Глава 12. Иссечение хаоса

Хрустальные подвески массивной люстры над обеденным столом отражали сотни теплых, медовых бликов, которые дрожали на полированном дубе, старинном фарфоре и фамильном серебре Стилтонов. В парадной столовой стоял одуряющий, сытный аромат: запеченный с травами альпийский сыр, сочные каштаны, дымящееся жаркое и терпкое, выдержанное бордо, которое дед Уильям лично откупорил в начале вечера. Внешне это был идеальный семейный ужин — редкий момент, когда под одной крышей собрались все. Уильям Стилтон, восседая во главе стола, как старый, умудренный опытом король, благодушно оглаживал усы, слушая очередную историю. Рядом Джеронимо, то и дело поправляя очки, тихо и мягко смеялся, а Тея, закинув лапу за спинку стула, увлеченно спорила с ним о деталях нового репортажа. Трэп, как обычно, развалился в своем кресле, громко жестикулировал бокалом и сыпал сомнительными шутками о своих «невероятных финансовых триумфах» на южном побережье. Бенджамин и Пандора сидели напротив него. Они улыбались, вовремя кивали, передавали соусники, безупречно отыгрывая роли любящих племянников и кузенов. Но под столом ладонь Бенджамина сжимала пальцы жены с такой силой, что их костяшки давно побелели. Юридическая сталь, подписанная им у нотариуса Филипса пять часов назад, мысленно жгла ему карман. Тяжелые напольные часы в углу столовой начали свой мерный, глубокий бой. Одиннадцать ударов. Звук покатился по комнате, заставив хрусталь на столе жалобно и тонко зазвенеть. — Ох, как летит время, когда старые кости греются у семейного очага, — Уильям тяжело поднялся, опираясь ладонями о край стола. — Пожалуй, мне пора на покой. Прекрасный вечер, дети мои. Просто прекрасный. Джеронимо и Тея тут же поднялись, чтобы проводить патриарха до его комнат в левом крыле, увлекая за собой общую беседу. Пандора, бросив на мужа один короткий, расчетливый взгляд, понимающе кивнула и пошла следом, мастерски перехватывая внимание Джеронимо, чтобы тот не вздумал задержаться. Столовая стремительно опустела. Трэп остался сидеть один. Он лениво потянулся, со стуком поставил полупустой бокал на скатерть и, тяжело отдуваясь, поднялся. В его глазах после выпитого вина блуждал хмельной, беспечный туман. — Пойду, пожалуй, вдохну немного сырости на веранде, — пробормотал он, направляясь к застекленным дверям, за которыми шумел ночной сад. — Слишком много правильных Стилтонов на один квадратный метр холдинга... Бенджамин поднялся следом. Бесшумно, словно тень. Его шаги по мягкому ковру были неотличимы от шороха сквозняка. На закрытой веранде было прохладно. Стекла покрылись изнутри мелкой изморосью, за ними чернели силуэты старых кленов, сгибающихся под порывами осеннего ветра. Трэп оперся ладонями о деревянные перила, глядя в темноту, и уже потянулся к карману за сигарами, как вдруг за его спиной мягко щелкнул замок закрывшейся двери. — Трэп, — негромко произнес Бенджамин. В его голосе не осталось ни капли той племянничьей мягкости или застенчивости, к которой Трэп привык за долгие годы. Это был голос взрослого, опасного хищника, который загнал жертву в угол. Трэп лениво обернулся, его усы косо дернулись в ухмылке: — А, Бенни-бой? Решил составить компанию старшему кузену? Только не читай мне лекции об умеренном потреблении алкоголя, умоляю... — У меня есть сын, Трэп, — перебил его Бенджамин. Он стоял посреди веранды, засунув лапы в карманы пиджака. Свет из столовой падал на его лицо наискось, оставляя глаза в глубокой, непроницаемой тени за стеклами очков. — Его зовут Энтони. Ему скоро исполнится год. Трэп замер. Его лапа, сжимавшая портсигар, остановилась на полпути. На его лице отразилось искреннее, глуповатое удивление, смешанное с мгновенной обидой: — Что?.. Сын? У тебя? И ты... ты молчал? Джеронимо знает? Дед знает? Почему никто... — Никто из них не знает деталей, — отрезал Бенджамин, сделав шаг вперед. Его дыхание было ровным, леденящим. — Но дело не в них. Дело в тебе. Ты никогда его не увидишь, Трэп. Ни одной секунды своей жизни. Я намеренно, осознанно скрываю его от тебя. И буду скрывать дальше. Ухмылка окончательно сползла с лица Трэпа. Он выпрямился, его широкие плечи напряглись, а портсигар со стуком упал на пол. — Ты что несешь, мелкий? — в голосе кузена прорезалась глухая, хриплая злость. — Ты перебрал