Глава 2. Невидимка

Иногда помощь приходит не от тех, кто сияет, а от тех, кто прячется. Одна отказала, даже не задумавшись. Другой согласился — негромко, почти шёпотом, будто сам удивился. И этого «да» хватило, чтобы всё пошло иначе.

***

Первая неделя в Бикон-Хиллз прошла как в тумане. Я не могла бы сказать, хорошим был этот туман или плохим. Скорее — никаким. Он просто обволакивал всё, приглушал звуки, размывал края, и к пятнице я уже с трудом помнила, что было во вторник. События наслаивались друг на друга, как страницы книги, которую читаешь слишком быстро и ничего не запоминаешь. Главной проблемой оказалась учёба. Перевестись в новую школу в середине апреля — это особый вид безумия. Я узнала об этом в первый же день, когда меня вызвали в кабинет директора и выдали список задолженностей. Список был длинным. Пугающе длинным. Он занимал полторы страницы убористым шрифтом, и каждая строчка была как маленький приговор. — Вы пропустили три четверти учебного года, мисс Коллинз, — сказал директор Томас, сухопарый мужчина с усами, которые делали его похожим на моржа. Он сидел за столом, сложив руки перед собой, и смотрел на меня поверх очков. — Программа в Бикон-Хиллз отличается от сан-францисской. Боюсь, разрыв довольно существенный. Я пробежала глазами по списку. История — я перегоняла программу на пять-шесть тем. Литература — пять книг, которые я даже не открывала. Химия — катастрофа. По химии я отставала так сильно, что даже не понимала половины названий в списке. Электролитическая диссоциация. Окислительно-восстановительные реакции. Это звучало как заклинания из плохого фэнтези. — У вас есть два месяца до конца года, — продолжал директор. — Два месяца, чтобы догнать программу, сдать все долги и получить оценки, с которыми вас переведут в десятый класс. Два месяца. Восемь недель. Пятьдесят шесть дней. Я мысленно делила страницы учебников на дни и получала цифры, от которых становилось нехорошо. — Я надеюсь, вы понимаете серьёзность ситуации, мисс Коллинз. — Понимаю. — Хорошо. Тогда не буду вас задерживать. Я вышла из кабинета и прислонилась спиной к стене. Коридор был пуст — уроки уже начались, и мой класс сейчас сидел на литературе, обсуждая «Великого Гэтсби». Я должна была быть там. Вместо этого я стояла в пустом коридоре с листком бумаги в руке и чувствовала, как к горлу подкатывает паника. В Сан-Франциско я была хорошисткой. Не отличницей, но крепкой хорошисткой — из тех, кто не хватает звёзд с неба, но всегда делает домашку и получает четвёрки. Здесь я была отстающей. Хронически отстающей. И это нужно было как-то исправлять. Я сделала глубокий вдох, сложила список пополам и пошла на урок.

***

Вечером я разложила учебники на письменном столе и попыталась составить план. Стол был старый, ещё от прежних жильцов — деревянный, с выжженным кружком от чьей-то забытой чашки. Я провела пальцем по этому кружку и задумалась: кто здесь жил до нас? Какая-то другая семья? Другой ребёнок, который так же сидел над учебниками и смотрел в окно на лес? За окном темнело. Сосны стояли неподвижно — не было ветра, и их верхушки замерли на фоне бледно-сиреневого неба. Я заставила себя отвернуться и сосредоточиться. Я разделила предметы по дням недели: понедельник и среда — химия, вторник и четверг — история, пятница — литература. Выходные оставила на домашние задания и повторение. План получился чётким, подробным, с временными интервалами. Почти красивым. Отец, проходя мимо с чашкой кофе, заглянул в комнату и присвистнул. — Это план занятий или расписание военной операции? — И то и другое, — ответила я, не поднимая головы. — Может, тебе помочь? Я всё-таки биологию знаю. И химию. Ну, кое-что помню. Я подняла глаза. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и выглядел почти как раньше — до того, как мама умерла. Может быть, дело было в новой рубашке. Может быть — в том, что он снова начал бриться по утрам. — Разве что с биологией, — сказала я. — Остальное я сама. Мне нужно понять систему. — Как знаешь. — Он кивнул и уже собрался уходить, но задержался. — Мэгги? — М? — Ты справишься. Я знаю. Он ушёл, прикрыв за собой дверь. Я слышала, как он спустился на кухню и включил радио. Заиграл джаз — тихий, медленный, с саксофонным соло. Та самая волна, которую они слушали с мамой по воскресеньям. Он не переключил. Я смотрела на учебники и думала о том, что мама сказала бы то же самое. «Ты справишься». Она всегда так говорила — не потому, что действительно верила, а потому, что знала: слова имеют силу. Скажи человеку, что он справится, и он попытается оправдать доверие. Я открыла учебник химии и начала читать первую тему.

