно быть, понёс наверх, в гримерную, чтобы отец нашёл его, когда придёт проведать дочь. Оставшись одна, Кристина глубоко вздохнула и принялась исследовать комнату. Спальня Эрика была странной смесью склепа и будуара. Гроб, который так напугал её вчера, стоял у дальней стены, но теперь она заметила, что его крышка изнутри обита мягким бархатом, а рядом на столике лежала стопка книг — заложенных, с пометками на полях. У камина висела скрипка. На полке теснились фолианты на латыни, греческом и каких-то вовсе незнакомых языках. На бюро лежали нотные листы, исписанные стремительным, изысканным почерком. Музыка. Повсюду была музыка. — Ты изучаешь моё логово? Она вздрогнула и обернулась. Эрик стоял в дверях. — Просто... смотрю, — ответила она. — Вы вернулись быстро. — Записка доставлена. — Он скользнул взглядом по её лицу. — Ты готова? — Дайте мне несколько минут. Он кивнул и вышел. Кристина быстро переоделась за ширмой. Платье село идеально, словно было сшито на неё. Кружевная маска скрыла верхнюю половину лица, оставив открытыми лишь губы и подбородок. Когда она вышла, Эрик уже ждал её в своей маске, облачённый в безупречный чёрный фрак с серебряной вышивкой. — Ты ослепительна, — сказал он тихо. — А вы похожи на дьявола, — ответила она, и в её голосе прозвучала неожиданная нотка веселья. — Я и есть дьявол, — улыбнулся он уголком губ. — По крайней мере, так говорят. Они шли потайными ходами — теми, о которых не знал даже Надир. Узкие лестницы, туннели, где приходилось пригибаться, маленькие двери, скрытые за гобеленами. Наконец они вышли в огромный зал, и Кристина замерла на пороге. Это был настоящий бальный зал, устроенный в пещере. Сталактиты свисали с потолка, переливаясь в свете тысяч чёрных свечей. Пол был отполирован до блеска. Оркестр из трёх вампиров играл на скрипке, виолончели и клавесине что-то медленное и тягучее, и под эту музыку по залу кружились пары — десятки, нет, сотни пар. Все в масках. Все в чёрном, алом, серебряном. Бледные лица, сверкающие глаза, улыбки, в которых читалась тысячелетняя усталость. Это было жутко и прекрасно. — Не отходи от меня ни на шаг, — шепнул Эрик ей на ухо, и его холодная рука легла на её талию. — Здесь есть те, кто не признаёт человеческих гостей. — Тогда зачем вы меня привели? — Потому что ты хотела. И потому что я хочу, чтобы ты увидела: мы — не только чудовища. Они закружились в вальсе. Эрик вёл безупречно, и Кристина чувствовала себя странно — не жертвой, а королевой этого ночного бала. Холод его пальцев больше не пугал её. Она видела, как почтительно расступаются перед ними другие вампиры. Эрик был старейшим, древним, одним из сильнейших в клане и одно его присутствие заставляло даже самых дерзких опускать глаза. Но не всех. — Эрик! — раздался скрипучий голос. — Какая неожиданность! Ты снова среди нас, и с таким... аппетитным аккомпанементом! К ним приблизились двое. Первый был высок и тощ, с лицом, напоминавшим обтянутый кожей череп. Второй — пониже, сгорбленный, с крючковатым носом и белыми, как у статуи, глазами. Оба носили маски, но их древность сквозила в каждой черте. — Месье Лефевр, месье Корбен, — процедил Эрик. — Рад видеть, что вы ещё не рассыпались в прах. — И тебе доброго вечера, — осклабился Лефевр, разглядывая Кристину. — А кто эта прелестница? Пахнет... человеком. Неужели ты привёл смертную на наш бал? — Она под моей защитой, — голос Эрика стал ледяным. — Защитой? — Корбен причмокнул губами. — Ах да, ты всегда был сентиментален. Но ты ведь помнишь, что после танцев у нас запланирована... оргия? — Он многозначительно облизнулся. — Смертная там будет гвоздём программы. Кристина почувствовала, как пальцы Эрика на её талии сжались. — Если хоть один из вас приблизится к ней, — произнёс он тихо, почти ласково, — я сделаю с вами то, что делал с зазнавшимися слугами королевы