Глава 6

---

Понедельник наступил быстро. Всего за пару дней она повидала столько странных событий, сколько до этого не видела за всю жизнь. Драка стенка на стенку между Ириями и Аркудами, попойка в ближайшем подлеске между ними же, Леший, который сначала их гонял, а после полуночи присоединился. Пробежка какого-то парня восточной внешности по двору в одних трусах под завывание кого-то этажом выше. В общем, это место можно было обозвать одним лишь словом — хаос. И в этом хаосе она больше не представлялась Темниковой и девочек попросила не распространяться. Это казалось правильным. Так в чужих глазах затаённая жалость и открытое дружелюбие не сменялись расчётом, не подёргивались пеленой страха. Тайны из этого не выйдет, но лучше им сначала привыкнуть. За выходные Ника всё-таки сподобилась показать территорию и даже нарисовала схему на всякий случай. Девушка оказалась милой в общении, пускай и простоватой даже на взгляд Танны. Подруга её была намного интереснее. Девушка хорошо понимала возможные выгоды от такого знакомства и старалась завести разговор каждый раз, как они встречались. И далеко не о погоде она говорила. Иногда Танне приходилось задумываться на несколько минут, чтобы ответить что-то более или менее связное. Вот только предложить пока бойкой и деловитой особе в общем-то нечего. Пока что папочка Елены Антуфьевой, баронской дочки и жительницы государева города Новоречного, была отложена до лучших времён. Уже готовая к выходу Танна ждала Ягу, выпуская изо рта клубы пара. Температура ещё ночью упала до нуля и, кажется, не планировала останавливаться на достигнутом. Хотя Танна была не уверена, но, кажется, Инга Петровна опаздывает уже минут на пять. Может, просто секунды стали чуть длиннее? — О, ты уже тут? — Холодный утренний воздух рассёк высокий женский голос. — Ага. — Ну пойдём тогда. Давай руку. Ты уже аппарировала? — Да. — Видя хмурый и чуть нервный настрой девочки, тормошить ребёнка Яга не стала, просто покрепче сжимая детскую ладошку. Несколько секунд не самых приятных ощущений — и холод осенней тайги сменяется теплом незнакомого помещения. Танна тут же принялась оглядываться в поисках чего-нибудь важного, но просторный кабинет не захотел выдавать своих тайн просто так. Женщина, сидящая за столом, даже глаз не подняла на них, продолжая вчитываться в гербовую бумагу. Документ загораживал лицо почти полностью, светлые волосы были заплетены в высокий пучок, и ещё было видно тёмную блузу с широкими рукавами, всё остальное скрывал стол. Яга не подавала голоса, и Танне показалось, что нарушать тишину первой ей тоже не стоит. — Кто там опять? — Женщина подняла уставшие глаза. Сейчас, без барьеров, девочка узнала Цесаревну. — Приветик! А я вам тут гостинец принесла. — Мило улыбаясь, Яга показала двумя руками на девочку. — Инга Петровна, имейте совесть... — Та я уже. Давно и прочно. Чего о вас не скажешь. Мне куда ребёнка-то вести? — Бог с вами. Пойдёмте. — Коридоры здесь имели претензию на роскошь. Бесконечные колонны и статуи, барельефы с живыми глазами. Танна могла поклясться, что этот лев точно следит за их маленькой процессией. Картины с движущимися сюжетами изредка тихо переговаривались между собой, но как-то незаметно, тайком. Лепнина на потолке и окна. Широкие, такие в пол. Как в библиотеке, только они не сужались кверху, уходя прямо в потолок. И всё здесь было, а главное — много, но отчего-то это не вызывало раздражения. Только тихое чувство величия и собственной неважности, конечности маленького человека по сравнению с духом этого места. Идти оказалось недолго. Всего лишь спуститься этажом ниже по изогнутой лестнице, и уже третья пара дверей гостеприимно распахнула свои створки с тихим шелестом. Сидевшие там вели разговор, но стоило им заметить маленькую делегацию, тишина зависла в воздухе, тут же разорванная энергичным голосом Яги с притворным деревенским говором. — Ой, здрасте, здрасте! Знакомые всё лица. Ярочка, Арик. Рада, что вы ещё живы. Как здоровьечко? Ладно, не отвечайте. Вижу, что отлично. — Яга весело присвистнула, падая в кресло. Цесаревна же закатила глаза на такое попрание этикета, но замечания остались невысказанными. Когда все расселись, взгляды взрослых упёрлись в девочку. В них не было той