Шармбатонская роза

Утром небо превратилось в сплошную свинцовую громаду. Полновесное небо - это всегда небо-предвестник. В нем нет ничего от величественной грозовой красоты. В нем есть иное: ровная, беспросветная тоска, не обещающая даже бури, поскольку буря - это всплеск, это хоть какое-то движение в застоявшейся глади. Здесь же было глухое затишье, зловещее безветрие, которое хуже любой непогоды. Большой зал Хогвартса пылал тысячами свечей. Они парили в воздухе - те стройные, восковые огоньки, - повиснув над головами собравшихся загадочным, полумагическим роем. Отсветы этого живого, трепещущего огня струились по стенам, озаряя старинные гербы, золоченые рамы портретов, за которыми притаились любопытные, чуть надменные лица былых обитателей, и высокий, уходящий в небеса свод, покорно отражавший здешнее небо. Директор сидел во главе стола и, скрестив пальцы, изучал прибывших взглядом. Рядом с ним - профессор Дамблдор, чьи глаза цвета августовского неба были устремлены в одну точку: туда, где толпились французские беженцы в голубых мантиях Шармбатона. Девушки и сами были не рады оказаться там, где цепкие взгляды слизеринцев, сострадательные гриффиндорцев и оценивающие всех остальных, неотрывно следовали за фигурами молодых студенток. Совершенно разных возрастов девушки, медленно сортировались по разным столам. Одна за другой Шляпа выкрикивала названия факультетов, и француженки, вздрагивая, расходились по разным столам. Когтевран принял большинство. Пуффендуй - троих. Гриффиндор - одну, ту, что держалась смелее прочих. Однако той, которую ждали с трепетом несколько слизеринцев, среди прочих не было. Блэк, отметивший настроение Тома, тихо спросил: — Может дочь Дамблдора та, которую распределили на Гриффиндор? Том не ответил. Его пальцы дрогнули. Только раз, едва заметно. — Олух, их же по фамилиям назвали. Среди них не было фамилии Дамблдор, — закатил глаза Малфой. Теперь Абраксас, поправив безупречную манжету, обронил с тою особенной, ленивою брезгливостью, какая дается лишь несколькими поколениями безупречного воспитания: — Стало быть, либо девица эта носит иную фамилию, либо ее вовсе нет среди прибывших. — Друзья, — вклинился Кеннет, чье лицо выражало крайнюю степень нетерпения, — вы, конечно, очень изящно пикируетесь, но, быть может, все-таки обратимся к завтраку? Я, признаться, проголодался зверски. Если Шляпа не поторопится, я начну жевать собственную мантию. — Твоя мантия, — заметил Нотт, не поднимая глаз от книги, — переживет. А вот мое терпение - едва ли. Однако, — он вдруг осекся и выпрямился, — кажется, настал черед последних. И точно: вереница француженок, только что казавшаяся бесконечной, иссякла. У табурета осталась лишь одна студентка. В зале, еще мгновение назад полном сдержанного, приглушенного гула, воцарилась тишина, какая скорее настораживает. Кеннет забыл про чай. Абраксас перестал терзать край манжеты. Нотт отложил книгу. Альфард затаил дыхание. И лишь Том, как и прежде, сидел неподвижно, вперив взгляд в девушку, холодно и неотрывно. Торопливый, сбивчивый шелест мантии, легкое, прерывистое дыхание, и сама она - опоздавшая, застигнутая врасплох немилосердным временем, - в длинной, темной накидке, с глубоко надвинутым капюшоном, за которым не было видно ни лица, ни даже очертаний его, поспешила к назначенному месту. И на ходу, не сбавляя шага, незнакомка уже тянула пуговицы мантии - одну, другую, третью, - пальцы ее, длинные, тонкие, чуть заметно дрожащие, наскоро освобождали застежки из тесных петель. Наконец шармбатонка освободилась от тяжелого одеяния. Она была изящна и тонка, но не той болезненной, чахоточною худобою, что вызывает жалость, а тою стройностью, какая свойственна истинным аристократкам. Мантия Шармбатона - шелк цвета летнего неба - струилась по ее плечам мягкими складками, и в этом струении не было кокетства; скорее, простота, которую дает либо полное неведение о собственной красоте, либо глубочайшее