***

В школе меня посадили за последнюю парту. Я не спрашивала, почему — сама понимала. Новенькая, отстающая, никому не известная. Зачем тратить на неё хорошее место у окна? Пусть сидит сзади и не мешает тем, кто в теме. Я не возражала. С последней парты было лучше видно класс. Я вообще любила наблюдать — это качество появилось у меня давно, ещё в детстве, когда мама брала меня с собой на работу и сажала в углу ординаторской. Я сидела тихо, как мышь, и смотрела, как врачи и медсёстры двигаются по коридору. Кто спешит, кто устал, кто злится, кто смеётся. По походке можно многое сказать о человеке. По тому, как он держит руки. По тому, смотрит ли он в глаза или в пол. В классе было то же самое. Я смотрела и запоминала. На первой парте у окна сидела Лидия Мартин — королева этого маленького королевства. Это было видно сразу: по тому, как она держала спину, как поворачивала голову, как другие ученики косились на неё с восхищением, завистью или страхом. Она была красивая — той особенной, отточенной красотой, которая требует усилий. Идеальные волосы. Идеальный макияж. Идеальная осанка. Я не могла понять, восхищаюсь я ею или раздражаюсь. Наверное, и то и другое сразу. Рядом с ней сидел парень, которого Стайлз назвал Джексоном Уиттмором. Высокий, светловолосый, с резкими чертами лица и ленивой грацией человека, которому всё даётся легко. Капитан команды по лакроссу. Парень Лидии Мартин. Местный король. Они сидели вместе и выглядели как картинка из журнала — настолько идеальные, что казались ненастоящими. Чуть дальше, через проход, сидел парень по имени Дэнни. Я узнала его имя случайно — услышала, как кто-то окликнул его на перемене. Он был симпатичный, с дружелюбным лицом и хорошей улыбкой, и явно пользовался популярностью. Позже Стайлз сказал мне, что Дэнни — лучший вратарь в команде и вообще «хороший парень». В устах Стайлза это звучало как высшая похвала. Были и другие. Девушка с косичками, которую, кажется, звали Хизер — она сидела через ряд от меня и всё время рисовала в тетради цветочки. Трое ребят из команды по лакроссу, которые занимали целый ряд и смеялись над шутками, которые никто больше не понимал. Тихий парень в очках, который всегда сидел в углу и читал что-то, не имеющее отношения к уроку. И все они знали друг друга. Все они были частью этого места. А я сидела сзади, как зритель в театре, и смотрела спектакль, в котором мне не досталось роли. Рядом не было никого. И я бы села к Скотту и Стайлзу, но у них сейчас была литература. Общих предметов с ними у меня было всего три.

