Право сильного

Утро в подземельях Слизерина наступало не с рассветом - рассвета здесь не знали вовсе, - а, скорее, в оттенках вечно-зеленого полумрака, как это бывало здесь обыкновенно. У высокого зеркала в серебряной раме Одетта застала Вальбургу Блэк. Последняя при этом была уже полностью собрана - безупречная мантия цвета темной хвои, аккуратно подобранные волосы - как и всегда это была строгая прическа, - и безукоризненно ровный контур алой помады на губах. Девушка поправляла брошь на воротнике, когда в зеркале отразилась фигура новой сокурсницы. На мгновение их взгляды встретились в зазеркальной глубине. — Доброе утро, мадемуазель Дамблдор, — поприветствовала Вальбурга, не оборачиваясь. — Ты, я погляжу, ранняя пташка. Это похвально. В Шармбатоне, говорят, вообще царит строгость нравов. Или, — Блэк наконец повернулась, и ее темные, глубоко посаженные глаза холодно блеснули, — это скорее касалось одних лишь чистокровных учениц? Полукровки и магглорожденные там, надо полагать, нежились в постелях до полудня? Одетта не сразу нашлась с ответом; она знала этот тон - тон светской дамы, которая оскорбляет, не произнося грубого слова. — В Шармбатоне, мадемуазель Блэк, ценили не столько происхождение, сколько талант и прилежание. И магглорожденные ученицы часто подавали нам, чистокровным, пример усердия. Возможно, поэтому многим из нас было чему у них поучиться. Негодование прошлось по лицу Вальбурги - проблеск досады и чего-то похожего на пренебрежение. — О, разумеется, — протянула она, поправляя манжету. — Учиться у низших - это так… современно. Мой брат Альфард тоже находит в этом какое-то извращенное удовольствие. Но я предпочитаю учиться у равных. Или у тех, кто выше, — она сделала паузу, слишком многозначительную. — Кстати, о высших: наш староста, Том Реддл, проявил к твоей персоне необычайное внимание. Небывалое, я бы сказала. Ты должна быть польщена. Он редко кого удостаивает личной экскурсии. Значит, он видит в тебе… потенциал. Последнее слово она произнесла так, что оно прозвучало почти непристойно. — Я благодарна мистеру Реддлу за его любезность, — ответила Одетта сдержанно. — И полагаю, что его внимание продиктовано исключительно долгом старосты. Не более того. — Ах, «долгом старосты»! — Вальбурга тихо, неприятно рассмеялась. — Ну-ну. Долг старосты… запомню это выражение. Ты еще плохо знаешь Тома, мадемуазель. Для него не существует слова «не более». У него все - «сверх». И поверь моему опыту: когда Том Реддл на кого-то смотрит этим своим взглядом, он видит не человека. Он видит инструмент. Или дичь. Тебе решать, кем станешь. Вальбурга взяла с туалетного столика перчатки - тонкие, из драконьей кожи - и, не прощаясь, вышла из гостиной, оставив новенькую в одиночестве перед огромным зеркалом, в котором ее собственное отражение казалось бледнее обычного. Большой зал встретил студентов привычной утренней возней - перезвоном кубков, шелестом «Ежедневного пророка», гомоном сотен голосов. За столом Слизерина уже собрались все, включая Тома, который сидел во главе, подчеркнуто не глядя на дверь. — А вот и наша шармбатонская роза! — громогласно объявил Кеннет Эйвери, привставая и энергично размахивая рукой, словно они были старыми друзьями. — Мадемуазель Дамблдор, сюда, сюда! Я занял для Вас лучшее место - рядом с собой! Тут и вид на потолок отличный, и до тостов с джемом рукой подать. И главное - подальше от Вальбурги, которая с утра сегодня прямо как мантикора с зубной болью. — Эйвери, — прошипела Вальбурга, усаживаясь на противоположном конце, — еще одно слово, и твои тосты окажутся не в тарелке, а у тебя на голове. — О, видишь? — засмеялся Кеннет, пододвигая Одетте стул. — Мантикора! Садись же скорее. У нас тут, знаешь ли, утро - единственное время, когда все достаточно сонные, чтобы не плести интриг. Идеальный момент для искренней беседы. Как тебе спалось? Снились розы Шармбатона? Или, быть может, — он понизил голос до театрального шепота и покосился на Тома, — наш великий и ужасный староста, замаскированный под черного змея? — Кеннет, ты сегодня особенно болтлив, — заметил Абраксас Малфой, намазывая тост аристократично тонким слоем масла. — Обычно ты достигаешь этого уровня к полудню. Что послужило причиной? Неужели наша гостья? — А почему бы и нет? — Эйвери, ничуть не смутившись, подпер щеку рукой и уставился на Одетту с откровенным, почти комичным восхищением. — Она красива. Она загадочна. Она говорит с французским акцентом, который, клянусь Мерлином, заставляет даже слово «тост» звучать как стихи. И она дочь самого Дамблдора! Абраксас, ну какая еще причина нужна? За столом послышались смешки. Одетта почувствовала, что краснеет, но прежде чем она успела ответить, вмешался новый голос - сухой и резковатый. — Кеннет, ты забыл упомянуть, что она еще и стоит на полголовы выше тебя, — Рэймонд Нотт оторвался от своего завтрака. Теперь он смотрел на новенькую пристально, изучающе, с тем особым вниманием, которое граничило с бестактностью. — И, держу пари, заклинает лучше. Так что уйми свое красноречие, пока ты не выставил себя полным идиотом. — О, Рэймонд! — Эйвери расхохотался, нимало не задетый. — Ты сегодня тоже проявляешь ко мне интерес? Обычно я не удостаиваюсь и двух слов в час, а тут - целая речь. Я польщен. Но, боюсь, мое сердце сегодня принадлежит мадемуазель