к ней равнодушие. Волосы, собранные в низкий, чуть небрежный узел, отливали платиной, но главное, что заставило слизеринцев замереть, а Малфоя - подавиться воздухом, было иное. Глаза. Когда девушка подняла лицо к столу преподавателей, по рядам пронесся сдавленный, почти беззвучный вздох. Левый глаз ее был ясного, прозрачного синего цвета - того самого оттенка августовского неба, каким славились глаза Альбуса Дамблдора. Правый же был темно-карим, почти черным, с янтарными, горячими искорками у самого зрачка. Она не была красавицей в том смысле, в каком красива была Вальбурга - точеной, надменной, почти хищной красотою. Но в ней таилось нечто иное, чему язык затруднялся подобрать название: нежность, наряду с силой; хрупкость, за которой угадывался стержень; и та особая, врожденная грация, каковая не приобретается воспитанием, но присваивается от рождения. В этой девушке угадывалась та же порода, что и у профессора Дамблдора, но смягченная, одухотворенная, женственная. Она поднялась на ступени, неторопливо развернулась и села на стул. Пальцы судорожно, с каким-то даже отчаянием, сжимали край накидки, что теперь лежала у нее на коленях. Диппет наклонился вперед, щуря подслеповатые глаза. Дамблдор сначала порывисто привстал, но вскоре снова вернулся на место за профессорским столом. Шляпа принялась размышлять. «Две великие крови, сплетенные дарами природы. Искусственное рождение, но... душа. Настоящая душа.» Голос Шляпы - если то был голос, а не само вторжение в недры сознания - зазвучал слишком отчетливо и громко, но не для всех слушателей. Исчезла та игривая, чуть насмешливая интонация, какою она встречала большинство новичков, исчезла снисходительная терпеливость, с какою она разбирала рядовые, ничем не примечательные натуры. «Кто дал тебе жизнь?» — снова спросила шляпа. «Родители… мама и папа» — мысленно отчиталась Одетта, недоуменно сдвинув брови на столь нелепый вопрос. Однако он был задан не для того, чтобы получить ответ, - Шляпа, прошедшая столько веков на головах юных волшебников, давно уже знала все, что можно знать о каждом, кто прикасался к ее полям. Он был задан для того, чтобы сама волшебница впервые, быть может, задумалась над своим происхождением. Она знала отца, но задалась вопросом о матери лишь однажды, на что ответа так и не получила. В тот день Дамблдор запретил любые расспросы о неизвестной родительнице. «Ты можешь стать разрушением или исцелением» — снова протянула шляпа. Она повидала на своем веку слишком много, чтобы обманываться на счет человеческой природы, но, несмотря на все виденное, продолжал верить в возможность выбора. «Куда ты пойдешь?» — суровый тон, скрипучий голос, призывающий к выбору, только больше ввел в смятение. Одетта молчала; для волшебника, который совсем не осведомлен о тонкостях четырех факультетов Хогвартса, делать выбор - все одно, что крутить рулетку, - то есть полагаться исключительно на удачу. Голос Шляпы вдруг переменился. Из торжественного, почти пророческого он стал вдруг тихим, сожалеющим: «Я знаю, что ты сейчас в растерянности. Но я так же знаю, что тебе уготована тяжелая доля, трудный путь. Но я не скажу тебе, как правильно будет поступить. Я только дам тебе дом, где ты сможешь найти ответы сама» — СЛИЗЕРИН! И когда Шляпа, наконец, замолчала, и молодая волшебница почувствовала, как ее снимают с головы, и свет Большого зала ударил в глаза, ослепительный, праздничный, полный сотен любопытных, восхищённых, равнодушных, завистливых взглядов, девушка облегченно выдохнула. Серые глаза Тома, глубокие, лихорадочные, скользнули по фигуре девчонки, после - к преподавательскому столу, где сидел сам Дамблдор. Старый маг был бледен, как полотно, но держался. Реддл улыбнулся про себя. Он понял все. Большой зал отгремел приветственными речами, торжество закончилось, теперь задача старост была одна: просветить новоприбывшие умы, познакомить девушек с местными порядками. В гостиной уже собрались. Не