Часть 4. Болезнь Густава

Прошла неделя после вампирского маскарада. Кристина исправно приходила в подземелье каждый вечер — как и обещала. Отчасти из страха за отца и Рауля, отчасти потому, что сама не могла разорвать странную, болезненную связь, которая всё крепче опутывала её сердце. Эрик держался с ней подчёркнуто вежливо, почти церемонно. Он больше не угрожал. Он учил её петь, рассказывал о древней музыке, играл для неё на органе — и в эти часы Кристина почти забывала, что её учитель пьёт кровь и спит в гробу. Но наверху, в мире живых, сгущались тучи. В Опере начали пропадать люди. Сначала машинист Бюке — его нашли в Сене через три дня после исчезновения, и полиция списала всё на несчастный случай. Потом бесследно исчез осветитель, работавший в ночную смену. А затем хористка Мари, молодая девушка, которую Кристина знала лично, не явилась на репетицию, и никто не видел её уже четыре дня. Густав Даэ мрачнел с каждым часом. Он пропадал в подвалах Оперы с серебряным кинжалом и возвращался на рассвете — уставший, злой, с пустыми руками. Тварь, поселившаяся в театре, была хитра и не оставляла следов. — Это древний вампир, — сказал он однажды вечером, сидя за столом и протирая осиновый кол. — Молодые вампиры не умеют так заметать следы. Тот, кто прячется в этих стенах, прожил много веков и знает повадки охотников. Кристина, сидевшая напротив с чашкой остывшего чая, не подняла глаз. — Почему ты так уверен, что это вампир? Может быть, это просто... убийца? Человек? — Люди оставляют следы, — отрезал Густав. — Я видел это раньше. Тот, кто убил твою мать, действовал так же. Тишина. Тьма. И ни капли крови на полу. Ни зацепок. — Он поднял на дочь тяжёлый взгляд. — Кристина, ты хорошо себя чувствуешь? Ты бледна последние дни. И по ночам я слышу, как ты ходишь по комнате. — Я просто плохо сплю, отец. Сцена отнимает много сил. — Сцена? — он горько усмехнулся. — Или твой таинственный учитель? Кристина вздрогнула, но удержала лицо. — У меня нет тайного учителя. — У тебя есть секреты, дочь. Я охотник, я чую ложь. Но я не буду давить на тебя. Пока. — Он встал и направился к двери. — Запри за мной. Я иду в ночной дозор. Она заперла дверь и долго стояла, прижавшись лбом к холодному дереву. Ложь разъедала её изнутри. Отец искал вампира — а вампир каждую ночь касался её рук, целовал ей пальцы на прощание и обещал вечную любовь. И она... она уже не знала, кто она: дочь охотника или возлюбленная чудовища. Через три дня Густав Даэ слёг. Это случилось внезапно. Он вернулся под утро, промокший до нитки — в Париже вторую неделю шли дожди, — и Кристина услышала, как он тяжело дышит, поднимаясь по лестнице. Утром он не вышел к завтраку. Когда она заглянула в его комнату, то нашла отца в постели: лицо серое, на лбу испарина, дыхание свистящее, с бульканьем в груди. — Отец! — она бросилась к нему, схватила за руку. Кожа горела. — Ты весь горишь! — Пустяки, — прохрипел он, пытаясь приподняться. — Простуда. Пройдёт. Не прошло. К вечеру Густаву стало хуже. Он начал бредить — звал жену, говорил что-то о тенях, которые прячутся в углах, о жёлтых глазах, которые следят за ним из темноты. Вызванный врач развёл руками: двустороннее воспаление лёгких, случай тяжёлый. Рауль де Шаньи явился немедленно, едва услышав новость. Он сидел у постели больного, менял компрессы и бросал на Кристину взгляды, полные тревоги и чего-то ещё — подозрения, смешанного с ревностью. — Он заразился в подвалах, — сказал Рауль вполголоса. — Там сырость, плесень, крысы. Он выслеживал тварь и подорвал здоровье. Когда он поправится — если поправится, — я сам пойду туда и убью эту мразь. — Если он поправится, — эхом повторила Кристина, глядя на отца. На третий день Густав