Дамблдор. Нотт не ответил на шутку. Вместо этого он перевел взгляд на интересующую его девушку и, чуть склонив голову набок, спросил с неподдельным любопытством: — Скажите, мадемуазель, это правда, что в Шармбатоне преподают астрономию на год раньше, чем в Хогвартсе? Я слышал, тамошние студенты уже к четвертому курсу умеют рассчитывать лунные фазы для трансфигурации с точностью до минуты. Это правда? Или очередной миф? — Я… Начала было Одетта, но Кеннет уже вклинился в разговор, заставив девушку вновь смущенно потупиться: — Рэймонд, ну ты и зануда! О чем ты спрашиваешь даму? О лунных фазах? Серьезно? Мадемуазель, не отвечайте ему. Я задам вопрос куда интереснее: правда ли, что в Шармбатоне на зельеварении используют только серебряные котлы? И варят какие-то особенные духи? Вы пахнете чем-то удивительным - не то лавандой, не то миндалем. Это шармбатонский парфюм? Одетта снова было открыла рот, но не тут то было. — Это, Кеннет, элементарная бытовая магия, — отрезал Нотт с плохо скрываемым раздражением. — Ее учат на втором курсе. Если бы ты хоть иногда открывал учебник, ты бы знал. А свой нос, будь добр, держи при себе. — Господа, — вклинился Абраксас с надменной усмешкой, — мы, кажется, наблюдаем редкое зрелище: дуэль за внимание дамы между клоуном и писарем. Делайте ставки, господа. Альфард, ваш прогноз? — Ничья, — спокойно отозвался Альфард, не отрываясь от книги. — Оба проиграют по очкам, потому что не замечают главного. — И что же главное? — поинтересовался Малфой. Альфард поднял глаза ровно на секунду, скользнул взглядом по лицу Однтты, и ничего не ответил. Теперь настала говорить очередь Реддла. До этого он сидел, откинувшись на спинку стула, с легкой, ничего не выражающей улыбкой на губах. Пальцы его лениво вращали серебряную ложку, и он казался совершенно безучастным. Но те, кто знал его - а Альфард знал его лучше других, - без труда заметили бы легкую перемену в самой атмосфере. — Кеннет. Рэймонд, — прошипел Том, и оба мгновенно замолчали. Голос его был тих, даже очень. Именно таким голосом, думала потом Одетта, должно быть, говорят заклинатели змей. — Я с радостью наблюдаю ваш интерес к учебе и парфюмерии. Но не кажется ли вам, что вы немного… перегружаете нашу гостью? Она еще не выпила чаю, а вы уже устроили ей перекрестный допрос. — Но Том, я всего лишь… — начал Кеннет. — Ты всего лишь заливал соловьем, пока у мадемуазель стыл завтрак, — перебил его Реддл все с той же улыбкой, от которой у Кеннета пробежал холодок по спине. — Это невежливо. Я думал, ты лучше воспитан. Эйвери, мгновенно сникнув, опустился на стул и пробормотал что-то невнятное. Нотт, со своей стороны, попытался сохранить лицо: — Я просто задал научный вопрос, Том. Я полагал, что в Слизерине поощряется любознательность. — Безусловно, но любознательность, Рэймонд, имеет свои границы. — съязвил Реддл, поворачиваясь к нему. Его взгляд был ярок, но не давал ни капли тепла. Он вдруг наклонился слишком близко и зашипел прямо на ухо собеседнику: — Не всякая информация добывается за завтраком. И не всякая добыча - твоя. Нотт побледнел и уткнулся в тарелку так стремительно, что едва не опрокинул бокал с соком. Том перевел взгляд на новенькую. — Мадемуазель, — произнес он, слегка склоняясь к ней, — приношу извинения за своих друзей. Они порой бывают чересчур… увлечены. В Вашем присутствии это, впрочем, простительно. Позвольте предложить Вам чаю. Альфард, передай сахарницу. Альфард молча подвинул сахарницу, но прежде чем вернуться к книге, бросил на Тома короткий, многозначительный взгляд - тот самый, который говорил: «Я вижу тебя насквозь». Том ответил ему едва заметным движением бровей: «Знаю. И мне все равно». Вальбурга, наблюдавшая эту сцену со своего конца стола, фыркнула в чашку. Абраксас тихо усмехнулся. Эйвери сидел притихший, как наказанный щенок, и ковырял вилкой яичницу. Завтрак продолжался, но дружеская атмосфера за слизеринским столом была безнадежно испорчена. Одетта сделала глоток чаю, и он показался ей горьковатым, несмотря на три ложки сахара. Завтрак меж тем катился к своему завершению, и Большой зал, еще недавно полный сонного, ленивого гула, начал понемногу пустеть, когда к слизеринскому столу, переваливаясь с боку на бок, точно раскормленный селезень, приблизился профессор Гораций Слизнорт. Он пребывал в том особенном, благодушно-приподнятом расположении духа, какое всегда сопутствовало ему после сытного завтрака и в предвкушении не менее сытного обеда. Бархатный жилет его, расшитый золотом, сиял в свете утренних свечей, а пухлые, унизанные перстнями пальцы оглаживали живот с видом человека, решительно довольного и собою, и мирозданием. — Ах, мадемуазель Дамблдор! — воскликнул он, заметив новоприбывшую, и лицо его озарилось тою особенною, почти гастрономическою радостью, с какою истинный коллекционер примечает редкий экземпляр. — Как Вам спалось в наших подземельях? Надеюсь, зеленый полумрак не потревожил ваших снов? Я, признаться, всегда полагал, что слизеринские спальни - лучшие в замке: ни тебе сквозняков, ни утреннего солнца, что так досаждает любителям поспать подольше. — Благодарю, профессор, — ответила Одетта с тою сдержанною учтивостью, каковая равно далека и от заискивания, и от холодности. — Спалось мне вполне сносно, хотя, признаюсь, к зеленому полумраку надо поначалу