Без права отповеди

Сегодняшним утром за завтраком Большой зал гудел оживленнее обычного, а причиною тому было объявление, которое директор Армандо Диппет огласил, поднявшись с места и призвав собравшихся к тишине отеческим взмахом руки. Он выждал, пока стихнет перезвон серебряных приборов, и только тогда заговорил: — Дорогие студенты! — бодро начал он с еще большим нетерпением, нежели его юные подопечные. — В ближайшую субботу, следуя давней и прекрасной традиции, Хогвартс совместно с нашими дорогими гостями из Шармбатона проведет Осенний бал! Девичьи лица озарились улыбками; юноши выпрямились величаво; даже профессора, сидевшие за преподавательским столом, позволили себе легкое одобрение - почти забытая ностальгия по собственным балам минувшей юности. — Это будет вечер музыки, танцев и, смею надеяться, зарождающейся межфакультетской и международной дружбы. А посему каждый факультет должен будет внести свою лепту в подготовку праздника. Гриффиндор, в силу присущей ему отваги и решительности, займется украшением зала. Уверен, их усилиями Большой зал преобразится до неузнаваемости. Когтевран, чья ученость и музыкальный вкус всем известны, возьмет на себя составление и исполнение музыкальной программы. Пуффендуй, с присущей ему щедростью и радушием, обеспечит угощение, и, зная таланты пуффендуйцев в области кулинарии, я уже предвкушаю нечто выдающееся. Он выдержал паузу, и, чуть склонив голову в сторону слизеринского стола, продолжил: — Слизерин же, как факультет, славящийся почитанием традиций, изысканным вкусом и безупречным чувством стиля, займется организацией торжественного открытия и первого танца. Ибо кому, как не слизеринцам, ведома та особая, ускользающая магия церемоний, что превращает обыкновенный вечер в событие, остающееся в памяти на долгие годы? Теперь слизеринцы получили возможность блеснуть. И, хотя они и делали вид, что это задание их изрядно обременяет, все же позволили себе скромную улыбку. По крайней мере, большинство из них улыбнулось, однако не все. Вальбурга выпрямилась, точно гончая, почуявшая дичь; Абраксас одернул манжету с видом человека, уже прикидывающего, какой именно кружевной платок будет наиболее уместен для первого вальса; Нотт, против обыкновения, оторвался от книги и задумчиво прищурился; Эйвери же, еще не оправившийся после вчерашнего унижения, и вовсе просиял, ибо бал сулил ему возможность если не вернуть утраченное, то хотя бы отвлечься от горьких грызений. — Старосты, — завершил Диппет, — назначат ответственных из числа своих студентов. Жду от вас, господа, достойного зрелища. Уверен, вы не ударите в грязь лицом перед нашими французскими гостями. С этими словами он опустился на свое место, и зал тотчас взорвался гулом, теперь уже не сдержанным, а полным, многоголосым, перебивающим сам себя потоком восклицаний, предположений и планов. Том выждал ровно столько, сколько требовали приличия, и еще минуту сверх того, для верности. Затем поднялся и, обведя собравшихся, заговорил: — Торжественное открытие и первый танец, — протянул юноша не без иронии, каковая всегда сопутствовала его организаторским талантам, — есть, без сомнения, центральное событие бала. От того, как оно будет исполнено, зависит впечатление, которое Хогвартс - и Слизерин в частности - произведет на наших гостей. Поэтому к выбору ответственных надлежит подойти со всею серьезностью. Он помедлил, и взгляд его задержался сперва на Вальбурге, затем на Одетте. — Мисс Блэк, — Вальбурга, вспыхнув, выпрямилась. — Ваш опыт в вопросах этикета, фамильных традиций и церемониального протокола, полагаю, не имеет равных в этом зале. Вы возглавите организацию церемониальной части. Уверен, под вашим руководством она будет безупречна. Надеюсь, Вы не откажете. Одетта улыбнулась, немного даже зарделась, но ответила в своем стиле - с лукавинкой, - которая так бесила Вальбургу и так завораживала Тома: — Не откажу. Только предупреждаю: в Шармбатоне первый танец всегда вальсируют, а не маршируют, как у вас тут принято. Придется кое-чему научиться. Она уже совсем растаяла от оказанного ей доверия, пока Реддл не продолжил: — И мадемуазель Дамблдор, — Том украдкой ухмыльнулся, — Вы - наша гостья, представительница Шармбатона, и Ваше участие в подготовке первого танца было бы не только уместно, но и желанно. Все же Вам без сомнения нужна помощница, а потому, полагаю, Вальбурга не откажет в содействии. Улыбка тотчас сошла с лица мисс Дамблдор. Альфард, до того безучастно перебиравший страницы книги, позволил себе короткую усмешку. Вальбурга, впрочем, не смеялась. Она смотрела на Одетту с прищуром, который не сулил ничего доброго, и в душе ее уже зрел план расправы над надоедливой соперницей.