сердобольности, что у жировичек, не было и интереса, что у студентов, — только холодный интерес, прикрытый сочувствием, как дырявой шторой. Цесаревна тоже смотрела безразлично, понять, что она чувствует, Танна не могла. А Яга... На её лице вроде всегда были эмоции. Разные, красочные и немного наигранные. Хотя последнее считывалось не часто. Танне очень захотелось сжаться и пропасть от этих взглядов. Вернуться в академию, где было спокойно. Она опустила взгляд, делая вид, что её очень заинтересовала резная крышка столика. Но любоваться чьей-то работой ей не позволили. — Итак. Танна, верно? Давай знакомиться. Я — Ярослава Юрьевна, княгиня Тверская, а этот почтенный господин — Аристарх Филиппович, князь Стародубский. Полагаю, представлять её императорское высочество излишне. — Девочка кивнула, непроизвольно сгорбившись, впервые за эти дни её прошил страх неизвестности. Нет, она и до этого понимала весь ужас ситуации, но отчего-то разномастные стены академии своим хаосом не давали впадать в это страшное чувство. — В первую очередь нам хотелось бы выразить соболезнования твоей утрате и... — Яра. Не капай ребёнку на душу. Тебе ль не знать, что от этой мишуры может статься только горше? Сколько раз ты говорила эти слова? И что, хоть раз они помогли несчастным? Мы все знаем, зачем здесь собрались, и у всех нас есть дела, так что не разводи здесь политесы. — — Так положено, Инга Петровна. — Хмуро глянула на Ягу девушка, тут же поскучнев лицом. Всё то искреннее сочувствие спало с неё, как вуаль, а под ним оказалась холодная маска потомственного менталиста. — Дамы, дамы, ну что вы? Не при дитятке же. В конце концов так действительно положено. — — Ой, Арик, ты-то не начинай. Зубр ты крупнопомётный. Не вам лазить по чужим душам. Давайте быстренько по списку оперативной информации, включим вас в гостевой список — и айда по своим делам. Ни за что не поверю, что вражины перевелись на нашем веку. Дальше разберёмся в урезанном составе. — На время этой перепалки о Танне, казалось, позабыли, но облегчение длилось недолго. — Инга Петровна права. Незачем мучить ребёнка лишний раз. — Тяжело припечатала цесаревна. — Хорошо. Раз все согласны перейти к делу, то не будем медлить. Танна, расскажи, что ты знаешь о случившемся? Как это произошло? Как выглядели напавшие? Может, они что-нибудь кричали? — Девочка не нашла в себе сил посмотреть на эту женщину. Теперь её лицо казалось насквозь фальшивым. Даже не как у Яги, а просто картонной маской, которую кто-то не слишком натурально разрисовал. — Когда с запада повалил дым, мама забрала меня и братьев в ритуальный зал. Там были ещё тётя и её дети, но... — Всхлип невольно вырвался из груди. Она начинала ненавидеть собственные слёзы, собственные реакции. Ногти с силой впились в руку, и лёгкая боль вернула ясность. Усилием воли она отцепила собственные пальцы, но они тут же нашли в пуговицах замену. — Силы камня уходили слишком быстро. Мама и остальные вложили в него всё, а остаток сил ушёл на создание ключей для нас. Зяпа... Это мой защитник. Точнее, он не только мой, но ещё Аида с Пети, но... вы же уже знаете, да? Если бы они остались, их бы уже нашли. Мама добровольно принесла жертву госпоже, и Зяпа стал сильнее, и их стало больше. Нас перенесло в лес. Я бежала, а Зяпа показывал куда. Сначала всё было спокойно. Потом начали прибывать вороны, а потом пришли картинки, образы. Зяпа пару раз показывал погоню... Это страшные твари. — Девочка невольно вздрогнула, вспоминая, но всё-таки продолжила: — Мы долго шли, а потом я упала. Я плохо помню погоню. В какой-то момент всё просто слилось в один дли-и-инный, длинный день, где я куда-то иду... А потом я упала и проснулась уже в госпитале. — Рассказ не особо впечатлил присутствующих. Кажется, чужое горе не трогало их вовсе. — Ты точно ничего не упустила? — Спокойно уточнила картонная леди. Красноречивый взгляд был ей ответом. Настолько выразительный, что он умудрился вместить в себя все те слова, что никак нельзя говорить в приличном обществе и уж тем более этим людям. Оскорбятся, возненавидят и закопают так глубоко, как только смогут. — Нет. — Уверена? Пойми, это важно. Если ты дашь разрешение, я могу просмотреть твои воспоминания про тот день... — Женщина