Глава 3. Финишная прямая

Конец учебного года. Контрольные, бессонные ночи и попытки удержать мир в рамках расписания.

***

Май в Бикон-Хиллз пах прелыми листьями и сырой землёй. По утрам над землёй стелился туман — густой, белёсый, он выползал из-за сосен и оседал на траве холодной росой. Я просыпалась в шесть, выглядывала в окно и видела, как лес тонет в в нём, и только верхушки деревьев торчат над белой пеленой, как мачты затонувших кораблей. До конца учебного года оставалось три недели. В школе начался тот особый период, который учителя называют «заключительным этапом», а ученики — «адом». Контрольные шли одна за другой: история, литература, химия, математика, биология. В коридорах стоял гул — кто-то зубрил даты на ходу, кто-то переписывал формулы на ладони, кто-то в панике искал пропавший конспект. Даже воздух в классах стал другим: гуще, напряжённее, как перед грозой. Я больше не паниковала. Паника кончилась где-то в середине апреля, когда я поняла, что на неё просто нет времени. Паника — это роскошь. Позволить себе её можно, только если у тебя есть свободный час, чтобы сидеть и трястись. У меня свободных часов не было. Вместо паники пришла методичность: подъём в шесть, завтрак, школа, возвращение в четыре, обед, учебники, отбой в десять. И так каждый день, без выходных. Отец говорил, что я слишком много работаю. Я отвечала, что у меня нет выбора. Он вздыхал и приносил чай. Я перепроверяла каждый тест трижды. Не дважды. Не четырежды. Ровно три. Три было правильным числом — я знала это с детства. Если проверить два раза — останется страх, что ошибка где-то спряталась. Если четыре — это уже паранойя. Три — ровно посередине. Три — безопасно. Это был ритуал, о котором я никому не рассказывала. Зачем? Люди не поняли бы. Они думали, что я «просто организованная» или «очень дисциплинированная». Они не знали, что дисциплина — это не выбор. Это необходимость. Единственный способ держать мир в рамках, когда внутри всё норовит развалиться.

***

История была первым уроком в расписании, и каждое утро начиналось с мистера Уэста. Класс был большой, парты стояли по одной, и каждый сидел сам за себя. Я сидела на предпоследнем ряду у окна — это место стало моим с первого дня. Стайлз сидел через проход, справа от меня. Это не было совпадением: он выбрал это место ещё в сентябре, а когда меня посадили рядом в апреле, сказал: «Отлично, теперь ты моя соседка по проходу. Это почти как соседка по парте, только без списывания». С тех пор так и повелось: я у окна, он через проход. Его тетради вечно расползались на край моей парты, а мои учебники лежали ровной стопкой, и это сочетание хаоса и порядка стало чем-то привычным. В середине мая, когда Уэст объявил дату итоговой контрольной, Стайлз повернулся ко мне с выражением вселенской скорби на лице. — Двадцать четвёртое, — прошептал он. — У нас меньше двух недель. — Я слышала. — Ты не выглядишь напуганной. — Я не напугана. Я смирилась. — Это разные вещи? — Совершенно разные. Он забарабанил пальцами по своей парте — привычка, от которой у меня поначалу дёргался глаз, но теперь я её почти не замечала. Уэст сделал замечание. Стайлз извинился, а через минуту снова забарабанил. На перемене он догнал меня в коридоре. Я шла к шкафчику за учебником химии. — Слушай, у меня идея, — сказал он, слегка запыхавшись. — Давай готовиться вместе. Ты хорошо пишешь эссе, я хорошо запоминаю даты. Мы могли бы обмениваться знаниями. Как в древности. Бартер. — Ты предлагаешь мне списывать? — Нет! Я предлагаю кооперацию. Синергию. Взаимовыгодное сотрудничество. — Ты просто не хочешь писать эссе один. — Конечно, не хочу. — Он даже не попытался возразить. — Эссе — это скучно. Даты — это весело. — Даты — это весело? — Да! Это как пазл. Всё складывается в хронологию. 1861 — начало Гражданской, 1863 — битва при Геттисберге, 1865 — конец. А эссе — это когда нужно придумывать, что автор имел в виду. Откуда я знаю, что имел в виду Линкольн? Я с ним не разговаривал. Я усмехнулась, захлопывая шкафчик. — Ладно. В четверг после уроков. Библиотека. — Отлично! — Он просиял. — Я принесу карточки с датами. Ты принесёшь свои конспекты. Будет весело. — Ты странно понимаешь слово «весело». — А ты странно понимаешь слово «странно». Мы идеальная пара. Он развернулся и побежал в сторону столовой, а я пошла на химию. Телефон пиликнул. Новое сообщение от Стайлза: «Кстати, ты обедаешь сегодня? Я принёс лишний сэндвич». Я выдохнула.