привыкнуть. У нас в Шармбатоне окна выходят на горы, и по утрам солнце заливает дортуары светом. — О, горы! — Слизнорт мечтательно закатил глаза. — Помню, помню… Я как-то гостил у вашей директрисы, мадам Октавии, лет эдак… впрочем, не будем уточнять, сколько лет назад. Изысканнейшая женщина! И какая кухня! А у Вас, дитя мое, — он вдруг подался вперед и, чуть прищурившись, вгляделся в ее лицо с особым, изучающим вниманием, какое обыкновенно приберегал для своих любимцев, — у Вас, я вижу, глаза вашего батюшки. По крайней мере, один из них. Это восхитительно! Просто восхитительно! Знаете, я учил вашего папу, когда он еще был вот таким мальчишкой, — Слизнорт понизил голос до заговорщицкого полушепота, — и уже тогда было ясно: далеко пойдет. Очень далеко. Надеюсь, Вы унаследовали его талант к трансфигурации? Или, быть может, к алхимии? Ваш отец, помнится, проявлял к ней недюжинный интерес… Он осекся, словно спохватившись, что сболтнул лишнего, и, прочистив горло, перевел взгляд на Тома, сидевшего во главе стола с выражением безупречного, почти мраморного спокойствия. — Ах, Том, мой мальчик! Чуть не позабыл! Ты не составишь мне компанию? У меня к тебе дело касательно той самой рукописи, что мы обсуждали на прошлой неделе. Ты, помнится, предлагал помочь с переводом староанглийских рун… Том поднялся и, склонив голову пред новенькой со старомодной куртуазностью, каковая была ему свойственна в минуты особого расположения, произнес: — Прошу меня простить, мадемуазель. Долг перед профессором, увы, не терпит отлагательств. Надеюсь, мои друзья не слишком утомят Вас своим обществом. И, бросив на Абраксаса короткий, многозначительный взгляд, мол - «Присмотри за порядком», - удалился следом за Слизнортом, чья грузная фигура уже скрывалась в арке выхода. Теперь Абраксас, оставленный за старшего, лениво перелистывал страницы «Ежедневного пророка», не читая ни строчки. Альфард, погруженный в книгу, казалось, вовсе не замечал происходящего. Кеннет нервно крошил хлеб на тарелке. И лишь Вальбурга, сидевшая на дальнем конце стола с осанкою королевы, вынужденной делить трапезу с простолюдинами, смотрела на Одетту то ли брезгливым любопытством, то ли холодною, почти хищною ревностью. — Знаете, — начала она непринужденно, — я, признаться, полагала, что дочери великих волшебников обучаются дома, а не бродят по школам в качестве беженок. Впрочем, — она позволила себе легкую улыбку, — война, разумеется, вносит свои коррективы. Одетта подняла на нее глаза. Синий и карий, они встретили взгляд Вальбурги, но не отреагировала столь остро, как любой другой поступил бы в подобном случае. — Вы правы, мадемуазель Блэк, — ответила она ровно. — Война вносит коррективы во все. В том числе и в наши представления о том, что прилично, а что - нет. В Шармбатоне, например, нас учили, что гостеприимство - одна из высших добродетелей. И что истинное благородство состоит не в древности рода, а в умении принять чужого как своего. Вальбурга чуть прищурилась. Удар был нанесен, но столь изящно, столь увертливо, что ответить на него прямою грубостью значило признать поражение. Этого она позволить себе не могла. — Браво, — процедила она, водворив на лицо улыбку, но теперь уже приложив к ней не мало усилий. — Вы искусно владеете словом. Должно быть, это фамильная черта. Ваш отец, насколько мне известно, тоже умеет говорить долго и красиво, не говоря при этом ничего определенного. — Мой отец, — Одетта отставила чашку и, чуть выпрямившись, посмотрела на Вальбургу теперь не без раздражения, — говорит ровно столько, сколько нужно, чтобы истина стала ясна тем, кто готов ее услышать. Тем же, кто слушать не расположен, никакие слова не помогут. Нотт, до сей минуты молчаливо наблюдавший за пикировкою, подался вперед и вставил с суховатой, почти ученою интонацией, каковая обыкновенно заменяла ему обаяние: — Истина, мадемуазель, - понятие растяжимое. В науке, например, мы оперируем фактами. Факты же таковы: ваш отец - один из самых влиятельных волшебников нашего времени. И если он отправил вас сюда, в Хогвартс, а не укрыл где-нибудь в безопасном месте, значит, у него были на то резоны. И резоны эти, смею предположить, связаны не только с Вашим образованием. Ведь так? Одетта обернулась к нему. В ее разноцветных глазах, устремленных на Рэймонда, промелькнуло нечто похожее на легкую, почти непосредственную усмешку. — Вы правы, мистер Нотт, — ответила она. — Резоны, без сомнения, были. Но я, признаться, не имею обыкновения обсуждать решения моего отца с теми, кого знаю менее трех дней. Это не недоверие, скорее, обыкновенная осмотрительность. Качество, которое, как мне кажется, в Слизерине должны ценить превыше многих прочих. Нотт откинулся на спинку стула. Он ожидал смущения, ожидал оправданий, быть может, гневной вспышки, которую можно было бы обратить против нее же. Но эта девушка, эта хрупкая с виду беженка, отвечала ему так, словно всю жизнь только и делала, что отражала словесные атаки. И в этом было нечто, вызывавшее у него - против воли - уважение. Абраксас, наблюдавший всю сцену поверх газеты, тихо хмыкнул и, ни к кому не обращаясь, пробормотал: — Кажется, Том прав. Перед нами не просто дочь своего отца, а его достойное оружие. Вальбурга, услышав это, поджала губы. Кеннет, напротив, просиял так, словно ему только что вручили приз. Альфард