клана. Лефевр и Корбен переглянулись. Их улыбки померкли. — Ты не изменился, Призрак, — пробормотал Лефевр. — Всё такой же дикарь. — Именно. А теперь — прочь. Они отступили, растворившись в толпе, но Кристина заметила, какими взглядами они её провожали. Эрик, не дожидаясь конца танца, взял её за руку и быстро увлёк к выходу. Обратный путь прошёл в молчании. Только когда за ними закрылась дверь подземного дома, Кристина обернулась к нему. — Что они имели в виду? Оргия? Эрик опустился в кресло, потирая виски руками. — Вампиры развлекаются как могут, Кристина. За века удовольствия притупляются. Нужны всё более... острые ощущения. Кровь, плоть, чужая боль. Я не участвую в этом. Я предпочитаю музыку. — Но вы не можете запретить им? — Не могу. Я — старейший, но не король. Каждый волен делать со своей вечностью что хочет. Прости. Я не должен был тебя приводить. Это было глупо. Я просто хотел... — он осёкся. Кристина подошла ближе. Страх, который она испытывала весь вечер, странным образом сменился жалостью. — Мне понравилось, — сказала она тихо. Он поднял голову. — Что? — Бал. Танец. Платье. Всё это. Мне было страшно, но мне понравилось. — Она присела на подлокотник его кресла. — Вы не должны винить себя за то, что показали мне свой мир. Я сама хотела его увидеть. Эрик смотрел на неё так, словно она только что произнесла магическое заклинание. — Ты... ты правда так думаешь? — Да. Он долго молчал, потом тихо спросил: — Ты придёшь завтра? Кристина вспомнила угрозу. Вспомнила его слова об отце и Рауле. Холодок пробежал по спине. — Да, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я приду. — Хорошо, — выдохнул он. — Я провожу тебя наверх. У выхода, перед тем как открыть потайную дверь, ведущую в гримерную, Эрик взял её руку и поднёс к губам. Кристина, неверно расценив его действия, попыталась освободиться, но Эрик сильнее сжал её руку. Его поцелуй был лёгким, как прикосновение крыла бабочки, но холод его губ она почувствовала кожей. — Доброй ночи, Кристина. — Доброй ночи, Эрик, — испуганно выдохнула она. Она шагнула в гримерную, и дверь за ней бесшумно закрылась. Два дня спустя Кристина сидела за столом в квартире отца. Густав разливал суп, Рауль резал хлеб, и сцена выглядела почти идиллической — если бы не напряжение, висевшее в воздухе. — В Опере завёлся вампир, — сказал Густав, не поднимая глаз от тарелки. — Я уверен в этом. Машинист Бюке исчез при странных обстоятельствах. А в пятой ложе нашли следы... пребывания. Рауль подался вперёд. — Я слышал об этом. Говорят, что кто-то из артистов уже сталкивался с... необъяснимым. — Он бросил быстрый взгляд на Кристину. — Я прошу тебя быть осторожнее, дочь, — продолжил Густав. — Не ходи одна по театру после репетиций. Особенно в подвалы. — Хорошо, отец. Густав помолчал, помешивая суп. Потом поднял на неё глаза — и его взгляд был тяжёлым, испытующим. — Кристина, — медленно произнёс он, — ты не хочешь мне что-нибудь рассказать? Сердце ёкнуло. Она знала этот тон. Таким тоном он допрашивал подозреваемых в сговоре с нечистью. — О чём, отец? — О твоём дебюте. О твоём... учителе. Ты поёшь так, как не пела никогда раньше. Кто-то научил тебя. Кто-то... или что-то. За столом повисла тишина. Рауль замер, не донеся ложку до рта. Кристина встретила взгляд отца и ответила ровно: — Мне нечего рассказывать, отец. Просто я много занималась. Густав смотрел на неё ещё долгую минуту. Затем медленно кивнул и вернулся к супу. — Хорошо, — сказал он. — Я верю тебе. Но в его голосе не было веры. И Кристина знала: он не поверил. Он — охотник. И он что-то чует. Когда она легла спать в ту ночь, ей снова приснился гроб. Но на этот раз костяные руки не тянули её под землю — они держали её бережно, словно драгоценность, и голос над ухом пел колыбельную на незнакомом языке. И в этом голосе не было угрозы. Была любовь.