***

Первые дни я почти ни с кем не разговаривала. Не потому, что не хотела. Просто не знала, как это делается. В Сан-Франциско я не была душой компании — у меня была Кейт, моя лучшая подруга с пятого класса, и ещё пара приятельниц, с которыми мы иногда сидели в кафе после школы. Но я никогда не умела подходить к незнакомым людям и начинать разговор. Это был особый талант, которым я не обладала. Кейт говорила, что я слишком замкнутая. — Ты смотришь на людей так, будто изучаешь их под микроскопом, — сказала она однажды. — Это пугает. — Я просто наблюдаю. — Вот именно. Люди не любят, когда за ними наблюдают. Они любят, когда с ними разговаривают. Я наблюдала за ними со своей последней парты и запоминала. Кто с кем дружит. Кто над кем смеётся. Кто боится учителей, а кто — нет. Это было похоже на изучение нового вида животных. Я чувствовала себя антропологом, который попал в чужое племя и пытается выучить его обычаи, чтобы выжить. Стайлз и Скотт были единственными, кто разговаривал со мной добровольно. Их дружба была заметна сразу — даже мне, новенькой, которая никого не знала. Они всегда ходили вместе: по коридорам, в столовую, на стадион. Стайлз — быстрый, нервный, говорящий без остановки, с вечно растрёпанными волосами и рубашкой, которая никогда не была заправлена до конца. Скотт — спокойнее, улыбчивее, с открытым лицом и привычкой переспрашивать, если он чего-то не понимал. Они были как две половины одного целого, и это было видно по тому, как они двигались: Стайлз всегда на полшага впереди, Скотт — чуть позади, но всегда рядом. В столовой они садились за один и тот же стол — в углу, у окна. Я присоединилась к ним на второй день, просто потому что Стайлз сказал: «Садись, чего стоишь». С тех пор я сидела с ними каждый день. Но я всё ещё чувствовала себя лишней. У них была своя история. Свои шутки, которые я не понимала. Свои воспоминания, в которых меня не было. Стайлз мог сказать: «Помнишь, как в третьем классе...» — и Скотт тут же подхватывал, и они смеялись, а я сидела и улыбалась, делая вид, что мне тоже смешно. Иногда Стайлз замечал это и пытался объяснить контекст, но объяснения никогда не передавали того, что делало шутку смешной. Однажды, в середине второй недели, он заметил, что я почти ничего не говорю за обедом. — Ты вообще ешь или просто сидишь? — спросил он, кивая на мой нетронутый сэндвич. — Ем. Медленно. — Медленно — это полчаса на один укус? — Он прищурился. — Я следил. Ты откусила ровно один раз за последние десять минут. — У тебя слишком много свободного времени. — У меня СДВГ. Я всегда замечаю странные вещи. Это проклятие. Скотт, сидевший рядом, оторвался от своего сэндвича и перевёл взгляд с друга на меня. — Может, она просто не голодная? — предположил он. — Она всегда не голодная. Ты когда-нибудь видел, чтобы она съела что-то целиком? — Я ем, — сказала я мягче. — Правда. Просто... медленно. — Ладно. — Он кивнул и тут же сменил тему, заговорив о том, что тренер Финсток опять орал на команду. Но я заметила, что он всё ещё поглядывает на мой сэндвич. И когда я откусила ещё раз, он чуть заметно улыбнулся. Скотт, со своей стороны, тоже внёс вклад в мою адаптацию — пусть и неосознанно. Он был из тех людей, рядом с которыми просто приятно находиться. Не нужно было ничего из себя строить, не нужно было придумывать умные реплики. Он принимал всё как есть: если я молчала — он не допрашивал. Если я отвечала односложно — не обижался. Просто был рядом. Однажды на перемене он подошёл ко мне у шкафчиков — один, без Стайлза. Я как раз пыталась запихнуть в шкафчик учебник, который никак не хотел помещаться. — Тебе помочь? — спросил он. — Нет, я сама. — Я ещё раз толкнула учебник, и он наконец встал на место. — Вот. Готово. — Ты всегда всё делаешь сама? — Что? — Ну, — он пожал плечами, — ты никогда не просишь о помощи. Даже с мелочами. Я замечал. Я закрыла шкафчик и повернулась к нему. — Привычка. — Плохая привычка, — сказал он без осуждения. — Я тоже так делал, когда думал, что если буду справляться сам, то быстрее стану своим. Не помогло. — А что помогло? — Стайлз. — Он улыбнулся. — Он просто не оставил мне выбора. Пришёл, сел рядом и начал говорить. И не замолкал, пока я не сдался. — Это очень на него похоже. — Да. — Скотт прислонился плечом к шкафчику. — Я просто хочу сказать: если тебе что-то нужно — скажи. Мы не кусаемся. Ну, Стайлз иногда кусается, но только если его разозлить. Я усмехнулась. — Я запомню. — Вот и хорошо. — Он хлопнул ладонью по шкафчику. — Ладно, увидимся на биологии. И убежал.