же, так и не проронивший ни слова за все время перепалки, вдруг закрыл книгу и, поднявшись, обронил: — Что ж. Кажется, завтрак удался. И, коротко кивнув Одетте, он двинулся прочь из зала. Зельеварение - второе утреннее испытание - обещало стать пробным камнем отнюдь не магических познаний, но куда более тонкой материи. Подземелье, где обыкновенно царил прохладный сумрак лаборатории, ныне дышало испарениями готовящихся зелий. Профессор Гораций Слизнорт, чья фигура в бархатном жилете цвета переспелой сливы, возвышалась за кафедрой, обвел собравшихся снисходительным взглядом. — Ах, мадемуазель Дамблдор! — воскликнул он, поглаживая свой внушительный живот. — Какая честь для моей скромной обители алхимии! Ваш достопочтенный батюшка, помнится мне, в бытность свою учеником варил «Бодроперцовое зелье» столь блистательно, что сам Мерлин, спустись он с небес, позавидовал бы оттенку и аромату. Надеюсь, дражайшая моя, яблоко от яблони упало недалеко. Я уже предвкушаю образцовый котелок! Одетта, потупив взгляд, совсем зарделась и коротко поблагодарила, - ибо уже успела уловить, что излишняя скромность здесь почитается слабостью, а излишняя гордость до добра не доводит. Но едва она выпрямилась, как сидевший на соседней скамье Кеннет Эйвери воспрянул духом, вскинул руку столь порывисто, что едва не опрокинул чернильницу бедняги Нотта, и воскликнул: — Профессор! Позвольте мне разделить труды с мадемуазель Дамблдор! Ручаюсь, мое знание в области зельеварения, помноженное на ее шармбатонскую утонченность, даст результат поистине… эпохальный! Я беру на себя поддержание огня, она же пусть озаряет нашу работу своею красотой! По классу пробежал смешок - легкий, но явственный. Вальбурга, сидевшая на галерке, издала звук, подобный тому, что издает пар, вырывающийся из-под крышки перегретого котла. Абраксас, подперев щеку рукою, прошептал так, что слышно было всякому: — Предлагаю немедля вызвать колдомедиков. Эйвери у котла - зрелище опасное. — Господа, тишина! — Слизнорт всплеснул пухлыми ладонями, унизанными перстнями, призывая студентов к молчанию. — Я уже распределил пары согласно соображениям педагогической надобности, а не романтических устремлений, сколь бы похвальны последние ни были. Мисс Дамблдор - ученица, чьи познания, взлелеянные в стенах Шармбатона, требуют напарника с должным уровнем самодисциплины. Поэтому, — Гораций выдержал паузу, наслаждаясь безмолвием, повисшим в аудитории. Реддл уже едва сдерживал ликующую улыбку, но в следующее мгновение вся его самодовольная натура потерпела полнейший провал, — Вы, мисс Дамблдор, будете работать в паре с мистером Блэком. Альфардом Блэком. Реддл стиснул зубы с такой силой, что, казалось, слышно было как хрустнули его собственные челюсти. Сам же Альфард теперь отложил фолиант, который с усердием читал минуту назад, вскинул брови и поднялся с места. Он был высок и худощав, с темными волосами, спадавшими на лоб в художественном беспорядке, с четко очерченными губами, которые сейчас совсем не улыбались. — Профессор, я, безусловно, польщен оказанной мне честью. Т все же мои познания не столь глубоки, как, скажем, у мистера Реддла… — Вздор, мой мальчик, сущий вздор! — отмахнулся Слизнорт с беспечностью, которая равно граничила и с житейской мудростью, и с изрядной долей старческого эгоизма. Профессор питал тайную слабость к «пикантным комбинациям» среди студентов, полагая их движущей силою любого учебного процесса. — Ничто так не способствует научному прогрессу, как разность взглядов, темпераментов и… гм… фамильных традиций. А теперь - к делу! Сегодня мы варим «Настойку живой смерти». Зелье, требующее ювелирной точности, стальной выдержки и, осмелюсь заметить, некоторой доли артистизма. Ингредиенты перед вами. Прошу! Покуда Слизнорт, переваливаясь с боку на бок, точно раскормленный селезень, обходил ряды, отпуская замечания, Эйвери плелся к своему котлу - плелся в буквальном смысле, волоча ноги, как приговоренный к эшафоту. Кончик носа юноши, обычно задорно вздернутый, обвис самым жалостливым образом. — Это заговор, — бормотал он, выкладывая ингредиенты с таким трагическим видом. — Точно говорю, Рэймонд, - заговор. Я, и только я, должен был варить зелье с мадемуазель. — Замолчи, Кеннет, — процедил Нотт, не поднимая глаз от весов. — Или, клянусь Салазаром, я подолью тебе в котел настойку чемерицы. Исключительно в лечебных целях. Меж тем Одетта и Альфард заняли рабочее место у дальнего окна. — Приношу свои извинения за эту сцену… — Длинные, нервные пальцы Блэка раскладывали необходимое рядом с котлом. — Просто я решил, что мистер Реддл будет для Вас более полезен в вопросах зельеварения, нежели я. Мои навыки берут верх в искусствах полета на масле, но никак не в приготовлении отваров. — Я уверена, Альфард, ты лукавишь, — Одетта улыбнулась самой очаровательно улыбкой и Блэк стушевался. В ее натуре преобладала не плоская насмешка, как у Абраксаса, не расчетливый холод, как у Реддла, скорее, легкая ирония и живой, неподдельный интерес. — Но, если желаешь, я могу попросить профессора перевести меня в иную пару, — добавила она невозмутимо, но тот, кто мог читать женское лукавство за пределами их собственных изъявлений, без труда бы разгадал такую тонкую подколку. — Отнюдь, — Альфард усмехнулся уголком губ; усмешка эта странным образом смягчила