бордо? Какого черта ты со мной так разговариваешь? — Я разговариваю с тобой как глава новой семьи, которая защищает свои границы, — Бенджамин подошел почти вплотную, вынуждая Трэпа смотреть на него снизу вверх. В зрачках Бэна горела холодная, фанатичная уверенность. — Твои авантюры, Трэп, твои вечные махинации, долги, Лас-Вегас, хвосты из федеральных агентств... Ты хаос. Ты гниль на теле нашего рода. И я знаю, что рано или поздно, когда твоя очередная схема рухнет окончательно, правительство просто отправит тебя в специализированную закрытую лечебницу. Они изолируют тебя от общества, Трэп. Потому что то, что ты творишь — это не просто глупость, это социально опасное безумие. И они будут правы. Трэп побледнел. Слова Бенджамина попали в самую уязвимую, тщательно скрываемую точку его души — туда, где жил животный страх перед окончательным крахом и потерей свободы. Это был не просто упрек, это был сокрушительный, безжалостный удар в спину от того, от кого он меньше всего этого ожидал. — Но самое главное не это, — прошептал Бенджамин, и его лицо оказалось в пантиметрах от лица кузена. — Я лично прослежу за тем, как мой сын будет тебя ненавидеть. Когда Энтони вырастет, я открою ему архивы. Я покажу ему каждую твою глупость, каждый твой долг, каждую строчку позора, которую ты принес нашей фамилии из-за своей лени и деградации, унаследованной от твоего никчемного отца Дэниела. Он узнает всю правду о тебе. И он будет презирать тебя так, как презирают грязное пятно на безупречном костюме. Трэп тяжело, судорожно задышал. Его лапы задрожали, он ухватился за перила веранды с такой силой, что старое дерево жалобно скрипнуло. Боль от этих слов была физической, она выжгла всё его хмельное благодушие. — За что?.. — голос Трэпа вдруг сорвался на жалкий, детский фальцет. Его глаза расширились, наполняясь влагой. — Бенни... за что ты так со мной? Какая причина всей этой... этой жестокости? Что я тебе сделал?! Мы ведь семья... Джеронимо всегда говорил... — Причина в том, что ты глуп, Трэп, — безжалостно выплюнул Бенджамин, и в его голосе не было ни капли жалости. — Ты глуп так же, как твой отец. Вы оба — бездельники, которые считают, что фамилия Стилтон дает вам право разрушать то, что строят другие. Вы паразитируете на идеализме Джеронимо. Но со мной этот номер не пройдет. Я вырезаю тебя из будущего этой прессы. Из будущего моего сына. Ты пустое место, Трэп. Идиот, который останется один в четырех стенах палаты, когда государство наконец обратит на тебя внимание. Из глаз Трэпа покатились крупные, горячие слезы. Они оставляли мокрые дорожки на его щеках, запутываясь в усах. Он смотрел на Бенджамина и видел перед собой не племянника, а холодного судебного исполнителя, который только что зачитал ему смертный приговор. Его нижняя челюсть мелко задрожала. Он не нашел, что ответить. Все его шутки, вся его наглая броня разлетелись в пыль перед этой чистой, аргументированной ненавистью. Трэп судорожно всхлипнул, отвернулся и, не разбирая дороги, толкнул боковую дверь веранды, ведущую прямиком в темный, заливаемый дождем сад. Он уходил тихо, незаметно для остальной семьи, которая все еще шумела в глубине дома. Оказавшись на мокрой траве под ледяными струями ливнего дождя, Трэп задохнулся от хлынувшей наружу, бешеной, удушливой ярости. Эта злость смешивалась с горючими слезами обиды. Он бежал по аллее поместья к своей машине, размазывая воду по лицу. Лапы скользили, грязь летела из-под туфель. Внутри него все горело: его вышвырнули. Его собственный клан, его «маленький Бенни» растоптал его, лишил будущего, лишил права даже просто увидеть новое поколение. Запрыгнув в салон автомобиля, Трэп с силой ударил кулаком по рулю, заставив клаксон издать короткий, испуганный вопль. Обида душила его. Он рванул рычаг коробки передач и вдавил педаль газа в пол. Машина с визгом вылетела за ворота поместья, устремляясь сквозь ночную мглу прямо к неоновым огням международного аэропорта Мышенции. Ему нужно было бежать. Срочно. Туда, где никто не знает фамилии Стилтон, туда, где тепло и где можно залить эту жгучую, невыносимую боль алкоголем и дешевым дымом. Ямайка. Остров, где можно раствориться и забыть этот ледяной, страшный взгляд Бенджамина, который навсегда отрезал его от дома. Билет в один конец — это всё, что у него оставалось.