начал задыхаться. Врач сказал: если к утру не наступит перелом, его лёгкие откажут. Кристина не спала всю ночь. Она сидела у постели отца, держала его горячую руку и думала. Думала о том, что Густав Даэ — единственный родной человек на всём свете. Что он вырастил её один, после того как вампир убил её мать. Что он научил её всему: читать, петь, не бояться темноты. Что он любил её — сурово, скупо, но беззаветно. И ещё она думала о том, что есть только одно существо, способное помочь. Существо, которое знает очень много за свою долгую жизнь. На рассвете, когда Густав забылся тяжёлым сном, Кристина тихо выскользнула из дома и побежала в Оперу. Зеркало в гримерной открылось почти сразу, словно Эрик ждал её. Он вышел из зазеркалья в своём обычном чёрном фраке, с маской на лице, и сразу заметил её состояние: заплаканные глаза, дрожащие губы, сбитое дыхание. — Кристина? Что случилось? — Мой отец умирает, — выдохнула она. — Воспаление лёгких. Врачи ничего не могут. Если к утру не случится чудо... Она не договорила. Слёзы хлынули с новой силой. Эрик замер. Его жёлтые глаза сузились, и Кристина увидела, как в них мелькнуло что-то сложное — не просто тревога за неё, но и тяжёлое, древнее воспоминание. — Твой отец — охотник, — медленно произнёс он. — Он убил многих из моего рода. Он мечтает вонзить кол в моё сердце. Почему ты думаешь, что я должен помогать ему? — Потому что я прошу вас! — она шагнула ближе и схватила его за руку. — Я знаю, кто вы. Я знаю, что вы — вампир. Я знаю, что он — ваш враг. Но он — мой отец, Эрик! Единственный, кто у меня есть! Если вы... если вы хоть что-то ко мне чувствуете... Она замолчала, не в силах продолжать. Эрик долго смотрел на неё. В его глазах боролись тьма и свет. Наконец он вздохнул — странный, почти человеческий вздох. — Мне запрещено входить в дом охотника, — сказал он тихо. — А что если я приглашу вас? Тогда вы войдёте? — Кристина сжала его пальцы. — Войдите в дом Густава Даэ. Войдите, чтобы спасти его. Эрик закрыл глаза. Когда он их открыл, в них была решимость. — Ты понимаешь, что делаешь? Ты впускаешь вампира в дом своего отца. Добровольно. Осознанно. Ты впускаешь врага в своё логово, который может быть чертовски опасным. — Я понимаю. Я доверяю вам. — Тогда идём. В комнате больного пахло лекарствами и потом. Густав метался в жару, его дыхание было хриплым и неровным. Рауля не было — Кристина отослала его в аптеку за бесполезными пиявками, чтобы выиграть время. Эрик склонился над охотником, и его лицо, скрытое маской, стало сосредоточенным. — Тяжёлый случай, — пробормотал он. — Инфекция проникла глубоко. Человеческая медицина здесь бессильна. — Но вы можете помочь? Вместо ответа Эрик снял перчатки. Его длинные бледные пальцы засветились мягким, потусторонним светом. — Я могу очистить его кровь, — сказал он. — Это древняя магия исцеления, которой я овладел сразу как превратился в... чудовище. — А что вы попросите взамен? — тихо спросила Кристина. Эрик повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах была странная, почти болезненная нежность. — Взамен? Ничего. Ты уже дала мне больше, чем кто-либо за четыре тысячи лет. Ты пригласила меня в свой дом. Ты зовёшь меня по имени. Ты... доверилась мне. — Он отвернулся к больному. — Этого достаточно. А теперь отойди. Он провёл рукой над грудью Густава, и свечение усилилось. Кристина видела, как под кожей отца что-то задвигалось — тёмные сгустки, которые Эрик вытягивал наружу невидимой силой. Вампир шептал что-то на древнем языке, гортанном и певучем, и этот шёпот смешивался с хрипами больного. Это длилось долго — может быть, час, может быть, больше. За окном начал сереть рассвет, и Эрик вздрогнул: солнце было опасно для него