просительно заглянула в глаза. На лице её были написаны жалость и сочувствие, но в Танне это вызвало лишь холодное отторжение. Менталисты... Гадкая порода. Все хотят, чтобы эти люди работали на них, но никто не хочет подпускать их к себе. Ментальный блок, тщательно выставленный роднёй ещё в раннем детстве, содрогнулся от аккуратной попытки вторжения, и Танна быстро отвела взгляд. — Нет. Я помню всё чётко. Ничего нового вам не увидеть. — С едва скрываемой злостью тихо сказала девочка. — Хорошо. Твоё право. — Голос её незаметно охладел и отдалился, но девочка этому не расстроилась. — Может, были раньше странные гости? В твоём доме наверняка было много людей. Может, кто-то выделялся? Говорили о врагах? Боялись мести? — Старик чуть хмурился. Неизвестно, о чём он думал, но ему это явно не нравилось. Танна лишь отрицательно махнула головой. Не было ничего. Даже ссоры с кем-то хоть чуть важным в последнее время не вспыхивали. Проблемы были. Но самые обычные неурядицы. Куда без них-то? — Танна, подумай хорошенько. Любая упущенная деталь может стать жирной точкой в этом деле. — Тихо высказала Цесаревна. Танне хотелось вызвериться на этих странных людей. Орать и топать, разбить вон ту, возможно, очень старую и дорогую вазу кому-нибудь об голову. Она всё сказала, нет больше ничего. Какого чёрта они хотят от неё? Имени той твари, что отправила её семью в чертоги госпожи раньше времени? Так если она знает, сидела бы тут? Нет. Ни честь, ни гордость, тщательно взращиваемые в ней, не позволили бы остаться в этом кресле. Пока гнида дышит, месть не совершена, а значит, будет выжигать изнутри. Медленно, по капле, как струйки яда, стекающие на глаза трикстера Локи, когда его жена выплёскивает заполненную чашу. Как каждый укус орла в зажившее за ночь тело Прометея. Зачем вообще они лезут, куда никто не просил? Это дело рода, а не какая-то загадка из утренней газеты. Месть — её право, и они здесь ни при чём. — Я ничего не знаю. Конфликтов не было. Никто не готовился ни к большой, ни к малой войне. А если и готовился, кто бы мне сказал? — Танна зло зыркнула на собравшихся исподлобья. Цепкие пальцы грозили всё-таки оторвать бедную пуговицу. — Ну что же, для общего удобства предлагаю не чинить дальнейшего допроса. Инга Петровна, надеюсь, вы сообщите нам, если всплывут новые сведения? — Стародубский подхватил свою трость, готовый подняться с кресла. Кажется, он с самого начала не верил, что ребёнок может рассказать что-то ценное. — Конечно, Арик, куда деваться-то от ваших вездесущих крысюков. Новости передавать официально или через вашего милого мальчика? — Мужчина слегка смутился, что не вязалось с его обликом мудрого и могущественного колдуна. — Ну, Инга Петровна. Вы же знаете, что так положено. Всё-таки у вас традиционно обучаются наследники древних и уважаемых домов, да ещё и вперемешку со всяким... разным. — — Будешь ты мне ещё про традиции рассказывать. Мальчика не трогай, он нас устраивает как педагог. Ты меня знаешь и знаешь, что тебя ждёт в случае чего в красивом сосновом ящичке. Так что не балуй. — Мило улыбаясь, она погрозила пальчиком. А Танна терялась от этой картины. Кажется, тот хаос, присущий академии, эта женщина таскает с собой и не стесняясь распространяет во все стороны. — И в мыслях не было!.. — — Так. — Громкий хлопок в ладоши остановил зарождающийся спор. Цесаревна оглядела присутствующих, первой поднимаясь со своего места. — Раз с этим закончили, уважаемые, давайте не тратить драгоценное время зазря. — Возражать ей не осмелились, быстро поднимаясь с удобных кресел. Яга быстро подхватила руку девочки, первой исчезая. Место было достаточно известным для всех присутствующих, чтобы не начинать расспросов, и после небольшого жеста Цесаревны, дозволяющего аппарацию на территории малого дворца, несколько последовательных хлопков оставили зал пустым и тихим. Что не продлилось долго. Из тёмных углов повылезала домашняя нечисть в симпатичных форменных сюртучках и сарафанах. С заунывной песенкой эта братия принялась приводить комнату к идеальному виду. Ни одной складочки на дорогой парче, ни единого следа на отполированных досочках паркета. Такова уж судьба дворцовых залов — навеки оставаться бездушными и идеальными в своей холодной красоте.