***

Главной проблемой, помимо одиночества, оставалась химия. Я отставала катастрофически. Если по истории я перегоняла программу, то химия... Программа в Бикон-Хиллз ушла далеко вперёд, и я чувствовала себя человеком, который пытается запрыгнуть в уходящий поезд. Каждый урок химии был пыткой: мистер Харрис объяснял тему, класс кивал, а я сидела сзади и пыталась понять хотя бы половину терминов. Электролитическая диссоциация. Окислительно-восстановительные реакции. Ионные уравнения. Это были слова из какого-то другого языка. Дома я открывала учебник, читала параграф и чувствовала, как буквы расплываются перед глазами. К концу второй недели я поняла, что сама не справлюсь. Нужна была помощь. В классе был только один человек, который разбирался в химии настолько хорошо, что мог бы объяснить. Лидия Мартин. Она сидела за первой партой, прямо перед учительским столом. У неё были идеальные оценки по всем предметам. Мистер Харрис иногда задавал ей дополнительные вопросы — сложные, на грани вузовской программы, — и она отвечала без запинки. Я смотрела на неё с заднего ряда и думала: вот человек, у которого всё получается. В четверг, на третьей неделе, я решилась. После урока, когда класс опустел, Лидия задержалась у своей парты — собирала учебники в сумку. Она делала это аккуратно, неторопливо, как человек, который никогда никуда не спешит. Я подошла и встала рядом. — Привет, — сказала я. Она подняла глаза. Взгляд был спокойный, оценивающий. — Ты новенькая, — сказала она. Это был не вопрос. — Да. Маргарет. Мэгги. Я сижу сзади. — Я знаю, где ты сидишь. — Она застегнула сумку. — У тебя что-то срочное? Мне нужно идти. — Я хотела попросить о помощи. С химией. Она замерла на секунду. Потом медленно перекинула ремешок сумки через плечо. — С химией? — Да. Я пропустила много тем. Перевелась в середине года. Сама не справляюсь. Ты не могла бы... — Нет. Слово упало между нами, как камень в воду. — У меня нет времени на репетиторство, — продолжила она ровным голосом. — Свои занятия, репетитор по французскому, команда поддержки. И Джексон. — Но ты единственная, кто... — Я знаю, что я единственная. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Но это не моя проблема. Спроси у Харриса. Или найми репетитора. — У меня нет денег на репетитора. — Тогда учись сама. Как все. Она развернулась и пошла к выходу. У двери задержалась на секунду. — И не принимай это на свой счёт, — добавила она, не оборачиваясь. — Я никому не помогаю. Это не личное. Дверь за ней закрылась. Я осталась стоять у парты. Щёки горели. Внутри что-то сжалось в тугой, болезненный комок. Я знала, что она не обязана мне помогать. Но от этого отказ не стал менее обидным. — Ты зря к ней подошла. Голос раздался откуда-то сбоку, из-за парты у окна. Я вздрогнула и обернулась. В классе был ещё кто-то. Парень примерно моего возраста. Высокий, худой, с вьющимися светлыми волосами, которые падали на глаза. Одет в мешковатую толстовку, хотя за окном было тепло. Он сидел, сгорбившись над тетрадью, и, кажется, всё это время был здесь. — Что? — переспросила я. — К Лидии. Она никому не помогает. Даже друзьям. Только если ей самой что-то нужно. — Он говорил негромко, почти лениво. — Ты могла бы стоять там час — она бы не согласилась. — Ты разбираешься в химии? — спросила я. — Немного. — Мне нужно догнать программу. Я перевелась в середине апреля. Химия — хуже всего. Если не сдам контрольные, меня не переведут в следующий класс. Он пожал плечами. — Круто. Переехать посреди года — это смело. — Это вынужденно. — Всё равно. — Он чуть усмехнулся. — Ты хотя бы уехала из своего города. У тебя был шанс. Я разглядывала его. Толстовка была старая, с вытянутыми рукавами. Под глазами — тени, как у человека, который поздно ложится. Вид в целом был не то чтобы неопрятный, но какой-то... уставший. Как будто он тратил слишком много сил на то, чтобы оставаться незамеченным. — Как тебя зовут? — спросила я. — Айзек Лейхи. — Маргарет. Но можно просто — Мэгги. — Я слышал. — Он снова усмехнулся. — Ты сидишь сзади и всё время смотришь в окно. На лес. — Ты заметил? — Я много чего замечаю. Привычка. Он не добавил «откуда привычка», и я не спросила. — Химия, — сказала я. — Ты говорил, что немного разбираешься. — Да. — Может, встретимся как-нибудь? Я покажу тебе темы. Если сможешь что-то объяснить — хорошо. Если нет — я просто буду знать, что попыталась. Он посмотрел на меня — долго, пристально, как будто решал в уме какую-то задачу. Потом кивнул. — Ладно. Только не здесь. И не в библиотеке. — А где? — За стадионом есть скамейки. Там обычно никого нет после уроков. — Хорошо. Завтра? — Завтра. Он встал, закинул сумку на плечо. Двигался он неторопливо, чуть расхлябанно, но в этой расхлябанности чувствовалась какая-то скованность — как будто он привык держаться настороже. — Айзек, — сказала я. Он обернулся. — Спасибо. Он кивнул — коротко, почти сухо — и вышел из класса. Я осталась одна. За окном шумел ветер. Лес стоял тёмный и неподвижный. Я ничего о нём не знала. Но что-то в его манере — в том, как он говорил, как держался, как уходил, не оглядываясь, — показалось мне смутно знакомым. Как будто я смотрела в зеркало. Только с другого ракурса.