все, конечно, но те, кого Реддл счел нужным позвать - его ближний круг. — Мадемуазель Дамблдор, — прозвучал мягкий обволакивающий голос. Том слегка склонил голову, обозначая поклон, исполненный аристократической сдержанности. — Счастлив приветствовать Вас в нашем убежище. Прошу простить, что не встречал Вас у дверей, - дела факультета, увы, требуют неотлучного присутствия. Высокая фигура Реддла заслонила собой колеблющееся пламя. — Ах, Вы, стало быть, тот самый мистер Реддл, — ответила новенькая после небольшой паузы, и в голосе ее, мелодичном и мягком, явственно прозвучал легкий, едва уловимый французский акцент, придававший английским словам какую-то особую, чуть старомодную прелесть. — Мне уже успели о Вас рассказать. Правда, — она чуть склонила голову набок, — рассказчики несколько расходились в оценках. Одни говорили - гений. Другие… — она запнулась, подыскивая слово, и уголки ее губ дрогнули в улыбке, — другие затруднялись подобрать цензурное выражение. — Быть может, — ответил он тихо, — и то и другое… Позвольте быть Вашим чичероне, — продолжал Реддл; губы его тронула улыбка, тонкая и двусмысленная. — Гостиная Слизерина - не место для суетного веселья. Взгляните: эти стены впитали амбиции десятков поколений волшебников, вершивших судьбы мира. Здесь, в этой самой комнате, за сто лет до нас решалось, кому владеть тайнами крови. — Благодарю за Вашу отзывчивость, — Одетта даже слегка смутилась от столь явного напора. Том повел рукой, указывая на высокие стрельчатые окна. Но вместо привычного пейзажа за толстым, магически укрепленным стеклом колыхалась мутная, изумрудная глубь. — Озеро, — задумчиво молвил Реддл, останавливаясь позади новоприбывшей так близко, что она могла чувствовать исходящий от него холод, странный для живого существа. — Черное озеро. Оно защищает нас от праздного любопытства, хранит наши секреты. — Жутковато здесь, — Одетта обняла себя за плечи. — Не пугайтесь тишины и полумрака, — произнес Том, отступая на шаг и вновь обретая облик безупречного, почти радушного хозяина. — Многие, переступая этот порог, испытывают робость. Все же, подлинная сущность нашего дома - избранничество. Реддл прошелся вдоль стены, скользя длинными белыми пальцами по корешкам старинных фолиантов, покоящихся на полках. — Слизерин принимает лишь избранных. Ваше распределение, поверьте, не было случайностью. Шляпа, она видит то, что скрыто от глаз толпы. Она узрела в Вас не просто дочь своего отца; она увидела личность Ведь Вы прибыли сюда из самого сердца катастрофы, не так ли? Из милого, цветущего Шармбатона, что ныне обратился в пепел... Такой подтекст явно пришелся не по вкусу только что прибывшей девушке. — Здесь Вы найдете не просто кров, — вновь зазвучал его голос, теперь наполненный теплотой и участием, почти искренностью. — Вы обретете опору. Я, как староста, считаю своим первейшим долгом окружить вас заботой. Вы - драгоценная гостья, и я позабочусь о том, чтобы никто не посмел потревожить этот покой ни косым взглядом, ни неосторожным словом. Ваше прошлое, ваша родословная - в этих стенах это станет вашим величайшим сокровищем. — Но Вы уже тревожите меня, мистер Реддл, — отшутилась Одетта, преобладая при этом во всей своей серьезности. — Не пора ли нам перейти на «ты»? Ее обезоруживающая улыбка, без сомнений, могла бы посоперничать с его всепоглощающей. Тяжелая портьера, отделявшая альков для собраний, колыхнулась, и оттуда, лениво потягиваясь, вышел Абраксас Малфой. Его светлые, почти платиновые волосы сияли даже в полумраке, а на тонких губах играла скептическая усмешка. Почти тотчас подтянулись и остальные. — Позвольте представить вам нашу новую соученицу. Мадемуазель Одетта Дамблдор, прибывшая к нам из Шармбатона. Обстоятельства ее прибытия, увы, печальны, но само ее присутствие здесь - несомненная удача для нашего факультета. Реддл сделал паузу, и Абраксас Малфой, стоявший во главе малого собрания, первым двинулся с места. Он