Часть 25. Директор Оперы

Две недели миновало после столкновения под дождём. Зонт с гравированной буквой «L» так и стоял в углу Далииной комнаты — она не пользовалась им, но и не выбрасывала. Иногда, проходя мимо, она касалась ручки кончиками пальцев и вспоминала красные стёкла очков, румынский акцент и странное, необъяснимое спокойствие, которое накрыло её тогда, посреди ливня. Но сегодня было не до воспоминаний. Сегодня Кристина возвращалась на сцену. После долгого перерыва, связанного с рождением Натаниэля и медленным восстановлением, она наконец решилась снова выйти к рампе. Не на полноценный спектакль — только репетиция, закрытая, для своих, — но всё же. Далия, которая редко покидала библиотеку в будние дни, неожиданно для всех объявила, что пойдёт с матерью. — Ты хочешь послушать меня? — Кристина просияла. — Я думала, тебе неинтересна опера. — Я хочу освежиться, — коротко ответила Далия. — И потом — там будет темно и тихо. Идеальное место. Эрик, сидевший с Натаниэлем за фортепиано, бросил на дочь внимательный взгляд, но ничего не сказал. Он замечал её перепады настроения — то раздражение, то задумчивость, то странные улыбки, адресованные пустоте. Он не спрашивал. Он ждал, когда она сама расскажет. Зал Оперы Гарнье был пуст. Огромная люстра не горела — только рабочие лампы освещали сцену и первые ряды партера. Кристина поднялась на подмостки, и оркестр (уменьшенный состав — Густав среди скрипачей, несколько альтистов и виолончелист) заиграл вступление. Далия сидела в третьем ряду, откинувшись на бархатном кресле, и прикрыла глаза. Голос матери плыл над залом, чистый и тёплый, и на какое-то время вампирша забыла обо всём — о жажде, о предчувствии, о незнакомце с красными очками. А потом дверь в зал открылась, и она вспомнила. Он вошёл бесшумно — но Далия услышала. Услышала его шаги (лёгкие, хищные), его дыхание (ровное, нечеловечески спокойное). Она не повернула головы, но знала: это он. Тот самый. Незнакомец, подаривший ей зонт, поднялся на сцену. Оркестр сбился и замолк. Кристина обернулась. Густав привстал со стула. Актёры, собравшиеся у кулис, зашептались: кто это? Откуда он здесь? Мужчина снял цилиндр и поклонился — сначала Кристине, потом оркестру, потом залу. На нём был уже знакомый Далии серый костюм-тройка, но теперь он дополнил его тростью с серебряным набалдашником. Красные очки по-прежнему скрывали глаза, но улыбка — открытая, обаятельная, чуть насмешливая — была видна всем. — Дамы и господа, — произнёс он с мягким румынским акцентом, — прошу прощения за вторжение. Меня зовут Люциан Рациу. Я — новый директор Оперы. По залу прокатился шёпот. Новый директор? Никто не слышал о назначении. Старый директор, мсье Лефевр, ушёл в отставку всего неделю назад, и ходили слухи, что театр временно перейдёт под управление министерства. — Моё назначение утвердили вчера, — продолжал Люциан, легко взбегая по ступенькам на сцену, — и я решил не ждать официального представления. Я хотел увидеть артистов в работе. И я увидел. — Он повернулся к Кристине и поклонился ещё раз, ниже. — Мадам, ваш голос — это чудо. Я слышал многих певиц в Вене, Будапеште и Милане, но ни одна не сравнится с вами. Если вся труппа такова, Парижская Опера вступает в золотой век. Кристина, слегка смущённая, улыбнулась. — Благодарю вас, мсье Рациу. Он повернулся к оркестру. — А вы, господа, играли с таким чувством, что я на мгновение забыл, где нахожусь. Особенно вы, маэстро, — он указал на Густава, — ваша скрипка звучала как голос ангела. Густав хмыкнул в усы, но было видно, что похвала ему приятна. Дальше Люциан прошёлся по сцене, сделал несколько замечаний — дельных, точных, выдававших в нём человека, который не просто любит музыку, но понимает её изнутри. Он поправил мизансцену для второго акта, предложил альтистам чуть замедлить темп и посоветовал осветителю приглушить рампу — «Маргарита должна быть в полумраке, она же на грани отчаяния». Актёры переглядывались с одобрением. Наконец-то директор, который знает своё дело. Далия слушала. И смотрела. Он двигался по сцене, как хищник по своей территории — уверенно, плавно, с той особой грацией, которая бывает только у рождённых вампиров. Его голос, низкий и бархатный, заполнял зал без усилий. Его жесты были точны и скупы. И когда он улыбался, даже самые скептичные актёры невольно улыбались в ответ. Внезапно он