Часть 5

      — О чем ты думал?!       Битый час капитан задавал вопросы, а когда Марти начинал на них отвечать, резко обрывал его грозным «Не хочу ничего слышать».       Если подумать, разве это нормальное поведение для взрослого? Юнга давно заметил, что именно в общении с ним кэпу часто отказывало чувство такта. Профессионализм и рассудительность исчезали, а вместо них появлялись нервозность, деспотичный контроль и стремление взять за ухо. Ни с кем из команды, кроме юнги, капитан так себя не вел. Интересно, в чем было дело? Чем он, Марти, был хуже других?       Ухо, кстати, болело. Не то чтобы сильно, но ощутимо, наверняка оно уже покраснело. И немудрено, если именно за ухо отец тащил его от самого шлюза через полкорабля к личной каюте. Впрочем, вовсе не ухо беспокоило сейчас больше всего, а гордость — как с таким вопиющим последствием родительской строгости он станет завтра давать представление? Это же позор! Все увидят оттопыренную красную мочку, и это смажет весь эффект. Маг, который получил нагоняй от отца — стыд да и только. Вся работа с публикой насмарку.       — Еще раз, — нахмурился капитан. — Что ты там делал? Я жду ответа!       — Как мне отвечать, если ты спрашиваешь, но не даешь мне рассказать? — закатил глаза Марти.       — Ладно. — Кэп зажмурился и сделал глубокий вдох. — Я тебя слушаю.       — И не станешь кричать?       — Этого я не обещал. Но я слушаю.       — Видишь ли, пап. — Марти поднялся с нижней койки и стал ходить по тесной каюте взад-вперед, заложив за спину руки. — На самом деле фокусы — это не магия. Так могло показаться, потому что кульминация трюка — самая эффектная часть, но вообще-то всё это обман! Я знаю, какую карту загадывают зрители, потому что она помечена или я сам сделал так, чтобы именно ее и выбрали, а некоторые карты оказываются в нужном месте просто из-за математики. Я не могу раскрыть всех секретов, сам понимаешь, иначе изчезнет волшебство, но каждый номер требует подготовки и…       — Ближе к делу!       — Хорошее представление — это непросто. Иногда нужны помощники. Я, например, уговорил штурмана подавать мне сигналы. Иногда надо заранее подготовить место, иногда…       — Я теряю терпение, Марти.       — Короче, для этого фокуса нужно было заранее приклеить карту к окну снаружи. Если бы мы были на Земле, я просто вышел бы на улицу и всё. В космосе — другое дело. Тут сложнее. Но сам номер — просто блеск! Я не мог не включить его в свою программу, понимаешь? Вот и пришлось провести небольшую подготовку…       — Ты вышел в открытый космос один, никого не предупредив, без разрешения, без проверки скафандра на герметичность, и всё для того, чтобы показать нам фокус? — Что-то в тоне капитана заставило юнгу напрячься еще сильнее. — Это, по-твоему, достаточное оправдание для дикой глупости?!       — Но ведь ничего плохого не случилось, — сделал Марти невинное лицо. — Чего ты сердишься? Я хорошо знал, как это делать, я был осторожен. Вообще не понимаю, почему ты проснулся, ты же всегда так крепко спишь!       Капитан как раз оказался совсем рядом, и Марти поднырнул под его взгляд.       — Ну пап! Всё ведь обошлось… — И тут же пришлось сжаться от такого потока громкой ругани, что его едва не сдуло.       Слов было сказано много, но выходило так: если Марти настолько тупой, что сам не понимает, как сильно рисковал, то юнге не место на корабле, потому что умственно отсталым в космосе делать нечего, а если он, Марти, всё понимает, но прикидывается дурачком, то это открытый саботаж, вопиющее нарушение дисциплины, всех норм безопасности (написанных, между прочим, кровью) и вообще — выходка за рамками обычной глупости.       — Истина, как обычно, посередине, — мрачно подвел итог отец. — И если ты смог сам надеть скафандр и выйти в космос, но не можешь понять, почему опасно было делать это втихаря, то я не знаю, что и думать. — Он вдруг опустился на пол и обхватил голову руками: — Это я во всем виноват. Нельзя было брать тебя с Земли, это была авантюра. Разве тебе здесь место? Нет, конечно.       Марти от этих слов стало ужасно тоскливо, уж лучше бы отец орал на него или даже таскал за ухо. В воздухе отчетливо запахло вдруг интернатом: хлоркой, которой мыли в общей спальне полы, и подгоревшим морковным пюре, которое было в столовке главным блюдом.       — Тут слишком опасно. Всё опасно. — Капитан говорил тихо и уверенно, как говорил всегда, когда решение было уже принято. — А ты носишься среди этих опасностей, словно щенок, и пробуешь их на зуб. Космос не прощает глупостей и ошибок, Марти. Он наказывает за них смертью. Я видел такое, сынок, и мне даже подумать страшно, что беда может случиться с тобой!       Стало совершенно очевидно, что отец скажет дальше: приведет в исполнение давнюю угрозу и отправит юнгу домой первым же подвернувшимся шатлом. На Землю, в объятье родной гравитации в один g, на казенную койку, к ненавистным воспитателям и строгим учителям, на год или два, или три, а то и до совершеннолетия. В безопасность, тоску и одиночество среди одноклассников и пятидесяти миллиардов чужих людей. Нельзя было этого допустить, нельзя было дать ему сказать этого вслух, потому что озвученное обещание капитан всегда держал, так что Марти стал лихорадочно думать, как всё исправить. Время оправданий ушло, и пришло время раскаянья, надо было давить на жалость и демонстрировать послушание.       — Ну, пап, — он сел рядом и прижался плечом к его руке. — Я понимаю, что поступил по-идиотски. Правда.       Кэп чуть дернул плечом, но не раздраженно, а скорее испуганно. Видимо, вспомнил, какую именно глупость и как.       — Но я ведь делаю выводы, я учусь на ошибках!       — Если бы я не проснулся и не поймал тебя с поличным, ты бы не сделал никаких выводов, Марти.       — Кое-какие я сделал!       — Какие же? О вседозволенности? О том, что любая выходка сойдет тебе с рук, если я не узнаю? Это опасное поведение, и ты всё больше в него скатываешься!       Разговор явно шел не туда, и требовалось срочно перехватить инициативу. Марти боднул отца лбом, напрашиваясь на объятья, а когда это не сработало, тяжело вздохнув для большей драматичности, поднялся, приспустил трусы и демонстративно улегся ничком на нижний ярус койки. Мол — готов признать вину и получить наказание. Отчаянный поступок, конечно, зато такая сознательность всегда отца впечатляла.       Вот и в этот раз он без колебаний вытянул из штанов кожаный пояс — Марти услышал, как тот противно вжикнул, выбираясь из шлевок, — и без всяких предисловий опустил его сыну на заголенное место.       Вышло терпимо, и Марти расслабился: самое главное, что отец перестал болтать про возвращение на Землю и то, какие кругом опасности. Дважды за одно и то же он никогда не наказывал, так что хлопающий по заду ремень юнга принял почти с благодарностью — зато он, Марти, останется на корабле, рядом с капитаном, а инцидент можно будет считать исчерпанным.       Правда, после третьего удара, когда кожу на заднице стало припекать, а в носу противно зачесалась обида, Марти уже не был так в себе уверен. На этот раз ремень бил сильнее, чем раньше, и каждый удар обжигал так горячо, что зад сам собой вертелся в тщетной надежде куда-нибудь спрятаться. Ужасно тяжело было сдержаться и не прикрыть его руками, а еще вытерпеть всё молча. Если бы отец не прервался после первой десятки, и не удалось бы, а так, в перерыве, Марти накрыл горячее тело ладонями и протяжно и тяжело выдохнул.       — Больнее, чем всегда! — горько бросил он капитану.       — И есть за что, — строго ответил тот. — Думал, я куплюсь на твою притворную сознательность, и тебе не влетит? Ошибался, дорогой. Будь мы на Земле, я бы не поленился и нарвал для твоей задницы прутьев! Честное слово, Марти, в этот раз ты превзошел сам себя. И расплата соответствующая! Руки убери. Мы не закончили.       Ремень снова принялся хлопать, боль опять стала горячей и почти нестерпимой, и утешало лишь то, что вторая десятка обычно кончалась быстро. Когда двадцатый удар впечатался в зад, Марти прерывисто выдохнул. Каждый раз, укладываясь на порку и спуская штаны, он давал себе обещание, что это будет в последний раз, что больше он не даст капитану повода для наказания, и каждый раз это слово не удавалось сдержать. Вот и сейчас появилось в сердце предчувствие — нет, и этот раз наверняка не последний.       — Брось себя жалеть. Это моя работа. — Капитан коснулся его макушки коротко, легко, но ласково. — И жалеть тебя пока рано, мы еще не закончили. На этот раз не двадцать, а тридцать.       — Ну, пап! — возмутился было Марти, но отцовская рука вдавила между лопаток и вернула его на место.       — Может, хоть так до тебя дойдет!       Будь у него время подготовиться, Марти, возможно, и стерпел бы добавку с честью, но времени не было, и визг и поскуливание удержать не получилось. Когда хлопки наконец закончились, подушка капитана была мокрой от слез, а зубами он искусал ее так яростно, что прогрыз дырку, из которой выглядывал стыдливо синтетический пух. Желание слушать нотации испарилось без следа, и Марти, натянув трусы и мстительно толкнув капитана плечом, забрался к себе, на верхнюю полку. Там он спрятался под одеяло и минуты две обиженно ревел, как маленький.       Только когда стало душно и слезы сменила икота, он выглянул наружу из укрытия и оказался нос к носу с отцом. Тот, оказывается, терпеливо ждал, когда юнга придет в себя.       — Поверь, мне это тоже не нравится, — мирно сказал кэп. — Но и потерять тебя по глупости я не могу. Твое пребывание на корабле и так слишком большой риск, чтобы позволить тебе безнаказанно дурачиться.       — Теперь ты счастлив? — ядовито спросил Марти, размазывая по щекам слезы. — Доволен?       — Нет, не счастлив, — вздохнул тот. — И не доволен. Но по крайней мере, я принял меры, хоть и запоздалые. Принести тебе попить?       — Обойдусь!       — Можешь дуться, сколько хочешь, — спокойно ответил отец. — В глубине души ты и сам знаешь, что это было справедливо.       Он снова положил ему руку на затылок. Марти дернулся, чтобы ее скинуть, но та настойчиво возвращалась на место, и он в конце концов сдался — позволил ласке себя утешить. Отец стоял рядом и молчал, перебирая волосы у него на макушке. Не ругал, не пугал, больше не грозился отправить на Землю. Словно буря налетела внезапно, потрепала и отпустила, и мало-помалу на душе становилось спокойней: обида уже не так сильно тянула в груди, а задница хоть и страдала после ремня, но к такой боли Марти уже привык. Ничего — пару дней тяжко будет сидеть, да и спать придется на животе, зато ссора, в которой он тоже был немножко виноват (самую малость), растает вместе с синяками на попе.       Кэп зарывался пальцами ему в волосы, и сколько прошло времени, Марти не знал. Глаза стали закрываться, клонило в сон. В последнюю минуту он повернулся, для порядка взглянул на капитана исподлобья и спросил:       — Можно хоть трюк команде показать? Раз всё равно карту я уже приклеил? Завтра ведь представление…       Тот в ответ усмехнулся устало и вздохнул:       — Ну, раз уж всё готово. Не пропадать же магии.       Он привалился грудью на край койки, чтобы удобнее было стоять, и еще долго, пока сын ворочался и ворчал, терпеливо гладил его по голове. В конце концов жалеть себя Марти и правда надоело. Он устал дуться и провалился в сон, и там не было уже никакой обиды — только триумф, овации и подлинная магия.