***

На следующий день после уроков я пошла за стадион. По дороге меня перехватил Стайлз. Он выскочил из-за угла, как чёрт из табакерки, — рюкзак на одном плече, глаза горят. — Ты куда? — спросил он. — За стадион. — За стадион? — Он прищурился. — Там же ничего нет. Только лес и старые скамейки. Зачем тебе туда? — Договорилась встретиться с одним человеком. Он поможет мне с химией. — С химией? — Брови Стайлза поползли вверх. — Я же предлагал помощь. Ты отказалась. — Ты предлагал. Но ты сам говорил, что у тебя четвёрка. А у него пятёрка. — У кого — у него? — Айзек Лейхи. Знаешь такого? Стайлз замер. На его лице промелькнуло странное выражение — смесь удивления и любопытства. — Лейхи? — переспросил он. — Тот самый, который вечно в толстовке и ни с кем не разговаривает? — Да. Он был в классе, когда Лидия мне отказала. И он предложил помочь. — Он сам предложил? — Стайлз недоверчиво покачал головой. — Лейхи вообще ни с кем не общается. Я пытался с ним заговорить в прошлом году — он посмотрел на меня как на пустое место и ушёл. — Может, ты просто не нашёл подход. — Может. — Он всё ещё выглядел озадаченным. — Ладно, иди. Но будь готова к тому, что он странный. Не в плохом смысле, просто... странный. — Я тоже странная, — сказала я. — Может, поэтому он согласился. Стайлз усмехнулся. — Логично. Ладно, удачи. Если что — мы со Скоттом в библиотеке. Делаем вид, что готовимся к контрольной. — А на самом деле? — Играем в карты. Но это секрет. Он махнул рукой и убежал. Я пошла дальше. Тренировки по лакроссу закончились, поле было пустым. За стадионом начинался лес: тёмный, густой, подступающий почти к самым трибунам. У кромки леса стояли две скамейки — старые, с облупившейся краской. На одной из них сидел Айзек. Он был всё в той же толстовке. Сидел, развалившись, глядя куда-то в сторону леса. Когда я подошла, он поднял голову и кивнул. — Ты пришла. — Мы договаривались. — Да. Но люди часто не приходят. Я села на скамейку и достала учебник. Он взял мою тетрадь, пролистал. Пальцы у него были длинные, с обкусанными ногтями. — Ты правда пропустила всё с начала года? — спросил он. — Почти. — И пытаешься выучить год за два месяца. — У меня нет выбора. — Выбор есть всегда. Просто иногда он дерьмовый. Он сказал это без эмоций, просто констатируя факт. Я посмотрела на него, но он уже открыл тетрадь и начал объяснять. Объяснял он хорошо — не как учитель, а как человек, которому самому когда-то было интересно разбираться. С примерами, с шутками, с неожиданными сравнениями. Кислород у него был «жадиной», фтор — «хулиганом», а благородные газы — «аристократами, которые ни с кем не связываются». — Откуда ты всё это знаешь? — спросила я. — Читал. Дома книг много. И интернет. Когда делать нечего — читаешь что попало. — У тебя хорошие оценки? — По химии — пятёрка. По остальному — как повезёт. — Почему по химии пятёрка? Он пожал плечами. — Это единственный предмет, где всё понятно. Смешиваешь одно с другим — получаешь третье. Всегда. Без вариантов. Это... успокаивает. Я понимала, о чём он. В мире, где всё плывёт и рушится, хочется чего-то надёжного. Химия была надёжной. Мы занимались около часа. К концу у меня в голове начала складываться какая-то система. — На сегодня хватит, — сказал Айзек. — Если хочешь, в понедельник можно повторить. — Здесь же? — Здесь же. Он встал, закинул сумку на плечо. Я заметила, что он не смотрит на меня — смотрит куда-то в сторону, на лес. — Ты часто туда ходишь? — спросила я, кивнув на деревья. — Иногда. Там тихо. — Не страшно? — Нет. — Он чуть усмехнулся. — Лес не пугает. Люди пугают. Лес — просто лес. Он кивнул мне и пошёл к школе. Я смотрела ему вслед. После этого собрала тетради и пошла домой.