отвесил церемонный, чуть старомодный поклон, коснувшись кончиками пальцев груди. — Абраксас Малфой, — представился тот, растягивая слова, точно смакуя дорогое вино. — Сын Августуса Малфоя. Наши семьи, кажется, не пересекались в свете, но это досадное упущение, которое мы, надеюсь, исправим. Шармбатон... о, я слышал, там умеют ценить изящество. В отличие от некоторых, — он покосился в сторону эмблемы Гриффиндора, — кто считает верхом культуры тыквенный сок, пролитый на мантию. — Браво, Абраксас, — сухо заметил Рэймонд Нотт, не отрываясь от своего вечного блокнота. — Ты умудрился в одном предложении и представиться, и оскорбить треть школы. Записываю: «Малфой, уровень светской язвительности - семь из десяти. Склонен к самолюбованию». — О, Мерлин, только не ты со своей бухгалтерией, — поморщился Малфой. — Мадемуазель, умоляю, не обращайте внимания на него. Рэймонд Нотт. Он коллекционирует чужие промахи, потому что своих у него слишком много. — Зато ни один не проходит незамеченным, — парировал Нотт, наконец поднимая голову. Его лисьи глаза с интересом оглядели новенькую. — Нотт. Рэймонд. Я веду учет нашим маленьким... достижениям. Если захотите узнать что-то компрометирующее о любом из здесь присутствующих - обращайтесь. У меня досье даже на Тома. Почти. — Почти, — подтвердил Реддл с ледяной улыбкой. — Потому как я предпочитаю не допускать промахов. Нотт поперхнулся, и Кеннет Эйвери радостно заржал, хлопая ладонью по столу так, что зазвенели кубки. — Я Кеннет. Кеннет Эйвери. Можно просто Кен. Я здесь официальный, м-м-м... оптимист. Если Вам вдруг станет грустно, приходите ко мне. Я знаю триста анекдотов про троллей, и половина из них даже смешные! — Половина - это ты себе льстишь, — процедила Вальбурга Блэк, не поднимая глаз от книги. Она не привет ты овала гостью, сидела, точно королева в изгнании, всем видом показывая, что происходящее ниже ее достоинства. — Максимум четверть. И то если слушатель глуховат. — Сестрица сегодня в ударе, — негромко заметил Альфард Блэк, сидевший чуть поодаль. Он отложил фолиант и поднялся - единственный, кто не смотрел на Одетту оценивающе, а просто, по-человечески, встретился с ней взглядом. — Альфард Блэк. Брат Вальбурги, да простит мне Мерлин это родство. Рад знакомству. Если понадобится проводник по замку - я к вашим услугам. В отличие от моего друга Тома, я не беру плату за экскурсии душевными терзаниями. Том коротко рассмеялся - сухим, лаконичным смешком, который мог означать что угодно: от одобрения до обещания припомнить эту дерзость позже. — Альфард у нас совесть факультета, — пояснил Том, поворачиваясь к Одетте. — Редкий экземпляр. Берегите его, мадемуазель, другой такой добродетели среди змей не сыщете. Остальные - включая меня - безнадежно испорчены. — Буду иметь ввиду, — мило рассмеялась волшебница. — Ну, знаешь ли! — притворно возмутился Эйвери. — У Кеннетов добродетель - семейное! Так что я тоже - сама добродетель. — Да, да… именно поэтому тебя и распределили в Слизерин, — не удержался Малфой. — Чтобы вытравить остатки. И, судя по твоим оценкам по зельеварению, процесс идет успешно. — О, мадемуазель! — Кеннет трагически заломил руки. — Видите, как они со мной обращаются? А я ведь просто цветочек на каменистой почве этого факультета! Кстати, о цветочках - в Шармбатоне, говорят, розы цветут круглый год? Это правда? — Эйвери подался ближе к волшебнице. Вопрос был задан так простодушно, так неожиданно тепло, что Одетта на мгновение растерялась. Том тут же перехватил инициативу: — Кеннет, твоя способность перескакивать от сарказма к ботанике достойна изучения. Но, полагаю, мадемуазель сейчас не до обсуждения подобных вещей. Прошу, — он жестом указал на свободное место подле Альфарда. — Садитесь. И не верьте ни единому слову этих господ. Кроме меня, разумеется. — Сама искренность, — пробормотал Нотт, снова утыкаясь в свои записи. — Зависть - скверное чувство, Рэймонд, — бросил Том, даже не