резкие линии его лица. — Во-первых, перечить Слизнорту - занятие бесполезное, как попытка переспорить магическое зеркало. А во-вторых, — Блэк помешал в котелке серебряной ложечкой, — я нахожу наше знакомство весьма… освежающим. Признаюсь, с любопытством хочу прочесть Вас. Одетта не нашлась с ответом. Она отвернулась к котлу, чувствуя, как жар от закипающей воды приливает к щекам - то ли от огня, то ли от этого неожиданного, странного комплимента, сказанного якобы невзначай. Тем временем на противоположном конце класса Том Реддл, работавший в паре с Абраксасом, не проронил ни слова. Он следил за происходящим взглядом, который посторонний наблюдатель счел бы рассеянным. Но Малфой, хорошо знавший своего друга, заметил, как побелели костяшки пальцев Тома, сжимавших рукоятку ножа для нарезки кореньев, и позволил себе лишь понимающую усмешку. — А знаешь, Том, — не отрывая взгляда от серебряного лезвия, поблескивающего в полумраке, лениво протянул Абраксас, — я начинаю понимать, отчего ты вчера столь рьяно взялся исполнять долг старосты. Весьма и весьма миловидна. И этот французский акцент… он, право, заставляет мужское нутро пробудиться. Не находишь? Реддл не ответил. Он продолжал нарезать корень асфоделя размеренно, почти механически. Лицо его оставалось бесстрастным; только пальцы, сжимавшие рукоять ножа, побелели. Малфой, не уловив предостережения, продолжал, как человек достаточно глупый, чтобы не понять настроения своего предводителя: — К тому же, заметь, дочь Дамблдора привлекательна. Эйвери, конечно, смешон со своими ужимками, но в главном он прав: такая партия сделала бы честь любому из нас. Даже тебе. Нож в руке Реддла замер. Том поднял голову и обратил на собеседника взор своих темных, непроницаемых глаз. Улыбка, появившаяся на его губах, была из тех, от которых у Абраксаса мгновенно пересохло в горле. — Абраксас, — произнес он голосом тихим, вкрадчивым, почти ласковым, — ты, кажется, путаешь меня с Кеннетом Эйвери. Или, быть может, тебе наскучило твое место подле меня? Ты решил переквалифицироваться в свахи? Если так, будь добр предупредить заранее. Я подыщу тебе замену. Более… молчаливую. Малфой побледнел. Улыбка мигом сползла с его лица, уступив место выражению глубочайшего раскаяния, смешанного с испугом. — Помилуй, Том, — заговорил он торопливо, понизив голос до почтительного полушепота, — я вовсе не имел в виду… Я лишь полагал, что тебе, возможно, интересно… — Тебе не следует полагать, — перебил его Реддл все с той же ледяной улыбкой, снова принимаясь за нарезку. — Тебе следует молча резать коренья. Ровно и умело. И оставить размышления о моих интересах мне самому. Я достаточно ясно выразился? — Вполне, — выдавил Абраксас, утыкаясь взглядом в котел с таким усердием, будто ему и впрямь было дело до отвара. Реддл еще мгновение смотрел на юношу, после чего вновь перевел взгляд на собственный котел. Едва страсти улеглись, а работа вошла в размеренное русло, Слизнорт щедро одарил похвалами одну часть студентов и с почти отеческой укоризной пожурил других. Первым делом он, разумеется, направил свои стопы к столу Реддла. — Ах, Том, мой мальчик! — воскликнул профессор, заглядывая в котел и благосклонно кивая. — Безупречно! Как всегда, безупречно! Вы только взгляните на этот цвет, господа! Тот самый оттенок старого пергамента, какой описан в учебнике Слагхорна-старшего! Я всегда говорил и буду говорить: у мистера Реддла врожденный дар к зельеварению, помноженный на образцовое прилежание. Редчайшее сочетание! Редчайшее! Том учтиво склонил голову. — Вы слишком добры, профессор, — якобы смутился он. — Я не добр, я справедлив! — возразил Слизнорт, уже поворачиваясь к соседнему столу. — Ах, мадемуазель Дамблдор! Ну-с, позвольте взглянуть, как справляется с задачей наше шармбатонское дарование! Реддл, еще мгновение назад купавшийся в лучах профессорского внимания, остался стоять у котла. Слизнорт же, позабыв о своем любимце с беспечностью человека, чье внимание слишком легко отвлекается на все новое и необычное, уже склонился над рабочим местом Одетты и Альфарда. — Превосходно! Превосходно! — закудахтал он, потирая пухлые ладоши. — Какая точность в нарезке! А этот оттенок - голубовато-серебристый, как и полагается на втором этапе! Мадемуазель, Вы решительно унаследовали талант Вашего отца! Я помню, как он, будучи студентом… Ах, впрочем, что я! Вы и сами, я вижу, отлично знаете предмет. Мистер Блэк, а вы что же? Помогаете мадемуазель или только создаете фон? — Я стараюсь не портить того, что мадемуазель создает, — отозвался Альфард с легкой усмешкой. — Полагаю, это уже немало. Слизнорт расхохотался, громогласно, сочно, как человек, умеющий ценить хорошую шутку, и двинулся далее, оставив за собою шлейф похвал и добродушного смеха. Одетта совсем смутилась. И вот тут-то те, кто умел читать по лицам - а таких в классе было немного, - могли заметить перемену, произошедшую с Томом Реддлом. Ни единый мускул не дрогнул на его лице. Улыбка, застывшая на устах, осталась столь же вежливой и бесстрастной. Но глаза… Глаза его потемнели, как темнеет небо перед грозой, и в самой глубине их мелькнуло нечто, чему Абраксас, рискнувший бросить взгляд на друга, не мог подобрать названия, но отчего ему вдруг сделалось не по себе. Том более не смотрел на Слизнорта. Он смотрел на склоненную над котлом