***

— Малфой, задержись. Нам нужно поговорить. Том настиг Абраксаса в несколько шагов, схватив последнего за загривок. Подьянуд ближе и только после этого поднял на заметно растерявшегося аристократа угрожающий взгляд. — Я слышал, ты вчера водил мадемуазель Дамблдор на крышу. И говорил ей какие-то… любезности. Абраксас сглотнул. Он буквально кожей чувствовал гнев Реддла, оттого звхотелось втянуть голову в плечи и сделаться невидимым. — Том, я… это вышло случайно. Она сама… В глазах Реддла сейчас полыхал багровый огонь, от которого Малфой невольно отступил на шаг. — Она сама? — переспросил Том тихо. — Сама пригласила тебя на крышу? Сама, — с нажимом продолжил юноша, — улыбалась тебе? — Том, послушай… — Малфой выставил перед собою руки, точно защищаясь. — Это не то, что ты думаешь! Она… она сама проявила интерес! Она спросила про созвездия! Я лишь поддержал беседу! Я не виноват, что она… Он осекся и опять уставился на Реддла с теми же вытаращенными глазами и с тою же растерянностью. — Продолжай, — прошелестел Том. — Она - что? Абраксас раскрыл рот, хотел было ответить, но только развел руками. Его место в слизеринской иерархии сейчас терпело крах. Но место подле Тома - дело следующее, сейчас Абраксаса заботила по большей мере вероятная расправа, которая, как думал Малфой, непременно настигнет его от руки Реддла. И аристократ сделал то, что делал всегда, когда опасность подступала слишком близко: он выбрал себя. — Это все она, — выпалил он, отводя глаза. — Клянусь Мерлином, Том, это она меня позвала! Я не хотел, но она настаивала! Она… она спрашивала, свободен ли я. Она смотрела на меня так, что я не мог отказать! Я думал, ты знаешь… думал, ты не против… Разве я посмел бы? Разве я когда-нибудь перешел бы тебе дорогу? Ты же знаешь меня, Том! Я не враг тебе! Я твой друг! Я… — Довольно, — оборвал его Реддл. — Трус… Абраксас вдруг почувствовал себя голым, выставленным на всеобщее обозрение, со всем своим страхом, со всею своею жалкою, трусливою натурою. — Значит, — протянул Том медленно, — это она тебя позвала. Она сама тебя расспрашивала и смотрела на тебя. А ты - всего лишь жертва ее неотразимого обаяния. Так? — Именно! — с жаром подтвердил Абраксас. — Именно так и было! Том помолчал. Затем подошел к Малфою вплотную и, наклонившись к его уху, прошептал: — Ты лжешь, Абраксас. Лжешь так же, как лгал всегда, когда тебе было страшно. Ты жалок. Ты даже в любви трус. Ты продаешь с потрохами ту, которая не сделала тебе ничего дурного, лишь бы спасти собственную шкуру. И знаешь, что самое забавное? — Реддл выпрямился и, глядя на побелевшего Малфоя сверху вниз, закончил: — Я ожидал этого, ведь Малфои всегда выбирают себя, так? Но ты, — он чуть склонил голову набок, — сегодня превзошел всякие мои ожидания. Ты отдал ее мне даже без боя. Это почти восхищает. Абраксас стоял, негодуя на свое малодушие, на свою собственную трусость, но не находил ответа. Оставалось только молча принимать поражение. Да и что можно было ответить на правду? Том отошел от окаменевшего Малфоя и, бросив через плечо, добавил почти будничным тоном: — Можешь идти. Но помни: второй раз я твоей лжи не приму. Малфой удалился, не оборачиваясь. Теперь на лице Тома не было торжества. Не было злости. Не было даже того холодного удовлетворения, с каким он обыкновенно завершал подобные разговоры. Было лишь задумчивое, почти хмурое недоумение: отчего его так заботит эта девчонка?