обернувшись. — Особенно когда она так плохо замаскирована. Запиши это в свой блокнот. Буква «З». Между «злоба» и «зубная боль». Вальбурга наконец соизволила поднять глаза. Она окинула Одетту долгим, изучающим взглядом - от кончиков туфель до макушки. — Вальбурга Блэк, — произнесла слизеринка с той особенной, ледяной любезностью, какой чистокровные дамы одаривают посторонних, пока не решили, съесть их или помиловать. — Надеюсь, мадемуазель Дамблдор, Вам у нас понравится. Хотя после Шармбатона, должно быть, наши подземелья кажутся Вам... мрачноватыми. — Напротив, — мягко ответил Том, прежде чем Одетта успела открыть рот. — Мрак - это всего лишь отсутствие света. А свет, как известно, можно зажечь. Или, — он едва заметно улыбнулся, — можно научиться видеть в темноте. Что для Слизерина, согласись, гораздо полезнее. Альфард чуть заметно покачал головой, но промолчал. Он уже знал этот тон. И он знал, что будет дальше. — Что ж, — Том хлопнул в ладоши, и жестом указал на женскую спальню, — официальное представление окончено. Дамам пора на покой… Он одарил всех присутствующих своей фирменной улыбкой. И Одетта, сама того не заметив, улыбнулась в ответ, во всей своей наивности, которой не до конца еще успела лишиться. Когда же новоиспеченная слизеринка, покинув гостиную, удалилась в свои спальни, едва затворилась дверь, как сдержанное оживление, копившееся весь вечер, прорвалось наружу — Том, дружище, — протянул Малфой, обходя друга кругом, — я, конечно, понимаю, что ты у нас староста и душа компании, но ты сейчас вылил на эту бедняжку столько елея, что им можно было бы смазать все доспехи в Зале Славы. «Драгоценная гостья», «печать судьбы»... Фу-фу-фу! Из-за его плеча вынырнул Кеннет Эйвери - круглолицый, с вечно взъерошенными русыми вихрами и смеющимися карими глазами. Он театрально прижал руку к сердцу и, копируя интонации Реддла, загнусил: — «Мадемуазель, в Ваших жилах течет кровь великого волшебника...» Том, признайся, ты перед зеркалом репетировал? У меня аж слеза прошибла. Честное слово, я чуть не захлебнулся в собственном умилении! — Заткнись, Кеннет, — беззлобно бросил Абраксас, но уголки его губ дернулись в усмешке. — Хотя в чем-то он прав. Ты, Том, был чрезвычайно... обходителен. Даже слишком. Том медленно обернулся. В его темных глазах плясали отблески пламени, и на мгновение Эйвери осекся, почувствовав тот самый холод, который заставлял его сжиматься, несмотря на всю показную браваду. — Вы оба - непроходимые глупцы, хотя и в разных отношениях, — произнес предводитель собрания, опускаясь в кресло. — Абраксас, твой отец потратил состояние на твоих учителей этикета, а ты до сих пор не усвоил простейшей истины: лесть ничего не стоит, но покупает многое. Особенно когда имеешь дело с той, кто потеряла все. Она, конечно, дочь Дамблдора, но сейчас - просто беженка. Ей необходимо чувствовать себя особенной… — Дочь Дамблдора, — задумчиво повторил Абраксас. — Это же какой козырь! Сам старик разбил Грин-де-Вальда, а его дочь теперь у нас, в Слизерине. Представляю, как скрипит зубами его драгоценный Гриффиндор! От камина, где в глубокой тени сидел Альфард Блэк, донесся тихий, спокойный голос: — Ты слишком громко радуешься чужим несчастьям, Абраксас. Это вульгарно. Девочка потеряла школу, друзей, возможно, кого-то из близких. Хотя бы вид сохрани. Альфард вышел на свет - высокий, худощавый юноша с благородными, тонкими чертами лица, столь отличными от надменной резкости его сестры Вальбурги. Он не смотрел ни на кого, рассеянно перелистывая страницы старого фолианта. — О, разумеется, Альфард у нас сама праведность! — фыркнула Вальбурга Блэк, появляясь из-за высокой спинки дивана, где она, оказывается, сидела все это время, словно паучиха в засаде. Она была на пару месяцев старше остальных, и это давало ей повод держаться с покровительственной снисходительностью. — Вечно ты, братец, со своей чувствительностью. Позоришь фамилию. «Бедная девочка»... А о чем думал