***

Химия была одним из двух уроков, где парты стояли на двоих, и я сидела с Айзеком. Мы делили парту у окна, на последнем ряду. Он занял это место сам, ещё в апреле, после того случая, когда Лидия мне отказала. Просто подошёл и сел, сказав: «Здесь не занято?» Я покачала головой. С тех пор мы сидели вместе, и это было единственное место в классе, где я не чувствовала себя чужой. Мы почти не разговаривали на уроках. Айзек вообще был молчаливым — он мог просидеть все сорок пять минут, рисуя что-то на полях тетради. Но иногда, когда я ошибалась в уравнении, он чуть заметно качал головой, и я понимала: что-то не так. Переписывала. Проверяла снова. Это стало нашим безмолвным ритуалом. В середине мая, когда до итоговой контрольной оставалось полторы недели, мы встретились за стадионом в последний раз перед экзаменом. Солнце уже садилось, и лес за нашими спинами темнел. Айзек сидел на скамейке в своей неизменной толстовке и ждал меня. — Ты готова, — сказал он, откладывая тетрадь. — Думаешь? — Знаю. Ты знаешь всё, что нужно. Главное — не паникуй. Паника — твой главный враг. Химия любит холодную голову. — Ты говоришь как учитель. — Я просто читал книжки. — Он почти улыбнулся. — И у меня у самого по химии пятёрка. Я знаю, о чём говорю. Мы помолчали. Ветер шевелил сосны. Где-то вдалеке кричала птица. — Спасибо тебе, — сказала я. — За всё. Без тебя я бы не сдала. Он пожал плечами и ничего не ответил. Но когда мы расходились, сказал: — Если хочешь, повторим ещё раз перед контрольной. Для уверенности. — Хочу. — Тогда в среду. Здесь же. — Хорошо. Он кивнул и пошёл к школе — быстрым шагом, не оглядываясь. Я смотрела ему вслед и думала: вот человек, который ничего не просит взамен. Просто помогает. Просто сидит рядом на химии. Просто ждёт в коридоре после уроков. И этого достаточно.

***

Математика — базовый уровень — проходила в кабинете на первом этаже. Здесь парты стояли по одной, и каждый сидел сам за себя. В Сан-Франциско у меня была четвёрка по алгебре — не блестяще, но стабильно. Программа в Бикон-Хиллз оказалась похожей, так что я справлялась без репетиторов. Учитель, мистер Донован, сухой и немногословный, вёл уроки ровно, и это меня устраивало. На базовом уровне нас было человек пятнадцать. Скотт сидел через проход от меня, слева. Айзек — у стены, позади. Иногда, когда мистер Донован давал сложную задачу, Скотт наклонялся ко мне и шёпотом спрашивал: — Ты что-нибудь понимаешь? — Немного. А ты? — Вообще ничего. — Он вздыхал. — У меня с математикой всегда было плохо. Если бы не Стайлз, я бы ещё в девятом классе завалил. — Стайлз помогает тебе с математикой? Он же на продвинутом. — Ну да. Он там решает какие-то жуткие задачи, а потом приходит ко мне и объясняет нормальным языком. Говорит, что математика — это как конструктор. Если знаешь правила, всё собирается. Я чуть не рассмеялась. Это было почти дословно то, что Айзек говорил про химию. — Он хороший друг, — сказала я. — Лучший. — Скотт улыбнулся. — Немного безумный, но лучший. Стайлз и Лидия сидели на продвинутой математике в соседнем кабинете. Иногда после урока Стайлз забегал к нам — раскрасневшийся, взъерошенный, с горящими глазами: «Вы не представляете, что мы сейчас решали! Это была задача про интегралы! Интегралы! Я чуть не умер! Но было круто!» Скотт смотрел на него с ужасом, а я — с любопытством.