голову новенькой, и в этом взгляде, пристальном, немигающем, читалась не ревность - нет, чувство слишком мелкое и человеческое для того, кто давно уже поставил себя выше обыденных страстей. В этом взгляде читалась холодная, расчетливая досада собственника, у которого из-под носа увели нечто, что он уже привык считать своим по праву. — Однако, — прошептал Абраксас себе под нос, опуская в котел последнюю порцию измельченных кореньев, — кажется, наша шармбатонская роза даже не подозревает, какие шипы уже начинают расти вокруг нее. Том, разумеется, сделал вид, что не слышит. Приглашение от Тома в недра библиотечных тайн последовало на следующее утро - облеченное в столь безупречно учтивую форму, что отказаться, не нарушив приличий, не представлялось возможным. — Мадемуазель Дамблдор, — Том возник подле нее тотчас после завтрака, когда она, чуть растерянная, изучала расписание, начертанное на пергаменте мелким, убористым почерком, — Вы, кажется, еще не успели осмотреть нашу библиотеку. Меж тем я взял на себя смелость предположить, что с Вашим интересом к наукам, она будет небезынтересна. Позволите проводить? Одетта подняла на него глаза. Синий и карий, они смотрели изучающе, но без враждебности. — Вы чрезвычайно любезны, мистер Реддл. Однако, признаюсь, я несколько удивлена: снова личная экскурсия? — Искренне желаю видеть новенькую освоившейся, и только, — он склонил голову с тою мягкою, почти застенчивою полуулыбкою, которая так редко появлялась на его лице и оттого производила впечатление сугубой добродушности. Одетта, помедлив мгновение, кивнула. И они двинулись сквозь анфилады замковых коридоров - он, прямой и собранный, впереди; она, чуть отставая, позади. Библиотека Хогвартса встретила их благоговейною тишиною: высокие, уходящие в сумрак стеллажи терялись где-то под самым потолком; воздух, густой и пряный, пах старой кожей, воском и тлкющими страницами. Мадам Пинс узнала Тома сразу, а потому вернулась к своим каталогам - женщина давно привыкла к тому, что этот студент является сюда чаще прочих и никогда не нарушает правил. — Здесь, — начал Том, останавливаясь у одного из стеллажей и касаясь пальцами корешков, — собраны сочинения по алхимии, каких нет даже в библиотеке Шармбатона. Я проверял. Вот, например, — он извлек увесистый том в потрескавшемся переплете и протянул ей, — «Трактат о природе философского камня» Авиценны. Перевод двенадцатого века. В Шармбатоне, насколько мне известно, имеется лишь поздний список с купюрами. А здесь - полный. Одетта приняла книгу бережно, точно хрупкую драгоценность, и, раскрыв ее, погрузилась в изучение. Том же, стоя чуть поодаль, наблюдал за нею, и в этом наблюдении не было ни тени праздного любопытства. Он ждал. Ждал, когда она, увлеченная чтением, скажет нечто - слово, имя, термин, - что подтвердит его догадки. Ибо он знал: Дамблдор, доверивший дочери тайну философского камня, не мог не оставить в ее памяти неких ключей. Обрывков фраз. Символов. Того, что она, быть может, сама не осознает, но что при умелом расспросе выплывет наружу. — Удивительно, — прошептала Одетта, не отрывая глаз от страницы; она осеклась и, подняв глаза на Тома, вдруг спросила: — Вы ведь изучаете алхимию? И давно? — Достаточно давно, — ответил он, не отводя взора, — чтобы понимать: чистота помыслов - понятие растяжимое. Парацельс, к примеру, полагал, что достаточно чистоты намерения в момент свершения Великого Делания. А намерение, мадемуазель, можно… воспитать. Выработать. Очистить - хотя бы на время. — И Вы, — она прищурилась, и в ее разноцветных глазах промелькнуло нечто похожее на догадку, — полагаете, что способны на такое? Том ответил не сразу. Он смотрел на новенькую - на этот синий и карий свет, бьющийся в ее зрачках, - и впервые, быть может, за долгое время не знал, что ответить. Ибо правда была слишком опасна, а ложь - слишком очевидна. — Я полагаю, — ответил он наконец, — что каждый из нас способен на большее, нежели думает. И Вы, мадемуазель, тому не исключение. Скажите, — он понизил голос и чуть подался вперед, — Ваш отец никогда не говорил с вами о Камне? Не как с ребенком, но как с равной? Не показывал Вам… неких предметов, связанных с его хранением? Одетта опустила глаза, замолчала, но в этом молчании можно было прочесть больше, чем в иной пространной речи. — Говорил, — ответила она тихо. — Но я не стану пересказывать вам эти беседы, мистер Реддл. Простите. Есть вещи, которые даже я не могу доверить тому, кого знаю лишь второй день. Том выпрямился. Его участливое лицо вновь обрело то выражение непроницаемой, мраморной сдержанности, какое было ему свойственно. — Разумеется, — промычал он. — Я и не прошу. Но, мадемуазель, — Реддл задержал на ней взгляд дольше положенного, — помните: если Вам когда-нибудь понадобится помощь в… изучении этого вопроса, я готов, всегда. Он уже взялся за корешок соседнего фолианта, когда боковым зрением уловил движение: Одетта, вытянувшись на цыпочках, пыталась дотянуться до увесистого тома на верхней полке, что был на добрых полфута выше ее поднятых рук. Пальцы волшебницы коснулись потрепанного переплета, но лишь для того, чтобы книга, покачнувшись, начала медленно, почти торжественно крениться вперед, увлекая за собою облачко вековой пыли. Том оказался рядом прежде, чем массивная книга приземлилась на голову