---

С привычным хлопком появились на выжженной земле пятеро. Вид раскуроченных построек и вывернутой плитки, сожжённых садов и разорённых клумб. Всё это внушало трепет какой-то сердечной жилы, отвечающей за страх. Девочка, запомнившая свой дом целым и лишь слегка трясущимся от близкого боя, с круглыми глазами смотрела на пепелище, где не осталось даже сухого скелета векового строения. От оплавленной ограды неровной степью простиралось целое кладбище из праха. Когда в молчании она сделала первый шаг, никто не посмел остановить хозяйку этого места. Никто не окликнул и не спросил, куда она. Вся процедура, ради которой они пришли, могла занять пару минут, но отчего-то они безмолвно согласились наблюдать за действиями десятилетней девочки. Она как заворожённая шла по мелкой каменной крошке вековых стен. Всю жизнь ей казалось, что они нерушимы. Главная усадьба, та, где постоянно жили поколения княжеской семьи. Последний рубеж обороны. Он должен был пасть лишь когда домен превратится в пепел, да и тогда он мог устоять. Так что же пошло не так? Почему выжгли этот дом, не тронув больше ничего? Ни городов, ни сёл, ни деревень? Вопросы, вопросы, вопросы. О них она подумает потом. Сейчас ей нужно идти туда, куда тянет кровь, бегущая по венам, куда подталкивают голоса в голове, появившиеся, как только ноги коснулись земли. Шаг за ним, ещё один, знакомая невесомая плёнка барьера, но нет той самой кованой ограды, только круг металла, вбитый в почву. Ещё десяток шагов, рисунок воронки портится детскими следами, но на это плевать. Дух смерти здесь стоит особенно отчётливо, так что любому другому будет трудно двигаться в этом плотном мареве. Она же по праву крови на короткой ноге со жнецами, а чертог — её второй дом. В детстве Темниковы часто убегают к госпоже, и родителям приходится строго следить, чтобы они возвращались. Но сейчас никто не ушёл. Души в ловушке. Искалеченные, изломанные, они уже не помнят себя, не помнят её. Они хотят лишь уйти наконец. И она не может отказать родным. Хрупкая фигурка останавливается перед алтарём, занесённым пеплом и прахом. Плоский камень, вмурованный в фундамент, не тронут, хотя никакого фундамента нет уже и в помине. Но этот огромный кусок мориона как будто и не заметил изменений. Всё тот же чёрный блестящий бок с мелкими вкраплениями белого агата и зелёного чароита, искусно врезанных в виде рун. Всё тот же острый скол у задней кромки, о который так удобно резать руки. И теперь он взывал к ней со всей болью этого осквернённого места. Привычным и одновременно незнакомым жестом она порезала обе ладони об острые края. Раскинув руки широко-широко, как только могла, она выпустила чертог. Волна тьмы хлынула во все стороны, закрывая весь купол собою. Никто теперь не видел, как малахитовые глаза наливаются ядовито-зелёным светом. Как в чернильной бездне, откликаясь на призыв, одна за другой загораются в ответ пары огоньков. Знакомых до кровавых мозолей на сердце. Ядовито-зелёные и голубые, серые, сизые, белые, жёлтые. Тёмные и светлые, яркие и тусклые. Все они медленно вспоминали, кем были, и их захлёстывает радость. От осознания, что всё наконец закончится. Потому что кого-то сберегли. Кто-то остался и может отпустить бедные души. И они начали плыть к ней. Слишком медленно. Резерв опустошён уже наполовину, а они только начали движение. Секунды тянулись бесконечной чередой. Удерживать чертог становилось всё сложнее, вот уже камень, и так пустой едва ли не до донышка, начал помогать маленькой хозяйке. Почти все подтянулись, и только самые нерешительные оставались вдалеке, но и их сомнения вскоре улетучились под первые звуки погребальных катренов. Никто не хотел оставаться в междумирье. Ad finem vitae suae terrenae Hoc intellegimus a primo et ultimo spiritu. Fideles fuimus inter