Глава 13. Скрижали и белила

В комнате маленького Энтони царил покой, сотканный из бледно-голубого лунного света и мерного, едва слышного дыхания в колыбели. Здесь пахло сухим лавандовым цветом, чистым хлопком и едва уловимым, сладковатым ароматом детской присыпки. Большой мир с его интригами, бегством Трэпа и юридическими войнами холдинга казался отсюда бесконечно далеким. Бенджамин переступил порог детской бесшумно, едва касаясь подошвами домашних туфель мягкого ворса ковра. В его лапах был зажат тяжелый, плотный пакет из крафтовой бумаги, скрепленный суровыми нитями и багровой каплей нотариального сургуча. Завещание. Документ, который днем ранее навсегда отсек хаос от престола *The Rodent's Gazette*. Бен подошел к резному деревянному комоду, стоявшему у противоположной от колыбели стены. Каждое его движение было выверено, словно он совершал древний ритуал. Он опустился на одно колено, выдвинул самый нижний, скрытый за декоративной филенкой ящик, где хранились памятные вещи, семейные метрики и первые серебряные ложки сына. Пальцы Бенджамина аккуратно опустили пергаментный пакет на дно. Он знал, что делает. Хронология взросления Энтони была расписана в его голове до мельчайших деталей. Ровно через четыре года, когда мальчику исполнится пять лет, его природное, стилтоновское любопытство неизбежно приведет его к этому тайнику. Он найдет эти листы. К тому времени Энтони уже будет бегло читать, и эти жесткие, юридические строчки о семнадцатилетии, должности заместителя и абсолютном директорстве станут первыми взрослыми словами, которые сформируют его разум. Это была не просто бумага; Бенджамин закладывал подсознательный фундамент будущей империи своего сына прямо сейчас, пока тот спал, причмокивая во сне. --- Прошло пять дней. Пять дней с того момента, как Трэп Стилтон, иссеченный леденящей правдой на веранде поместья, в слезах и ярости сбежал из Мышенции, растворившись в душных, прокуренных барах Ямайки. Без него воздух в холдинге стал чище, а жизнь Бенджамина и Пандоры наконец превратилась в ту самую ослепительную, свободную от предрассудков мечту, к которой они так долго стремились. В элитном ночном клубе «Бархатный Коготь» полумрак был густым, как чернила, и насквозь пропитанным ароматами дорогого парфюма, дорогого алкоголя и тонкого табачного дыма. Тяжелые, вибрирующие басы медленного, гипнотического трека заставляли бокалы в VIP-ложе едва заметно дрожать. Бенджамин сидел в глубине полукруглой кожаной ниши, баюкая в лапе стакан с янтарным бурбоном. Его взгляд, обострившийся и темный, был прикован к освещенному багровым неоном подиуму. Там, в лучах прожекторов, двигалась Пандора. Это была её стихия, её личная зона абсолютной власти, где её природная, хищная сексуальность раскрывалась в полную силу. Пандора подрабатывала здесь, устраивая эксклюзивные, закрытые стриптиз-перформансы для высшего общества города, и этот интимный, раскрепощенный образ жизни приводил Бенджамина в подлинный, почти религиозный восторг. Он смотрел, как неоновый свет скользит по её гладкой шерсти, как уверенно и грациозно она управляет вниманием замершего зала. Каждое её движение, каждый изгиб тела дышали такой первобытной силой и уверенностью, что у Бенджамина перехватывало дыхание, а костяшки пальцев, сжимающих стакан, белели от сладкого, удушливого напряжения. Ему безумно нравилась эта грань его жены. В ней не было унылой, пресной скромности, которую так ценило старое поколение их семьи; Пандора была живой, чувственной и порочной ровно настолько, чтобы удерживать мир у своих ног. Когда шоу завершилось под приглушенные, восхищенные вздохи публики, она спустилась к нему в ложу. Её дыхание было частым, глаза блестели опасным, голодным огнем. Без лишних слов она опустилась к нему на колени, впиваясь в его губы влажным, требовательным поцелуем, пахнущим ментолом и дорогим ликером. Их интимная жизнь, свободная от рамок и чужих глаз, была их общим секретом, их топливом, разжигавшим костер их безграничных амбиций. В ту ночь, в закрытом номере поместья, их страсть была долгой, бурной и монолитной — как и их союз. --- Следующим утром поместье Стилтонов утопало в ярких, золотых лучах сентябрьского солнца. В высоких окнах главной портретной галереи кружились золотистые пылинки. В доме стояла глубокая, благородная тишина, нарушаемая лишь легким шуршанием шелковой салфетки. Бенджамин, одетый в легкую шелковую рубашку с засученными рукавами, медленно двигался вдоль бесконечной стены, на которой висели массивные, тяжелые рамы. В его лапах было ведро с теплой водой, полироль и набор специальных кистей. Это был его личный ритуал ухода за наследием. Он бережно, почти нежно стирал пыль с позолоченных завитков рамы деда Уильяма, обновлял защитный лак на холсте с изображением великого Джеймса, поправлял чуть покосившуюся картину с мягко улыбающимся Джеронимо. Он хранил историю тех, кто заслуживал остаться в вечности. Пока его шаги не остановились у самого дальнего, затененного угла галереи. Отсюда на него смотрел Трэп. Портрет был написан маслом несколько лет назад — Трэп сидел на нем вполоборота, с той самой невыносимо легкомысленной, глупой ухмылкой, которая всегда бесила Бенджамина. В его позе, в его глазах читалась всё та же лень и абсолютная несерьезность, унаследованная от Дэниела. Бенджамин опустил ведро на паркет. Лицо его оставалось абсолютно спокойным, почти безмятежным. Он повернулся к стоявшему рядом столу, на котором покоилась большая банка со свежими, густыми титановыми белилами и широкая малярная кисть. Макнув кисть в вязкую, ослепительно-белую массу, Бенджамин поднял лапу. *Мазок.* Первая широкая полоса белой краски легла наискось, перечеркивая ухмылку Трэпа. Запах свежего акрила мгновенно перебил тонкий аромат воска в галерее. *Мазок.* Вторая полоса закрыла глаза кузена, превращая его лицо в плоский, безликий белый квадрат. Бенджамин работал не торопясь, методично, с холодным удовольствием вбивая ворс кисти в текстуру холста. Он закрашивал Трэпа везде — на групповых семейных портретах, на старых архивных снимках, вмонтированных в паспарту, на общих эскизах. Белила ложились ровно, скрывая под собой малейшие следы существования этой ветви семьи. Когда работа была окончена, Бенджамин отступил на три шага назад и удовлетворенно оглядел стену. Трэпа больше не существовало. Физически он мог пить ром на пляжах Ямайки сколько угодно, но здесь, в сердце медиа-династии Стилтонов, его лицо было навсегда замазано безжалостной белой краской забвения. Будущее принадлежало Энтони, и на пути к этому будущему Бенджамин не собирался оставлять ни единой лишней тени.