новенькой. Одно стремительное, почти змеиное перемещение, вот он уже стоит вплотную к волшебнице, правая рука его перехватывает падающий том в каких-нибудь дюймах от ее головы, а левая, выброшенная вперед для равновесия, упирается в стеллаж - как раз над ее плечом. Книга была спасена. Пыль, впрочем, нет: она медленно оседала на его мантию, на ее волосы, на пространство меж ними, сузившееся до совершенной, почти непозволительной тесноты. Одетта замерла. Она стояла, прижавшись спиною к стеллажу, и смотрела на него снизу вверх. Он был так близко, что девушка чувствовала исходящий от него холод - тот самый, что всегда удивлял в нем более прочих странностей, - но холод этот странным образом не отталкивал, а скорее завораживал. В груди Тома, там, где, казалось ему, давно уже не осталось ничего, кроме выверенного, безупречно отлаженного механизма, - внезапно, безо всякого предупреждения, кольнуло. Не остро, не мучительно, но столь же нежданно, сколь пронзительно, словно нечто, о чем он сам едва ли догадывался. То, что не подлежало ни учету, ни контролю, ни даже разумному объяснению, и оттого, быть может, показалось ему в этот миг единственно подлинным среди всего, что он знал прежде. — Вы позволите? — произнес Том негромко, и голос его, обычно ровный и бесстрастный, прозвучал теперь чуть глуше, чуть ниже, словно сама близость эта вынуждала его говорить иначе. Он не отступил на положенные приличиями полшага. Вместо этого он медленно опустил спасенный фолиант на ближайший столик, и лишь тогда - не раньше - перевел взгляд на книгу. — «Трактат о природе света», — прочитал он название на корешке и едва заметно усмехнулся. — Вы, кажется, задались целью изучить все редкие издания разом. Похвальное рвение. Но, быть может, в следующий раз Вам стоит попросить помощи? Падающие книги, знаете ли, не делают различия меж дочерьми великих волшебников и простыми смертными. — Я привыкла доставать книги сама, — ответила Одетта, и голос ее, против ее собственной воли, прозвучал тише обычного. — В Шармбатоне стремянки были на каждом шагу. А здесь, — она бросила короткий взгляд на уходящие ввысь полки, — здесь, кажется, библиотека строилась в расчете на великанов. — Или на волшебников, не привыкших полагаться на стремянки, — парировал Том все с тою же едва заметною усмешкою, которая сейчас, в этом полумраке, среди книжных стеллажей, казалась почти теплой. — Вы не ушиблись? — Нет. Благодаря Вам. Она произнесла это просто, без жеманства, без притворной благодарности, и от этой простоты Тому вдруг сделалось не по себе. Он привык к иным реакциям: к заискиванию, к трепету, к холодной вражде. Но здесь перед ним стояла девушка, которая говорила «благодаря Вам» так, словно это были самые обыкновенные слова, и вместе с тем смотрела на него с тем особым, изучающим вниманием, от которого ему хотелось то ли отступить, то ли, напротив, остаться в этой тесноте навсегда. — Не стоит благодарности, — произнес он, отступая наконец на шаг. — Это моя прямая обязанность - оберегать гостей Слизерина от падающих книг, недружелюбных полок и… — он запнулся, подыскивая слово, — и прочих опасностей. — И прочих опасностей, — повторила Одетта, и в ее разноцветных глазах мелькнула лукавая искорка. — Что ж, мистер Реддл, кажется, Вы только что спасли меня от тяжелого фолианта. Боюсь представить, от чего Вы спасете меня завтра. Он не ответил. Лишь губы его дрогнули в загадочной полуулыбке, которую Одетта уже начинала узнавать. А затем волшебник склонился, поднял с пола выпавшую из книги закладку - тонкую, шелковую, с вышитым гербом Шармбатона, - и, прежде чем вернуть владелице, задержал ее в пальцах на мгновение дольше необходимого. — Вы потеряли, — произнес он. — Благодарю, — волшебница приняла закладку, и пальцы их на кратчайший, почти неуловимый миг соприкоснулись. Ни он, ни она не произнесли более ни слова. Но в тишине библиотеки, под сводами, помнившими еще Фламеля и его великие открытия, только что случилось нечто, чего не могли заглушить даже самые мудрые книги. Нечто, чему еще только предстояло обрести имя. Следующим уроком, минуя длинную перемену, значилась трансфигурация - предмет, которого Одетта в Шармбатоне опасалась более прочих, потому как тамошний профессор, мсье Дэлуа, сухонький старичок с бескровными губами, имел обыкновение называть ее успехи «удовлетворительными ровно настолько, чтобы не быть удручающими». Хогвартс же, как выяснилось, питал к трансфигурации почтение совершенно иного рода: кабинет, куда вступили слизеринцы, более походил на покои средневекового алхимика, нежели на классную комнату. Высокие стрельчатые окна пропускали скупой, словно процеженный сквозь пергамент свет, вдоль стен высились шкафы с диковинными приборами, а у кафедры, поджав тонкие, как спицы, ноги, восседала сама профессор МакГонагалл. Молодая, достаточно красивая, сдержанная женщина. — Сегодня, — объявила она, — вы будете заставлять предметы исчезать. Задание, требующее предельной сосредоточенности. Прошу разделиться по двое. Мистер Реддл, — она едва заметно кивнула старосте, — будьте любезны, проследите, чтобы распределение прошло без излишней суеты. Том ответил легким наклоном головы. Он поднялся и обвел собравшихся цепким взглядом. — Абраксас - с Эйвери, — произнес он негромко. — Альфард, ты работаешь с Вальбургой. Одетта... Реддл на мгновение запнулся. Расчет, произведенный в уме его с быстротою молнии, был прост и безжалостен: поставить себя с Одеттой в пару означало выказать интерес - открыто, прилюдно, перед лицом всех слизеринцев. Этого Том позволить себе не мог. Прямолинейность - удел простаков вроде Эйвери. Истинный стратег не хватает фигуру, едва она появляется на доске; он изучает ее, проверяет, испытывает, и лишь затем делает ход. — ...