Глава 14. Принцип маятника

Серый, пропитанный туманом рассвет Мышенции медленно вползал сквозь огромные панорамные окна пентхауса. Город внизу казался огромным, лениво просыпающимся зверем, чьи хребты-небоскребы едва проступали сквозь утреннюю гарь и смог. В кабинете Бенджамина было тихо. На полированном столе стояла чашка с остывшим, почти черным эспрессо, на поверхности которого застыла тонкая маслянистая пленка. Пахло дорогим турецким табаком, известью от недавних работ в поместье и тем специфическим, металлическим ароматом, который исходит от постоянно включенной цифровой техники. Бенджамин сидел в кресле, не шевелясь. Его глаза, воспаленные от хронического недосыпа, были устремлены в одну точку на полу. Рукава тонкой рубашки были небрежно закатаны, на ладони все еще оставался едва заметный след от помады Пандоры — напоминание об их очередной безумной, изнуряющей ночи в «Бархатном Когте». Пять дней они жили в этом упоении. Пять дней абсолютной, ничем не ограниченной свободы, где интимная роскошь смешивалась с адреналином их тайной власти. Но именно сейчас, когда утренняя прохлада начала пробираться под ткань одежды, Бенджамина пронзила внезапная, пугающе трезвая мысль. Холодная, как острие скальпеля. «Мы заигрываемся», — подумал он, и его пальцы непроизвольно сжались в кулак, отчего суставы сухо хрустнули. Эта безграничная свобода, этот развязный, праздный образ жизни, который они начали вести, требовал немедленного, хирургического контроля. Стоило лишь на секунду ослабить хватку, поддаться сытому очарованию огромного богатства — и маятник качнется в другую сторону. Богатая, сытая жизнь никогда не доводила до добра тех, кто терял бдительность. Бенджамин слишком хорошо помнил, во что превратился Трэп. Трэп тоже начинал с ощущения, что мир принадлежит ему, что правила созданы для других, и закончил тем, что его лицо теперь замазано белилами на родовых холстах. Бенджамин не хотел сойти с ума от пресыщения. Ему нужен был баланс. Твердая, заземляющая почва под ногами, а не бесконечный неон стриптиз-клубов и шелк простыней. Он поднялся, подошел к терминалу и вывел на экран закрытую аналитику медиа-рынка Мышенции. Перед его глазами развернулись графики падения акций их вечного конкурента — издательства «Крысиный голос», возглавляемого Салли Максауси. «Эхо» и *The Rodent's Gazette* планомерно, неделя за неделей, душили Салли в тисках рекламы и эксклюзивов. До полной ликвидации её таблоида оставалось сделать всего один шаг. Бенджамин всматривался в красные маркеры падения конкурентов, и его дыхание становилось всё более тяжелым, прерывистым. «Если они исчезнут... если Салли Максауси и её мерзкий, кричащий "Голос" перестанут существовать, мы погибнем», — внутренний голос Бенджамина звучал почти панически, хотя внешне он оставался неподвижен. Отсутствие конкуренции — вот главный яд для империи. В абсолютном монопольном вакууме разум засыпает. Без врага, который караулит твою ошибку у ворот, без этой желчной, хитрой крысы Салли, готовой в любой момент вонзить зубы в репутацию Стилтонов, они с Пандорой просто потеряют форму. Они погрязнут в своей праздности, расслабятся, сойдут с ума от безнаказанности и в конце концов совершат роковую ошибку. Салли Максауси была необходима ему живой. Она была его личным тренажером, его гарантией от деградации. Дверь кабинета мягко поехала в сторону. В проеме появилась Пандора. На ней был тяжелый халат из черного шелка, воротник слегка приоткрывал шею, на которой еще горели румяные следы их ночной страсти. Она держала в лапе тонкую сигариллу, дым от которой сизыми кольцами поднимался к потолку. Её глаза, подведенные темным, заспанным контуром, удивленно сузились, когда она увидела мужа у терминала. — Бенни? Ты не ложился? — её голос, низкий и хриплый после долгой ночи, прозвучал с легким упреком. Она подошла сзади, коснувшись когтями его плеча. — Мы ведь договорились. Никаких цифр до полудня. Мы заслужили этот отдых. — Нам нужно остановиться, Пандора, — тихо сказал Бенджамин, не оборачиваясь к ней. Его взгляд оставался прикован к графику падения акций «Крысиного голоса». Пандора замерла. Сигарилла в её лапе едва заметно дрогнула. — О чем ты? Что значит «остановиться»? Мы