Глава 5. За закрытыми дверями

Административное крыло академии всегда жило по своему особому, замедленному хронометражу. Здесь не было слышно ни резких звонков на перемену, ни эха студенческого смеха, ни шарканья сотен лап по гранитной крошке пола. Бордовая ковровая дорожка — плотная, тяжелая, пахнущая сухой чисткой и многолетним покоем — полностью поглощала любые звуки, превращая шаг идущего в беззвучное скольжение. Бенджамин шёл чуть позади декана Чарльзволта, то и дело поправляя манжеты рубашки. Здесь, среди глухих дубовых панелей, покрытых темным лаком, его не покидало странное, почти подсознательное чувство уязвимости. Всего два года назад он выходил из этих коридоров с чистой совестью и дипломом в лапах, но сейчас, будучи взрослым, семейным мышем и главой крупного издания, он снова ловил себя на мысли, что проверяет, плотно ли завязан его галстук. Пандора, напротив, шла с высоко поднятой головой, её каблуки, пусть и приглушенные ковром, оставляли четкие вмятины на ворсе. Она впитывала эту атмосферу власти со свойственным ей аппетитом. Для неё этот коридор был не местом былых страхов, а осязаемым подтверждением их триумфа. Они остановились перед высокой двустворчатой дверью с массивной латунной табличкой: «Дирекция». Чарльзволт мягко коснулся ручки и пропустил молодых людей вперед. Приемная директора встретила их сухим шелестом переворачиваемых страниц и густым ароматом чая с бергамотом. За огромным столом из мореного дуба, который казался непреступной крепостью, сидела мисс Квилл — бессменный секретарь приемной, чьи усы уже давно подернулись благородной сединой. На ней был строгий накрахмаленный чепец, а массивные очки в роговой оправе покоились на тонкой серебряной цепочке, то и дело съезжая на самый кончик носа. Услышав скрип двери, она медленно подняла голову, её глаза за стеклами линз казались огромными и неестественно круглыми. — Да-да? — проскрипела она, её сухие пальцы замерли над клавиатурой старого, но ухоженного терминала. — Коллегия профессоров назначена на три часа, если вы по поводу бюджета кафедры литературы... — Она прищурилась, глядя на Бенджамина, и в её взгляде промелькнуло то самое специфическое замешательство, свойственное людям, через чьи лапы проходят тысячи одинаковых лиц. — Постойте. Вы ведь... староста курса? Выпуск тридцать девятого? Нет, постойте... Пандора сделала шаг вперед, слегка опершись ладонью о край её стола. Её перчатка тихо скользнула по полированному дереву. — Выпуск тридцать седьмого, мисс Квилл, — с легкой, чарующей полуулыбкой произнесла Пандора, чуть наклонив голову. — Пандора Воз. И Бенджамин Стилтон. Мы прибыли по приглашению для почетных выпускников. Секретарь замерла, её усы удивленно дрогнули. Она быстро поправила очки, потянув за цепочку, и полезла тонкими пальцами в массивный бумажный журнал посещений, который вела параллельно с электронной базой — старая привычка, которую директор никак не мог искоренить. — Ах... Стилтон и Воз. Ну конечно, — мисс Квилл нахмурилась, но в её голосе прорезались непривычно мягкие, почти родительские нотки. — Извините, деточки. Два года прошло, а у меня перед глазами все те же лица. Вы ведь теперь... в Новом Мышином Городе? Про вас декан Чарльзволт все уши директору прожужжал. Она перевела взгляд на Чарльзволта, который в ответ лишь заговорщически улыбнулся в свои седые усы. Секретарь нажала кнопку селектора, коротко пробормотала что-то в микрофон и снова повернулась к паре. — Директор сейчас освободится, у него там селектор со столицей. Присядьте пока, — она указала лапой на кожаные диваны у стены, а затем добавила, тише и весомее: — А вообще, я рада вас видеть. Вы ведь из тех немногих, кто в этой академии действительно *учился*. Не просто штаны протирали ради корочки и родительских денег, а грызли архивы. Директор помнит это. Он таких, как вы, по пальцам одной лапы может пересчитать. — Спасибо, мисс Квилл, — тихо сказал Бенджамин, чувствуя, как внутри немного отпускает натянутая струна. Пока секретарь вернулась к своим бумагам, Пандора не стала садиться на диван. Её внимание привлек дальний угол приемной, где между двумя книжными шкафами висел огромный портрет в тяжелой, покрытой патиной золоченой раме. Она подошла ближе, заложив лапы за спину и чуть прищурившись. На холсте был изображен немолодой, подтянутый мышь в помятом плаще, с вечным блокнотом, торчащим из кармана, и