***

Праздничный Зал, еще не оживленный присутствием гостей, уже пылал предвкушением: двое когтевранцев, вооружившись палочками и расчетами, настраивали иллюминацию; пуффендуйцы выгружали на длинные столы корзины с провизией; гриффиндорцы расставляли декор с чрезвычайной точностью и тщательностью. Одетта завороженно наблюдала за этим действом, пока Вальбурга первой не нарушила молчание. — Я не собираюсь притворяться, что ты мне нравишься, — протянула Слизеринка, глядя прямо перед собою и не поворачивая головы. — Однако при всем моем отношении, ты не дала мне повода сомневаться в твоей… твоей компетентности. Одетта, не ожидавшая столь откровенного признания, в удивлении вскинула брови. — Это, кажется, самое теплое, что я от тебя слышала, — заметила она. — Благодарю, мисс Блэк. Я, со своей стороны, тоже не питаю иллюзий насчет твоей ко мне симпатии. Но, полагаю, ради общего дела мы можем попытаться… не вцепиться друг другу в волосы. По крайней мере, до конца бала. — Что ж, — Вальбурга позволила себе короткий, сдавленный смешок, — это уже что то. Договорились. Перемирие до конца бала. А там - по обстоятельствам. Волшебница обошла зал, останавливаясь посреди и по-хозяйски оглядывая пространство, заговорила: — Итак, нам нужны пары. По две от каждого факультета - итого восемь пар. Они составят основную группу первого танца. И одна пара, — она выделила последнее, — одна пара откроет бал. Это должны быть лучшие. Те, кто задаст тон всему вечеру. — И кто же, по-твоему, эти лучшие? — спросила Одетта, чуть склонив голову набок. Вальбурга задумалась. Она прошлась вдоль воображаемой танцевальной линии, прикидывая что-то в уме, и наконец остановилась. — От Гриффиндора, — заговорила она, загибая пальцы, — Прэтт и Боунс. Он, конечно, несколько тяжеловат в шаге, но держит спину, как строевой офицер. Она - легка и грациозна. От Когтеврана - Шафик и Лавгуд. Оба музыкальны, оба чувствуют ритм. От Пуффендуя - Смит и Эпплби. Славные, надежные, не подведут. От Слизерина, — Вальбурга бросила короткий взгляд на Одетту, — я и Нотт. Реддл, как староста, счел, что его место не на паркете, а над ним: наблюдать, координировать. Я пыталась его переубедить, но ты, полагаю, уже заметила: Тома Реддла невозможно переубедить ни в чем. Что ж, Нотт, конечно, не лучший танцор в школе, но зато не позволит себе опозорить фамилию. А еще танцевать должна, — Блэк выдержала паузу, — ты. — Я? — переспросила Одетта. — Ты, — подтвердила Вальбурга. — Ты — представительница Шармбатона и танцуешь, я полагаю, лучше большинства наших студенток. И ваша пара будет открывать бал. — Но я бы не хотела… — Вы, мадемуазель Дамблдор, - наша гостья, представительница Шармбатона, и, без сомнения, должны танцевать в открывающей паре. Это не только твое право, но и наша обязанность: выказать тем самым высшее уважение, какого заслуживает столь дорогая гостья. Однако же, для первого танца необходим кавалер особого рода. Не просто умелый танцор, но человек, чье имя служит олицетворением всего, что веками почиталось в магическом мире истинным аристократизмом. — Вы говорите о мистере Малфое, — это был даже не вопрос, Одетте все стало предельно ясно. Вальбурга в ответ только улыбнулась. — Именно, — подтвердила она. — Абраксас Малфой. Древнейший род, безупречные