даже в пасмурный день. Но он не прервал ритуала. Только когда последний сгусток тьмы растаял в воздухе, он опустил руки и пошатнулся. Кристина бросилась к нему, поддержала. — Вы в порядке?! — Я... устал, — признался он. Голос был слабым, как после долгой болезни. — Исцеление забирает много сил. Но твой отец будет жить. К вечеру он откроет глаза. Она помогла ему дойти до кресла. Эрик опустился в него, закрыв глаза, и Кристина впервые увидела, насколько он на самом деле хрупок под всей своей древней мощью. — Я очень благодарна вам, Эрик! Вы спасли охотника, смертного. Я знаю, что это крайне неправильный поступок для вампира... Эрик не открыл глаз. — Ты ведь любишь его, — перебил он. — А я люблю тебя. И любовь к тебе означает любовь ко всему, что дорого тебе. Даже к тому, кто мечтает меня убить. Кристина опустилась на колени возле кресла и взяла его холодную руку. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, Эрик. Он едва заметно сжал её пальцы в ответ. — Солнце встаёт. Мне нужно уходить. Но есть одна вещь, которую ты должна знать. — Он открыл глаза и посмотрел на неё серьёзно. — Моя сила теперь в его крови. Я очистил её, но часть моей магии осталась в нём. Он будет видеть сны. Сны обо мне. О моей музыке. О том, что чудовище, за которым он охотится, не всегда было чудовищем. И, возможно, когда-нибудь... он поймёт. — Он изменится? — с надеждой спросила Кристина. — Нет. Измениться человек может только сам. Но его ненависть... она может смягчиться. Со временем. — Эрик с трудом поднялся. — Проводи меня до зеркала. Дальше я доберусь сам. У зеркала Эрик обернулся. — Когда он проснётся, он ничего не вспомнит. Для него это будет просто чудом. Не разубеждай его. — Я не скажу ему, — пообещала Кристина. — И ещё, — Эрик помедлил. — Та хористка, Мари. И Бюке. И осветитель. Это не я, Кристина. Клянусь тебе. Я не убивал их. Она замерла. — Тогда кто? — В подвалах Оперы завёлся кто-то ещё, — мрачно сказал он. — Я ищу его. И когда найду — уничтожу. Это мой театр. Моя территория. И я не потерплю здесь бесконтрольной охоты. — Почему вы не сказали мне раньше? — Потому что ты и так боялась меня, — просто ответил он. — Я не хотел, чтобы ты думала, будто я оправдываюсь. Он шагнул в темноту подземного хода и исчез. Кристина осталась стоять у входа, провожая его взглядом. В груди теснились противоречивые чувства: благодарность, страх, нежность, растерянность. Она пригласила вампира в дом отца — и он спас его. Она доверилась чудовищу — и чудовище оказалось честнее многих людей. К вечеру Густав Даэ открыл глаза. Врач, пришедший его осмотреть, только разводил руками: выздоровление было чудесным, необъяснимым, невозможным. Температура спала, лёгкие очистились, и больной, хоть и слабый, был вне опасности. — Видно, у вас сильный ангел-хранитель, мсье Даэ, — пошутил доктор, собирая инструменты. Густав ничего не ответил. Он лежал, глядя в потолок, и в его глазах читалось странное, задумчивое выражение. Когда врач ушёл, он подозвал Кристину. — Дочь, — сказал он тихо, — мне снился сон. Странный сон. Будто кто-то играл на органе колыбельную, которую я слышал когда-то давно... очень давно. И будто этот кто-то... — Он запнулся. — Будто он смотрел на меня жёлтыми глазами, но в них не было злобы. Только печаль. Кристина замерла. — Сны — это всего лишь сны, отец. — Возможно, — он вздохнул и закрыл глаза. — Но этот сон... он был другим. Я чувствовал, что этот кто-то — не враг. Странно, правда? — Странно, — эхом отозвалась она. И впервые за долгое время в душе Кристины Даэ забрезжила надежда. Надежда на то, что когда-нибудь её отец и её Ангел смогут жить, не пытаясь убить друг друга. Что любовь может перекинуть мост даже через пропасть ненависти.