замолчал. Он заметил её. В третьем ряду. Его красные очки блеснули в свете рампы, и Далия увидела, как его лицо изменилось. Улыбка стала другой — не профессиональной, не директорской, а личной. Тёплой. Почти мальчишеской. И тогда он произнёс: — «Что за блаженство мне дано! Я нем, я вкопан, Как вкопанный, пред тобою. Что я скажу? Что принесу с собою? Мой ум, мой взор — Как в полутьме, во мгле. А та, которой я дышу, сидит здесь, в хижине, в тепле...» Он читал Фауста. Того самого Фауста, чьи полотна висели в коридоре за кулисами. И он смотрел прямо на неё. В зале повисла тишина. Актёры переглядывались, не понимая, что случилось с новым директором. Кристина прищурилась, переводя взгляд с Люциана на дочь. Густав нахмурился. — Продолжайте репетицию, — сказал Люциан, не оборачиваясь. — Я сейчас вернусь. Он спрыгнул со сцены в зал — легко, без усилий, — и направился к выходу. Далия уже встала и шла к двери. Она выскользнула в коридор первой. Здесь было тихо и сумрачно. Газовые рожки горели вполнакала, освещая полотна, развешанные вдоль стен, — сцены из «Фауста»: Фауст и Мефистофель, Маргарита в темнице, Вальпургиева ночь. Далия стояла перед одним из них — Фауст, склонившийся над спящей Маргаритой, — и смотрела на него невидящим взглядом. Шаги позади. Она не обернулась. — Насколько ужасно я произнёс этот отрывок? — спросил Люциан, останавливаясь в двух шагах от неё. — По шкале от «ужасно» до «катастрофически»? — Искусство чуждо мне, — ответила она, не отрывая глаз от полотна. — Я больше люблю старинные рукописи. — Старинные рукописи? — Он прислонился к стене рядом с ней. — Какие именно? — «Кодекс Первородных». «Трактат о кровных связях». «Анатомия бессмертных». — Она перечислила их с расстановкой, ожидая реакции. Он присвистнул. — Серьёзное чтение для юной дамы. — Я не юная дама. — Да, я заметил. — Он помолчал. — Можно узнать ваше имя? А то мы уже дважды столкнулись, а я до сих пор не знаю, как к вам обращаться. Она повернулась к нему. Красные глаза встретились с красными стёклами. — Я не доверяю вам настолько, чтобы сообщать такую информацию. Люциан моргнул. Потом улыбнулся — широко, искренне, без тени обиды. — Простите мою напористость. Иногда я забываю, что не все любят болтать так же, как я. Как я могу загладить вину? — Никак. Вашей вины нет. — Далия отвернулась обратно к полотну. Раздражение, которое она чувствовала, не было связано с ним. Оно шло изнутри — знакомое, ноющее, голодное. Вчера она поймала и съела целого оленя, но уже сегодня её желудок сжимался, требуя большего. Олени больше не насыщали. Ничего не насыщало. Она сжала кулаки. Пора уходить, пока жажда не взяла верх. — Я пойду, — сказала она и шагнула вглубь коридора. И тогда он запел. Голос был низким, глубоким, с лёгкой хрипотцой. Он пел на румынском — гортанном, певучем языке, который она слышала впервые, — и мелодия текла, как горная река: то стремительно, то замедляясь, то взлетая вверх, то опускаясь до шёпота. Слов она почти не понимала. Но чувствовала. Песня была о чём-то древнем. О чём-то потерянном. О чём-то любимом. Далия остановилась. Его голос обволакивал, проникал под кожу, заглушал шум крови в ушах. Она стояла спиной к нему и слушала, не в силах сделать ни шагу. Это было... красиво. По-настоящему красиво. И акцент, который так веселил её при разговоре, в пении звучал иначе — не комично, а экзотично. Как будто другой мир говорил с ней на своём языке. Он закончил так же внезапно, как начал. Последняя нота растаяла под сводами коридора. — Это румынская колыбельная, — сказал он тихо. — Её пели моей матери, когда она была маленькой. А ей — её матери. И так много веков назад. — Красиво, — сказала она, не оборачиваясь. — Правда? — в его голосе слышалась улыбка. — Если вам нравится, я могу петь вам каждый день. Она обернулась и отрицательно покачала головой. — В этом нет нужды. — Нужды нет, — согласился он. — Но желание есть. Далия посмотрела на него долгим взглядом. Он стоял вполоборота, опираясь на трость, и красные очки поблёскивали в полутьме. Улыбка на его губах была мягкой, но в ней чувствовалось что-то ещё — какая-то глубокая, затаённая грусть. — Вы очень холодны, — заметил он. — Отстранены. Я помню нашу первую встречу. Вы были другой. — Вы меня не знаете. — Не знаю. Но хотел бы узнать. — Он шагнул ближе. — Вы не доверяете мне — я понимаю. Незнакомец из Румынии, странные