***

Биология была вторым уроком, где парты стояли на двоих, и здесь я тоже сидела с Айзеком. Это место он выбрал так же, как на химии: подошёл, сел, спросил: «Не против?» Я не возражала. С тех пор мы сидели вместе. Миссис Тёрнер, пожилая женщина с мягким голосом, вела уроки размеренно. Она любила задавать вопросы, на которые можно было ответить, если прочитал параграф. Я читала. Айзек тоже читал — он вообще много читал. Иногда мы сверялись ответами, и если мои записи расходились с его, он молча указывал на ошибку. Я исправляла. Стайлза на биологии не было — он выбрал другой профиль. Скотт был, но сидел через ряд. На лабораторных мы иногда пересекались. Один раз, когда нужно было препарировать лягушку, он сказал: «Я не могу. Мне её жалко». Я сделала разрез сама, а он записывал результаты. Работа в команде без слов — лучший вид командной работы. Остальные уроки — литература, английский, физкультура — шли своим чередом. Где-то я сидела одна, где-то с незнакомыми людьми. Но на истории со Стайлзом, на химии и биологии с Айзеком, на математике со Скоттом — там были точки соприкосновения. Там были люди, которые постепенно, становились частью моей жизни.

***

Итоговая неделя накрыла школу лавиной. Первой была история. Я написала эссе за сорок минут — о причинах Гражданской войны и роли Линкольна. Я перепроверила его трижды. Три — безопасное число. Когда я вышла из класса, Стайлз уже ждал в коридоре, нервно постукивая ногой по линолеуму. — Ну как? — спросил он. — Нормально. А ты? — Кажется, перепутал даты двух сражений. — Он поморщился. — Или не перепутал. Я не помню, а это ещё хуже. — Ты справишься. Ты знаешь даты лучше всех в классе. — Кроме тебя. — Я не знаю даты. Я знаю, как писать эссе. Это разные вещи. Он вздохнул и потёр лицо ладонями. — Ладно. Химия в четверг. Ты готова? — Почти. — Почти — это хорошо. Почти — это лучше, чем «совсем нет». Химия прошла в четверг. Я сидела за нашей с Айзеком партой, и он перед началом контрольной чуть заметно кивнул мне — мол, давай. Я кивнула в ответ. Задания были сложные, но я знала их. Кислоты. Основания. ОВР. Уравнения одно за другим ложились на бумагу, и в них была логика — та самая, о которой говорил Айзек: если знаешь правила, всё собирается. Я сдала работу за тридцать пять минут. Когда выходила из класса, мельком взглянула на Лидию — она сидела за своей первой партой, склонившись над работой, и не подняла головы. Я и не ждала. В коридоре меня ждал Айзек. Он уже сдал — раньше меня. — Как прошло? — спросил он. — Кажется, хорошо. — Не кажется. Ты справилась. — Откуда ты знаешь? — Знаю. — Он пожал плечами. — Я же тебя учил. Это было сказано без хвастовства, просто как факт. И именно поэтому я поверила. Математика прошла в пятницу. Я сидела над задачами, проверяла каждое действие дважды. Сдала. Скотт вышел из класса с таким лицом, будто его только что выпустили из тюрьмы. — Я сделал всё, что мог, — сказал он. — То есть почти ничего. Но старался. — Ты справишься, — сказала я. — У тебя был хороший репетитор. — Стайлз? — Он усмехнулся. — Да. Лучший. Немного безумный, но лучший. Биология завершила неделю. Мы с Айзеком сдали лабораторные журналы одновременно, и миссис Тёрнер сказала: «Очень аккуратная работа, мисс Коллинз. И ваша тоже, мистер Лейхи». Мы переглянулись. Айзек чуть улыбнулся — одними уголками губ. Это была его первая улыбка за всё время нашего знакомства.