***

Вечером того же дня я столкнулась со Скоттом и Стайлзом в коридоре. Они, кажется, как раз выходили из библиотеки — у Стайлза из кармана торчала колода карт, которую он безуспешно пытался запихнуть поглубже. — Ну как? — спросил Стайлз, увидев меня. — Химия с таинственным Лейхи? — Нормально. Он хорошо объясняет. — Правда? — Стайлз ускорил шаг, чтобы идти рядом. — Я думал, он вообще не умеет разговаривать. Серьёзно, он на всех уроках молчит. — Со мной разговаривает. — Это потому что ты ему понравилась, — вставил Скотт. Я остановилась. — В каком смысле? — Не в таком! — Он замотал головой. — В смысле, ты ему как человек понравилась. Ты не лезешь с расспросами. — Откуда ты знаешь? — Знаю, — сказал Скотт. — Я тоже не люблю, когда лезут. Ну, в смысле, сначала не любил. — А потом пришёл Стайлз и сломал тебе всю оборону? — Именно! — просиял Стайлз. — Я мастер ломать оборону. Это мой скрытый талант. — Не такой уж и скрытый, — заметил Скотт. Мы вышли на школьное крыльцо. Солнце садилось за лес, и сосны горели золотом. На парковке было почти пусто — только несколько машин учителей и старенький джип, который, кажется, принадлежал тренеру Финстоку. — А Лейхи правда странный, — сказал Стайлз задумчиво. — Но не в плохом смысле. Просто... он как будто всегда сам по себе. Я его с первого класса знаю, и он всегда был такой. Сидел один, ни с кем не дружил. Я пару раз пытался с ним заговорить — он отвечал вежливо, но так, что сразу понятно: не хочет. — Может, ему просто нужно время, — сказала я. — Может. — Стайлз пожал плечами. — Но если он тебе помогает — это круто. Химия — сложный предмет. Я бы не справился с репетиторством. У меня терпения не хватает. — У тебя вообще терпения не хватает, — заметил Скотт. — Эй! У меня отличное терпение. Я просто... экономлю его. Для важных вещей. — Например? — Например... — Стайлз задумался. — Ладно, я понял твою точку зрения. Мы рассмеялись. Солнце садилось всё ниже, и воздух становился прохладнее. Скотт сказал, что ему пора домой — мама ждала к ужину. Стайлз вызвался проводить меня до поворота. — Знаешь, — сказал он, когда мы шли по Оук-стрит, — это хорошо, что ты нашла кого-то ещё. Ну, кроме нас. Мы с Скоттом, конечно, потрясающие, но разнообразие — это важно. — Ты сейчас серьёзно или шутишь? — И то и другое. — Он помолчал. — Я просто рад, что ты не сидишь одна. Ты в апреле была как... как будто за стеклом. Смотришь на всех, но не подходишь. А теперь ты идёшь за стадион и занимаешься химией с самым молчаливым парнем в школе. Это прогресс. — Ты анализируешь меня? — Нет. Я наблюдаю. Ты же сама говорила, что любишь наблюдать. Вот и я решил попробовать. — И как успехи? — Пока не очень. Ты сложный объект. — Он улыбнулся. — Но я работаю над этим. Мы дошли до моего дома. Старый дуб у крыльца качал ветвями. Стайлз остановился у калитки. — Ладно, мне к отцу. Он сегодня дежурит в участке, обещал взять меня с собой. Хочет показать, как работает система. — Тоже своего рода химия. — Только вместо элементов — преступники. — Он махнул рукой. — Увидимся завтра, Маргарет-викторианский-роман. И убежал. Я вошла в дом. Отец ещё не вернулся. Я поднялась на мансарду, села за письменный стол и открыла тетрадь по химии. Там, на последней странице, был мятый листок с таблицей Менделеева, нарисованной от руки. Неровные линии. Аккуратные подписи. В углу — маленькая пометка карандашом: «Удачи на контрольной». Я улыбнулась и закрыла тетрадь. Может быть, я и не стала своей в этом городе. Но я перестала быть совсем чужой.