ее папаша, когда якшался с магглорожденными и заселял Хогвартс всяким отребьем? Может, это просто карма? — Вальбурга, — мягко произнес Том, и одно это слово заставило ее мгновенно умолкнуть и слегка покраснеть. — Мы это обсуждали. Вопросы крови, безусловно, важны. Но не менее важна стратегия. Дамблдор - мой враг. Следовательно, его дочь - потенциальный союзник. Или, — он сделал едва заметную паузу, — потенциальный инструмент. В любом случае, я не потерплю, чтобы кто-то из вас испортил игру раньше времени. Он обвел взглядом собравшихся. Вальбурга опустила глаза, теребя манжету своего дорогого, расшитого серебром платья. Абраксас кивнул с пониманием заговорщика. Эйвери сделал вид, что застегивает рот на невидимую молнию, но глаза его по-прежнему смеялись. И тут из угла, где стоял массивный письменный стол, заваленный пергаментами, раздался скрип пера и сухой, скрипучий голос Рэймонда Нотта: — Уровень пафоса - девять и три десятых по десятибалльной шкале. Для сравнения: когда он вербовал Эйвери, уровень пафоса был четыре и два. Прогресс налицо. Нотт поднял голову от своего знаменитого блокнота и ухмыльнулся. У него было острое, лисье лицо и вечно прищуренные глаза, в которых светилось вечное, немного желчное соперничество. — Том, когда-нибудь я издам это отдельной книгой. «Анатомия манипуляции: практическое пособие». Посвящу ее тебе. — Рэймонд, — лениво отозвался Реддл, — если ты потратишь столько же времени на изучение трансфигурации, сколько на свой дурацкий блокнот, то, возможно, к выпуску перестанешь превращать спички в иголки, которые гнутся от косого взгляда. Нотт побагровел, но промолчал, с утроенной силой заскрипев пером. Абраксас тихо рассмеялся, а Кеннет и вовсе заржал в голос, хлопнув себя по коленям. — Ладно-ладно, — примирительно поднял руки Эйвери, — сдаюсь! Том, план гениален. Да здравствует наш змеиный король и его, кхм, «дипломатический корпус»! Но скажи, ты правда завтра поведешь ее в библиотеку? Или это тоже был словесный елей? Том поднялся с кресла, позволяя понять, что аудиенция окончена. Он подошел к окну, за которым колыхалась мутная зеленая вода. — Разумеется, поведу. И покажу ей именно те фолианты, которые упомянул. Знание - сила, Кеннет. И если она увидит, что я делюсь с ней знанием, доступным лишь избранным, она станет еще на шаг ближе. Доверие - тоже оружие, причем дальнего действия. Он повернулся к Альфарду, который единственный сохранял на лице выражение спокойной, чуть отстраненной задумчивости. — Альфард, друг мой, у меня к тебе небольшая просьба. Завтра присмотри за нашей гостьей. Ненавязчиво. Ты это умеешь. Альфард медленно поднял глаза от книги. На его лице не отразилось никаких эмоций, но он все же кивнул, сухо и совсем без эмоций. — Хорошо, Том. Я присмотрю. — Ну разумеется! — всплеснула руками Вальбурга, вскакивая с дивана. — Альфарду - задание, Абраксасу - намеки, даже этот клоун Кеннет удостоился шутки! А я? Том, я могла бы с ней поговорить! Как женщина с женщиной! Я знаю все о Шармбатоне, о тамошних порядках, о... — Именно поэтому, милая Вальбурга, — перебил ее Том ледяным тоном, от которого улыбка мигом сползла с ее лица, — ты не будешь с ней говорить. Твой пыл и твои взгляды на чистоту крови известны всей школе. Ты спугнешь ее раньше, чем она сделает первый шаг. Твоя роль наступит позже. А пока - просто наблюдай и молчи. Это приказ. Вальбурга, прикусив губу, резко развернулась и вышла прочь, шелестя юбками. Абраксас проводил ее насмешливым взглядом, а Эйвери тихо присвистнул. — Ну, Том, ты и дамский угодник. Одна тает от твоих речей, вторая от твоих приказов. Поделился бы секретом, а? Реддл ничего не ответил. Он стоял у окна, вглядываясь в темную толщу воды, и на его губах играла та самая улыбка, от которой даже у верного Абраксаса по спине пробегал пробирающий холодок. Где-то там, в глубине озера, гигантский кальмар лениво пошевелил щупальцем, а зеленый полумрак гостиной уже приглашал на покой.