***

Последний учебный день выпал на пятницу, и погода была под стать — солнечная, тёплая, почти летняя. Контрольные закончились. Учебники были сданы. В коридорах царила та особенная, предвкушательная суета, которая бывает только в конце года. Ученики подписывали друг другу ежегодники, обменивались номерами, обсуждали планы на лето. Даже учителя выглядели менее суровыми. Я стояла у своего шкафчика и складывала вещи, когда заметила Айзека. Он стоял у выхода и ждал — как всегда. — Домой? — спросила я. — Домой. А ты? — Тоже. Мы вышли вместе. На улице было тепло, и солнце заливало парковку золотом. Айзек остановился у ворот. — Летом увидимся? — спросила я. — Может. — Он пожал плечами. — Я никуда не уезжаю. — Я тоже. — Тогда, наверное, увидимся. Он кивнул и пошёл в свою сторону — быстрым шагом, не оглядываясь. Я смотрела ему вслед и думала: вот человек, который появился в моей жизни случайно. И теперь он — часть моей жизни. Небольшая и молчаливая. Но важная.

***

Вечером мы сидели у Стайлза в гостиной. Дом шерифа Стилински был большим, но каким-то неуютным — чувствовалось, что в нём давно не было женщины. На стенах — фотографии: Стайлз в детстве, шериф в форме, женщина с тёплой улыбкой. Я старалась не смотреть на эти снимки слишком долго. Пицца была вкусная — тонкое тесто, много сыра. Стайлз включил какой-то старый фильм, но мы почти не смотрели — болтали о всякой ерунде. — Итак, — сказал Стайлз, поднимая стакан с соком, — предлагаю тост. За окончание учебного года. И за то, что мы все живы. — Это немного мрачно, — заметил Скотт. — Это реалистично. Ты знаешь, сколько людей погибает в учебных заведениях? Нет? И я нет. Но наверняка много. — Ты не умеешь говорить тосты, — сказала я. — Я умею. Просто у меня свой стиль. Мы чокнулись стаканами. Скотт рассказывал про их тренировки — тренер Финсток пообещал, что в следующем сезоне будет выпускать его на поле чаще. Стайлз строил планы на лето: «Я, во-первых, разберу гараж. Во-вторых, научусь играть на гитаре. В-третьих, раскрою какую-нибудь тайну». — Какую тайну? — спросила я. — Любую. В этом городе полно тайн. Ты заметила? — Нет. — А я найду самую интересную и раскрою. Буду как Шерлок. Только без трубки. — И без ума, — добавил Скотт. — Эй! Я смеялась. Мы сидели втроём в полупустой гостиной, и за окнами темнело, и лес стоял и смотрел. Но сейчас это было не страшно. Сейчас это было почти уютно. Когда я вернулась домой, отец спал в кресле перед телевизором. Я выключила телевизор, укрыла его пледом и поднялась на мансарду. В окно светила луна. Лес стоял чёрный и густой. Я села на кровать и достала тетрадь. На последней странице лежали: мятый листок с таблицей Менделеева, нарисованной рукой Айзека, и записка от Стайлза, которую он сунул мне при прощании — «Если летом будет скучно — звони. У меня всегда есть план. Ну, почти всегда». Два листка. Два доказательства того, что этот год прошёл не зря. Завтра начиналось лето. Я не знала, что оно мне принесёт. Но впервые за долгое время это не пугало. Лес за окном стоял и ждал. Но пока — было просто лето.