манеры, врожденное чувство ритма, которое, смею заметить, у него в крови - в буквальном смысле. Малфои танцевали с Мерлином, если верить семейным хроникам. Он будет идеальным кавалером. И ты, — Блэк чуть понизила голос, — будешь с ним великолепно смотреться. Поверь моему опыту: нет ничего более впечатляющего, чем пара, в которой сошлись две древнейшие фамилии. Это будет… незабываемо. Одетта молчала, оппонентка торжествующе улыбалась. Убрать Тома - вот что было истинной целью этой витиеватой речи. Убрать Тома и всучить Одетте Малфоя - красивого, породистого, но совершенно не нужного Вальбурге. И сделать это под видом высочайшего уважения. — Вы очень предусмотрительны, мисс Блэк, — не без иронии ответила Дамблдор. — Я подумаю. — Что ж, — процедила Вальбурга, — как будет угодно. Но помяни мое слово, мадемуазель: Малфой - лучший выбор. Традиции, знаешь ли, мстят тем, кто ими пренебрегает. А Малфой - это и есть традиция. Во плоти. Звук фанфар разнесся под сводами пустого зала с такою неожиданною, оглушительною силою, что все, кто был внутри, невольно вздрогнули: один студент выронил из рук корзину с яблоками, и те покатились по каменному полу с глухим грохотом; другой, настраивавший иллюминацию, на мгновение потерял контроль над палочкой, и гирлянда над его головою вспыхнула алым и тотчас погасла, зашипев и заискрив с остервенением. — Голдштейн! Если еще хоть раз дотронешься до этих труб до того, как я закончу расстановку, я лично заколочу тебя в одну из них! И будешь издавать фанфары изнутри до конца бала! Голдштейн побледнел, пробормотал что-то невразумительное и поспешно отдернул руки от труб. — Итак, — произнесла она, — на чем мы… Альфард! — заметила брата Вальбурга, и голос ее, такой звонкий и властный, зазвучал оглушительнее всякой фанфары. — Подойди-ка сюда. Ты как раз вовремя. Иногда он полагал, что обладает уникальной особенностью появляться в ненужное время в ненужном месте. Вот, как например и произошло сейчас, когда взятый врасплох этот тихий и незаметный юноша просто шел мимо. Волшебник не заставил себя ждать. Он поравнялся с сестрой и вздохнул глубоко: — Чего тебе? — Ты танцуешь, — объявила Вальбурга восторженно. — С мадемуазель Дамблдор. Но для начала мне хотелось бы посмотреть, как вы смотритесь в паре. Альфард перевел совершенно растерянный взгляд на Одетту. В его темных, глубоких глазах, обычно столь бесстрастных, промелькнуло нечто похожее на безмолвное, почти смиренное извинение, наряду с любопытством и желанием. Он отвел Вальбургу в сторону. — Нет, я не могу. Сестра удивленно вскинула бровь. Она не привыкла слышать от брата отказов, и уж тем более не ожидала их сейчас. — Это еще почему? — Потому что Том не позволит. Если я встану с мадемуазель Дамблдор в первую пару - на глазах у всей школы, у французов, у профессоров, - он не простит. Он ничего не скажет, но запомнит. И когда-нибудь припомнит. Ты знаешь, как он умеет припоминать. — Что ж, — протянула Вальбурга, — тогда Малфой. Древний род, безупречные манеры, врожденное чувство ритма и бла-бла-бла. И, главное, — она ядовито хохотнула, а затем поджала губы, — он не боится Реддла. К тому же, — теперь волшебница перевела взгляд на Одетту, — Малфой - лучший танцор Слизерина и он истинный аристократ, а еще - умеет вести. И он, смею