пронзительным, невероятно цепким взглядом. Внизу рамы блестела небольшая медная пластина с гравировкой. Бенджамин подошел и встал рядом с ней, проследив за её взглядом. — Знаешь, кто это? — тихо спросил он. — Фредерик Майлз, — не оборачиваясь, отозвалась Пандора, её голос прозвучал необычайно серьезно. — Выпускник Маусфорда тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Шеф европейского бюро *The Washington Post*. Человек, который заставил три министерства уйти в отставку после своего расследования на Балканах. Она повернулась к Бенджамину, её зрачки слегка расширились от внутреннего огня. Внутренний монолог, который она вела последние полчаса, наконец нашел выход. — Понимаешь, Бенни? Мы сидим в Мышенции, возимся с нашими местечковыми бандами, портовыми контрактами, неоновыми вывесками... А Маусфорд — это ведь трамплин в совершенно другую лигу. Этот коридор видел тех, кто менял мировую историю одним нажатием клавиши на печатной машинке. Когда я смотрю на этот портрет, я понимаю: наше «Эхо» — это только начало. Мы должны построить такую структуру, чтобы её цитировали там, в Вашингтоне и Лондоне. И наш Энтони... он не просто унаследует газету. Он унаследует этот масштаб. Бенджамин посмотрел на жену с восхищением, смешанным с легким испугом. Амбиции Пандоры всегда были её главным двигателем, но сейчас, подкрепленные материнским инстинктом и заботой о будущем сына, они превращались в нечто колоссальное. В этот момент на столе секретаря раздался короткий, чистый зуммер. Мисс Квилл кивнула им. — Директор ждет вас. Проходите, пожалуйста. Чарльзволт первым двинулся к массивным дверям. Бенджамин сделал шаг, но вдруг остановился, придержав декана за рукав сюртука. Его ладонь слегка похолодела, а дыхание на секунду перехватило. Пандора вопросительно оглянулась, остановившись у самого порога. — Профессор, — негромко, так, чтобы не слышала секретарь, произнес Бенджамин. Его очки чуть съехали, и он поспешно поправил их указательным пальцем. — Я... признаться честно, я не знаю, чего мне ждать от этого разговора. Прошло всего два года с нашего выпуска. За это время я... ну, вы знаете, обстоятельства сложились так, что я фактически стал директором *The Rodent's Gazette*. На меня свалилась вся эта махина, наследие дяди, дедушки Уильяма... Я руковожу людьми, которые старше меня вдвое. Но здесь, перед этой дверью, я чувствую себя все тем же мальчишкой, который боится завалить зачет по макроэкономике. Я хочу понять... что изменилось в академии за эти два года? Изменились ли мы сами настолько, чтобы говорить с директором на равных? Чарльзволт повернулся к нему. Его старое лицо, изрезанное морщинами прожитых лет, оставалось спокойным. Он положил свою тяжелую, сухую ладонь на плечо молодого Стилтона и слегка сжал его, передавая ту самую уверенность, которую когда-то давал Бену на первых курсах. — Мальчик мой, — тихо ответил декан, и его усы дрогнули. — Изменения в стенах Маусфорда — это лишь отражение того, как меняется мир вокруг нас. Но вы с Пандорой не просто изменились. Вы заставили этот мир подстраиваться под ваши стандарты. Ты больше не студент, Бенджамин. Ты — работодатель для половины будущих выпускников этого факультета. Помни об этом. И директор это прекрасно знает. Пандора подошла ближе, её холодные пальцы мягко скользнули по ладони мужа, переплетаясь с его пальцами. — Хватит сомневаться, Стилтон, — шепнула она, и в её глазах снова вспыхнула привычная, дерзкая искра. — Мы пришли сюда не сдавать экзамены. Мы пришли диктовать условия. Бенджамин глубоко вздохнул, его плечи расправились, а костяшки пальцев, до этого судорожно сжимавшие край пиджака, наконец расслабились. Он кивнул. Чарльзволт повернул тяжелую латунную ручку. Массивные двойные двери, снабженные безупречными скрытыми петлями, открылись абсолютно беззвучно, являя взору грандиозный полумрак директорского кабинета. Панорамные окна за спиной массивного кресла выходили на бушующее озеро Эри, затягивая комнату глубокими сине-серыми тонами. Воздух здесь был пропитан запахом дорогой кожи, старинных переплетов и тонким ароматом хорошего табака. Из глубокого кресла, медленно разворачиваясь к вошедшим, послышался густой, бархатистый голос, в котором сквозила усталость по-настоящему сильного руководителя: — Извини, что пришлось в первую очередь немножко подождать, Бенджамин... Входите, друзья мои. У нас есть о чем поговорить.