se verbis et silentio. Ut milites iter sumus, nihil novi viduis relinquentes. Разносился в гробовом молчании надрывный детский голос, от напряжения рычаще-свистящий, он был неразборчив. Мёртвый язык походил на звериный во всём своём величии и ужасе. Души задрожали в предвкушении освобождения. Mors nos genuit et peremit Vitamus sicut fata disposuit Et vires nobis datum satis fuit Et vita nobis hic abundanter suffecit Три четверти резерва как корова языком слизала. Ещё чуть-чуть — и всё закончится. Исчезнет дрожь в коленях и тяжесть в позвоночнике, а руки снова вернут чувствительность. Ещё чуть-чуть — и все уйдут в чертог госпожи, более не пожираемые безумием, их души найдут своё место и успокоятся. И плевать, что в голове туман, а строки, которые она никогда не учила, льются тихим речитативом из непослушных губ. Ingressi in aula non afferimus turbationem Exspectamus consilium magna domina Obsecro suscipe socios et nepotes tuos Obsecro animis lassatis auxilium praesta Non pro me rogo, sanguine proprio Rogo pro iis qui servari non potuerunt Victimam offero sanguine tuo Dum omnes vulnera non coalescere instante Rogo te ne repellas a limine Liberos senesque excipias rogo Te oro et sanguine prece imploro Care auxilia et ego mactabo Мир моргнул на секунду, теряя все чувства и краски. Чертог перестал забирать силы. Это уже не её чертог. Сама смерть явилась в эти моменты, оплакивая своих. Она была здесь. Это чувство нельзя спутать ни с чем другим. Никогда и ни за что. Она пряталась во тьме, присматриваясь к Танне, как будто видит её впервые. Оценивающе, строго, но без всякого холода. Как строгая, но любящая бабушка, разглядывая непоседливого младенца. Что с него взять-то, с этого малыша, только вышедшего из пелёнок. — Одобряю. — Одно-единственное слово, произнесённое таким голосом... Он проникает до костей и давит на перепонки со страшной силой. Проникает в мозг, звучит одновременно и внутри головы, и снаружи. И это очень аккуратное и доброжелательное слово, сказанное тихим понимающим голосом. Ей бы рассыпаться в дифирамбах и почестях, расплескать благодарность щедрою рукою, но сил нет. В широко раскрытые глаза ударил свет осеннего солнца. Колени подкосились, и девочка некрасиво упала в пыль, густо смешанную с собственной кровью. Госпожа ушла, тихо прикрыв дверь собственного мира. Она забрала с собою то, что по праву считала своим, и немного помогла потомку, в котором увидела надежду. Ну что же, у каменной глыбы не осталось шанса счесть её недостойной. Сил подняться не было, и она поползла. Помочь было некому. Даже чужие взгляды ощущались лишними, чужеродными для этого процесса. А они смотрели. Смотрели, чтобы запомнить и записать для потомков ещё одну строчку в архиве по этому семейству. Камень ничуть не изменился, но ощущался теперь чуть иначе. Как будто раньше дикий зверь присматривался к ней, а теперь признал и готов подчиниться. Израненные ладони прижаты к холодной поверхности, а губы шепчут тихо-тихо, чтобы никто не услышал. — Я по праву крови и силы принимаю тебя. Прими и ты меня. Мы с тобой одной сути, мы с тобой одной ветви, мы с тобой единое целое. Во имя крови, во имя рода, во имя госпожи и во славу нашу. — Хор из тысяч разномастных голосов выплеснулся с короткой вспышкой тьмы. «Во имя! Во Славу! Да будет так!» Короткие громогласные ответы, много раз сотрясавшие стены, сейчас разливались по холодному воздуху. Тихая дрожь земли разлетелась по лесам и просторам, оповещая всякую знающую душу. Род признал нового хозяина, а значит, и земля обрела нового князя. Тревога, засевшая в сердцах, чуть прояснилась и ослабла. Руки обожгло родной силой, заживляя порезы. Будет кружиться голова. Со спокойной ясностью отметила девочка, поднимаясь на ноги. Встретив глаза, полные интереса, усталой вежливостью.