заметить, недурен собою. Что еще нужно для первого вальса? Пригласив тебя на его место, пожалуй, я ошиблась, но… Альфард ничего не ответил, только в ярости развернулся и уверенно направился к мисс Дамблдор. Блэк был высок и худощав; мантия сидела на нем свободно, не облегая плеч, а скорее ниспадая с них мягкими, покойными складками, и в этом небрежном, почти монашеском облачении было нечто, разительно отличавшее его от прочих слизеринцев - от лощеного Абраксаса, от подчеркнуто аккуратного Нотта, от самого Тома с его безупречным, точно выверенным по лекалу, обликом. Альфард не заботился о том, как выглядит, и оттого выглядел лучше всех. — Я могу пригласить Вас, мисс Дамблдор? — спросил он негромко, принимая ее руку, и пальцы юноши, тонкие и прохладные, чуть дрогнули, коснувшись мягкой девичей ладони. — Я не лучший танцор. В нашей семье танцы почитаются не удовольствием, скорее обязанностью, такою же, как знание генеалогии или умение держать спину за обедом. Отец полагает, что истинный аристократ должен вальсировать, как дышать, - не замечая. Боюсь, я его разочаровал. — Вы меня тоже простите, — отозвалась Одетта, кладя руку ему на плечо и чувствуя, как он чуть вздрагивает от этого прикосновения. — Я не лучший партнер для вальса, хотя некоторые и утверждают обратное… Одетта покосилась на Вальбургу и, глубоко вздохнул, они закружились в танце. И стоит признать, в том, как Блэк вел, проступала и врожденная музыкальность, и самая настоящая грация. Альфард не считал такты, он определенно чувствовал их. — Вы танцуете гораздо лучше, чем утверждаете, — заметила волшебница, когда они сделали третий круг и юноша, осмелев, позволил себе чуть более смелый поворот. — Это Вы меня ведете, — отозвался он с самоироничною усмешкою. — Я лишь стараюсь не наступать Вам на ноги. Пока что, кажется, удается. — Пока что, — согласилась она. — Но танец еще не окончен. Вальбурга стояла у стены, скрестив руки на груди, и наблюдала за парой не без наслаждения. Она видела, как брат ее - извечный книгочей, этот тихий, незаметный Альфард, всегда державшийся особняком, - вдруг преобразился. Видела, как легко и естественно он ведет Одетту, как склоняется к ней, как отвечает на ее улыбку своею - робкой, но искренней. И в груди Вальбурги, под толщей фамильной гордыни, шевельнулось чувство… нет, не ревности. Скорее зависть к брату, который, похоже, обретает взаимные чувства. К ним обоим, за то, что они сейчас, в этом пустом зале, были подлинны, а она так и не смогла получить даже малой толики тепла от своего возлюбленного Реддла. «Да, Альфард не Том, — думала Вальбурга. — Он никогда не сравнится с Реддлом ни по силе, ни по честолюбию, ни по той магнетической, пугающей власти, какую Том имеет над людьми. Но в ее брате отмечалось то, чего в Томе нет и никогда не будет, - надежность. Он не предаст и не обманет, не станет использовать. И этого для иной женщины было бы довольно. Для той, что ищет не власти, а покоя. Но не для нее. Вальбурге Блэк нужен только Реддл, и точка». Она перевела взгляд на Одетту. Та, раскрасневшаяся после танца, с выбившейся из прически прядью, улыбалась. Эта девушка, такая чужая, незваная гостья с разноцветными глазами, быть может, единственная, кто способен растопить лед, сковавший ее брата. И если она, Вальбурга, не