на пороге полного триумфа. Салли Максауси уже закладывает свои типографии, чтобы выплатить кредиты. Еще один нажим, Бенни, и мы сотрем её с карты Мышенции. — Вот именно поэтому мы и остановимся, — Бенджамин резко повернулся к ней, и этот внезапный порыв заставил Пандору сделать шаг назад. В его глазах за стеклами очков не было прежней страсти — там была только холодная, расчётливая логика. — Мы не будем её добивать. Более того, мы позволим ей дышать. — Ты с ума сошел? — Пандора перебила его, её усы гневно встопорщились, а голос налился опасными, жесткими нотами. — Мы потратили месяцы, чтобы загнать эту тварь в угол! Она поливала грязью твоего дядю, она пыталась уничтожить нашу репутацию! И теперь, когда её лапа на плахе, ты хочешь отпустить топор? — Послушай меня! — Бенджамин перехватил её запястье, удерживая её руку с сигариллой. Его пальцы сжались сильнее, чем нужно, но Пандора даже не поморщилась, лишь её зрачки расширились от ярости. — Посмотри на нас, Пандора. Посмотри, во что мы превращаемся за эти пять дней. Мы тратим миллионы, мы уходим в интриги, мы упиваемся своим интимным образом жизни, как будто мы уже победили весь мир. Это праздность. Это та самая лень, которая сгубила Трэпа! Если мы уничтожим Салли, у нас больше не останется врагов. Мы расслабимся окончательно. Мы сойдем с ума от сытости, Пандора. Нам нужен этот враг, чтобы держать нож острым! Пандора тяжело дышала, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде боролись хищная жажда расправы и глубокое, подсознательное уважение к стратегическому мышлению мужа. Подтекст его слов дошел до нее не сразу, но когда дошел — её гнев начал медленно остывать, сменяясь циничным расчетом. — Ты хочешь использовать её как пугало для самих себя? — медленно, с сомнением спросила она, выпуская струю дыма в сторону окна. — Именно, — Бенджамин отпустил её руку и повернулся обратно к терминалу, его пальцы быстро заскользили по сенсорной панели, вызывая новые чертежи. — Мы сделаем другой шаг. Шаг, в котором будет... доля здоровой, крупной лени. Мы больше не будем суетиться на улицах и воевать за каждую газетную стойку с её агентами. Это мелкая, изнуряющая возня. Пусть Салли копошится в своей бумажной грязи, думая, что она еще что-то решает. Мы поднимемся выше. На экране развернулась масштабная 3D-модель Мышенции, опутанная сетью радиочастотных волн и вещательных лучей. В центре этой паутины монолитно возвышался логотип их компании. — Мы превратим *The Rodent's Gazette* в единую городскую телерадиосеть, — Бенджамин произнес эти слова с тяжелым, весомым торжеством. — Мы заберем себе сам воздух этой страны, Пандора. Каждую частоту, каждый экран в вагонах метро, каждый радиоприемник в автомобилях. Пока Салли Максауси тратит последние центы на краску для своих таблоидов, мы создадим медиа-купол над всем городом. Это масштабный маневр. Мы закроем этот вопрос раз и навсегда, не опускаясь до личной грязной драки. Мы дадим себе право на этот масштабный покой, но при этом зажмем город в титановые тиски нашей информации. Пандора медленно подошла к столу, оперлась о него бедрами и посмотрела на светящуюся карту вещания. На её губах снова появилась та самая, едва заметная хищная улыбка, которую Бенджамин так любил. Сама идея контролировать не просто конкурента, а весь эфир мегаполиса, давала её амбициям совершенно новый, колоссальный масштаб. — Единая телерадиосеть... — тихо повторила она, пробуя слова на вкус. — Это значит, что даже если Салли захочет что-то напечатать, мы сможем заглушить её одним нажатием кнопки на пульте вещания. — Именно так, — Бенджамин подошел к ней, его ладонь легла на её талию, притягивая к себе. Его дыхание успокоилось, баланс был найден. — Мы сохраним ей жизнь, но заберем у нее небо. Мы будем контролировать свою свободу, Пандора. Мы останемся трезвыми, сильными и безупречными. Ради Энтони. Ради нашего будущего. За окнами пентхауса Мышенция окончательно проснулась. Первые лучи солнца пробили смог, окрасив титановые крыши города в холодный, стальной цвет. Время мелких войн закончилось; начиналась эпоха абсолютного, структурного доминирования, где Стилтоны становились не просто хозяевами газет, а хозяевами самого пространства и звука.