Одетта - с Ноттом. Рэймонд, ты отвечаешь за порядок на вашем рабочем месте. Рэймонд встрепенулся. На щеках его проступил легкий, едва заметный румянец - столь же редкий, сколь и предательский. Он поднялся, поправил манжеты движением чуть более резким, чем обыкновенно, и направился к Одетте с угловатой поспешностью, каковая выдает волнение даже в самых сдержанных натурах. — Рад, — произнес он, останавливаясь подле нее и чуть склоняя голову, — рад возможности поработать с тобой. Надеюсь, наша совместная работа окажется... плодотворной. Последнее слово он произнес с запинкой, и Одетта, подняв на него глаза, прочла в его взгляде нечто такое, от чего ей сделалось неловко. Не дерзость, как у Эйвери, не насмешливое любопытство, как у Альфарда, но напряженное, почти болезненное внимание - внимание человека, не привыкшего выражать свои чувства и оттого выражающего их слишком явно. — Благодарю, мистер Нотт, — ответила волшебница ровно, отводя глаза. — Приступим? Макгонагалл внесла ремарки: — Исчезновение крупного неодушевленного предмета, — негромко пояснила она классу. — Много сложнее, нежели исчезновение улитки. Здесь требуется не просто точное движение палочкой, но и предельная концентрация воли. Сосредоточьтесь на том, что предмета не должно здесь быть. Не воображайте, куда он делся, не пытайтесь представить его где-либо еще. Его просто нет. Таково определение небытия. Профессор, прохаживаясь меж рядами, роняла краткие замечания. Реддл стоял совершенно неподвижно, вперив взгляд в стол. Лицо его было бесстрастно; он поднял палочку, прошептал формулу, и стол исчез. Не растаял, не рассыпался искрами, не уменьшился до размеров шкатулки, скорее, просто перестал существовать, оставив по себе лишь легкое колебание воздуха. Класс, затаив дыхание, молчал. МакГонагалл, впрочем, не улыбалась - она вообще редко улыбалась и хвалила, - но в ее суховатом «Благодарю, мистер Реддл, это было весьма удовлетворительно» прозвучало одобрение, какого она не расточала кому попало. Нотт же работал сосредоточенно, методично; руки его, тонкие и нервные, двигались точно и выверенно. Однако взгляд то и дело отрывался от предмета и устремлялся к Одетте - украдкой, искоса, с той мучительной неловкостью, каковая свойственна юношам, впервые ощутившим неодолимое влечение и не знающим, как с ним совладать. — Мадемуазель, — произнес он, не выдержав молчания, — Ваша техника движений палочкой несколько отличается от принятой у нас. В Шармбатоне делают упор на амплитуду? — Да, — ответила она кратко, не отрываясь от работы. — У нас полагают, что широкий взмах способствует более плавному перетеканию магической энергии. — Любопытно, — Нотт чуть придвинулся ближе. — Весьма любопытно. Я читал об этом в «Собраниях сравнительной магии», но никогда не имел случая наблюдать воочию. Этот взмах на треть шире стандартного хогвартского, и при этом Вы компенсируете избыточную амплитуду легчайшим движением запястья в завершающей фазе. Весьма... — он запнулся, подыскивая слово, — весьма элегантно. — Вы очень наблюдательны, мистер Нотт, — отозвалась Одетта, по-прежнему не поднимая глаз. Урок завершился под размеренный бой старинных часов. Студенты, шурша мантиями и гремя сумками, потянулись к выходу. Нотт, задержавшись у парты, попытался было обратиться к Одетте с каким-то вопросом - по-видимому, желая продолжить ученую беседу, - но прежде чем он успел издать хоть звук, между ними, точно выросши из-под земли, возник Том Реддл. — Рэймонд, — слишком резко даже для себя, рявкнул Том. — Ты, кажется, собирался помочь профессору Слизнорту с инвентаризацией кладовой. Он упоминал об этом за завтраком. Или ты запамятовал? Нотт замер. Он прекрасно знал, что никакой инвентаризации не предполагалось, но столь же хорошо знал он и то, что возражать Тому - дело небезопасное. — Я... да, разумеется, — проговорил он, сглатывая. — Благодарю, что напомнил, Том. И, бросив на Одетту последний, исполненный безмолвной досады взгляд, удалился прочь. Одетта, оставшись наедине с Реддлом, ощутила странное стеснение в груди. Том повернулся к ней, и лицо его на мгновение утратило свою обычную маску ледяной невозмутимости. — Мадемуазель Дамблдор, — произнес он вполголоса, чуть склоняясь к ней, — позвольте дать Вам совет. Не всякое внимание стоит принимать. Иные проявления интереса могут быть... превратно истолкованы. Вы здесь недавно и, полагаю, еще не вполне освоились с нашими порядками. Я же, как староста, считаю своим долгом Вас предостеречь. — Я благодарна за заботу, мистер Реддл, — ответила она бесстрастно. — Однако я вполне способна сама судить, чье внимание заслуживает ответа, а чье - нет. Том снисходительно улыбнулся. — О, я нисколько не сомневаюсь в Вашей проницательности, — прошелестел он. — И все же... имейте в виду: некоторые уроки в Хогвартсе преподаются не в классах. И не профессорами. С этими словами он отступил в тень коридора.