очки, дурацкий зонт. Но я чувствую, что вам... не по себе. Не из-за меня. Из-за чего-то другого. Он замолчал, прислушиваясь к чему-то. Его ноздри дрогнули. — Вы голодны, — сказал он тихо. Не вопрос. Утверждение. Далия напряглась. — Это не ваше дело. — Возможно. — Он полез во внутренний карман сюртука и достал маленький хрустальный пузырёк. Внутри плескалась густая тёмно-алая жидкость. — Держите. Это человеческая кровь. Из моего собственного запаса. Она уставилась на пузырёк. — Я не... — Вы голодны, — повторил он. — Я вижу это по вашим глазам. По тому, как вы сжимаете кулаки. По тому, как дрожит ваша рука. Возьмите. И она взяла. Пальцы сомкнулись вокруг холодного стекла помимо её воли. Запах крови — человеческой, тёплой, живой — ударил в ноздри, и все барьеры рухнули. Она откупорила пузырёк и выпила его в три глотка, не отрываясь, не дыша, не думая. Кровь хлынула в горло, и блаженное тепло растеклось по всему телу — от кончиков пальцев до корней волос. Впервые за многие недели жажда отступила. Полностью. Она опустила пузырёк и только тогда заметила, что Люциан смотрит на неё. Он стоял неподвижно, чуть склонив голову, и его лицо за красными очками было странным. Напряжённым. Почти... заворожённым. Его губы приоткрылись, ноздри расширились. Он смотрел на неё так, словно она была величайшим произведением искусства, которое ему довелось увидеть. — Что? — спросила она, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ничего. — Он моргнул и отвёл взгляд, но улыбка вернулась — на этот раз чуть смущённая. — Просто... вы очень красивы, когда пьёте. Далия не нашлась что ответить. Она поставила пузырёк на подоконник и глубоко вздохнула. Жажда ушла. Мысли прояснились. И она вдруг поняла, что этот странный незнакомец только что сделал для неё то, чего не делал никто, кроме семьи: дал ей кровь. Добровольно. Без условий. — Далия, — сказала она. — Что, простите? — Моё имя. Далия. Люциан просиял. — Далия, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Цветок. Красивое имя. Очень подходит. — Спасибо. За кровь. И за песню. — Не стоит благодарности. — Он взял её руку — осторожно, словно спрашивая разрешения, — и поднёс к губам. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но в самый последний момент она почувствовала, как его зубы слегка прикусили кожу на тыльной стороне ладони. Не больно. Скорее — дразняще. Она вырвала руку и зарычала — низко, утробно, не сдержавшись. Люциан отступил на шаг, подняв руки в притворной покорности. — Простите-простите! Не удержался. Вы очень мило рычите, мадемуазель Далия. — Вы несносны. — Знаю. — Он поклонился, приподняв цилиндр, и его улыбка стала совсем мальчишеской. — До следующей встречи, мадемуазель Далия. Надеюсь, она будет столь же стремительной. И он ушёл — обратно в зал, к репетиции, к актёрам, к своей новой должности. А Далия осталась в коридоре, прижимая укушенную руку к груди, и чувствовала, как на губах помимо воли расползается улыбка. Дома её встретил Эрик. Он стоял в дверях гостиной, скрестив руки на груди, и смотрел на дочь с тем самым выражением, которое означало: «я всё знаю, но жду, когда ты расскажешь сама». — Ты сегодня веселее обычного, — заметил он. — Просто хороший день. — Хороший день? Ты вчера съела оленя и была мрачнее тучи. А сегодня сияешь. — Может, я просто выспалась. — Ты вампир. Ты не спишь. — Тогда, может, я просто рада снова слышать мамин голос на сцене. Эрик посмотрел на неё долгим взглядом, но ничего не сказал. Только кивнул — мол, я принимаю этот ответ, но мы ещё вернёмся к этому разговору. Далия поднялась в свою комнату и закрыла дверь. Кровь, которую дал Люциан, всё ещё пульсировала в жилах, принося с собой давно забытое чувство насыщения. Она знала, что это опасно. Знала, что человеческая кровь — это шаг к пропасти. Но сейчас, в эту минуту, она чувствовала себя лучше, чем за все последние месяцы. И ещё — она думала о нём. О его голосе. О его улыбке. О том, как он смотрел на неё, когда она пила кровь. Она легла на кровать и уставилась в потолок. Завтра она пойдёт в библиотеку. Не городскую — в личную, которую Надир хранил в подземелье. Там были книги о вампирских кланах Восточной Европы. О румынских вампирах. О рождённых вампирах, спавших в саркофагах под развалинами храмов. Ей нужно было узнать, кто такой Люциан Рациу. И почему его приезд совпал с её предчувствием.