может заполучить Тома, что ж, по крайней мере, она может убрать Одетту с дороги. Как? Очень просто: подсунуть ей непритязательного Альфарда, который, быть может, сам того не ведая, уже смотрит на нее как на ту, что украла его каменное сердце. Или, на худой конец, Абраксаса, с его павлиньей гордостью. Все, что угодно, лишь бы не Том. Танец прекратился. Альфард отступил на шаг, выпустил ладонь волшебницы и улыбнулся совершенно, абсолютно растерянной мальчишеской улыбкой, которая была ему куда более к лицу, нежели все аристократические ужимки Малфоя, вместе взятые. — Благодарю. Это было… неожиданно приятно. Я, признаться, давно не танцевал. С тех пор, как матушка заставляла меня вальсировать с Вальбургой на семейных приемах, а та неизменно жаловалась, что я сбиваюсь с ритма. Но с Вами, мадемуазель, танцевать куда легче. Вы не командуете. Последнее Альфард добавил уже громче, а после обернулся в сторону сестры. Затем подобрал с края скамьи свою мантию и, коротко кивнув, удалился. — Вот с ним и будешь танцевать, — непреклонно заключила Вальбурга. — С Альфардом. Ты, мадемуазель, и он. Слишком уж ладно у вас выходит. Лучше и не придумаешь.

***

Час был поздний; гостиная давно опустела, и только уже совсем сонная Одетта все еще читала книгу. Тонкий шелк вечернего халата спадал ниже плеч, оголяя часть лопатки. В руках старенький томик какой-то незамысловатой книги. — Прошу простить, — голос Реддла заставил волшебницу вздрогнуть. — Я полагал, здесь уже никого нет. Наглая ложь, ведь Том прекрасно знал, что Одетта расположилась в гостиной, и был в достаточной степени осведомлены, что застанет ее здесь в этот час. Реддл стоял на пороге и теперь смотрел на волшебницу, будто ожидая разрежения войти в общую гостиную. — Не извиняйся, это я сегодня припозднилась с чтением, — улыбнулась Одетта. Том уже сделал движение, чтобы двинуться ей навстречу, но вдруг замер. Взгляд его остановился на спине девушки. Там, чуть ниже левой лопатки, где тонкая ткань блузы не сошлась краями, проступало родимое пятно. Не большое, не уродливое, напротив: очертания его были странно правильны, почти геометричны. Оно напоминало ромб - вытянутый, чуть скругленный по углам, - и казалось не случайной отметиной природы, а неким знаком, начертанным с умыслом. — Что… — начал Том и осекся. Одетта, заметив его взгляд, поспешно натянула халат на плечи и обернулась. Щеки ее вспыхнули - не девичьим румянцем смущения, скорее, почти болезненным жаром, какой бывает, когда нечто сокровенное, не предназначенное для чужих глаз, вдруг оказывается обнаженным. — Мистер Реддл, это неприлично… — Простите, — перебил Том. — Я не хотел… Просто… Он запнулся. Этот ромб - правильный, аккуратный, - не был обыкновенной родинкой. Он знал этот символ, видел его прежде в старинных алхимических трактатах, что пылились в Запретной секции. Ромб, вписанный в круг. Знак философского камня, Великого Делания. И он был начертан на коже дочери Дамблдора, как клеймо. Он оборвал себя. Выводы были слишком опасны, чтобы делать их сейчас. Но одно он знал точно: эта девушка только что сделалась для него не просто интересной, не просто желанной, она стала ключом к загадке, необходимостью. Ибо тот, кто владеет ею, - владеет Камнем. А тот, кто владеет Камнем, - владеет всем.