За рамками дозволенного

Пока в «Трех метлах» звенели кружки и разгорались страсти, Том быстрым шагом миновал центральную улицу Хогсмида, свернул в неприметный проулок и, оглядевшись - не следит ли кто? - нырнул в низкую, обитую ржавыми гвоздями дверь «Кабаньей головы». Этот трактир, в отличие от «Трех метел», не баловал посетителей ни уютом, ни доброжелательностью хозяина: воздух здесь был спертый, отдавало прокисшим пивом, а немногочисленные завсегдатаи сидели по углам, надвинув на глаза капюшоны, и провожали каждого вошедшего недоверчивыми взглядами. — Сюда, мистер Реддл, — раздался из полутьмы знакомый, чуть дребезжащий голос. Берк занимал заднюю комнату - крошечную каморку без окон, освещенную лишь огарком свечи. Он был худ, лысоват, с бегающими, вечно воспаленными глазами и нервной привычкой то и дело оглядываться через плечо. Пред Реддлрм на столе он уже выставил две кружки - правда, судя по запаху, с чем-то куда более крепким, нежели сливочное пиво. — Не люблю я этот Хогсмид, — пробормотал Берк вместо приветствия, отирая лоб несвежим платком. — Слишком близко к школе. Слишком много глаз. Но дело важное. Не то чтобы я боялся, — добавил он поспешно, — но осторожность, знаешь ли, никогда не помешает. Том опустился на продавленный стул, не притронувшись к кружке, и вперил в собеседника долгий, немигающий взгляд. — Ты писал, что есть новости. Я слушаю. Берк подался вперед и заговорил вполголоса, то и дело оглядываясь на дверь. — Помнишь наш летний разговор? О Фламеле и Дамблдоре? Так вот: я был прав. Почти прав. Фламель действительно передал Камень ему. К слову сказать, уже много лет Дамблдор хранит его у себя. Но не в Гринготтс, как я сперва подумал, - я проверял, у меня там есть один гоблин, который за умеренную плату… ну, неважно. Камня в банке нет. И он точно не во Франции. Он здесь, Том. В Хогвартсе. И хранит его твой любимый Альбус. Я так думаю. Том не шелохнулся, но зрачки его, и без того темные, расширились, сделавшись почти черными. Берк, заметив это, нервно облизнул губы и продолжил спешно, желая поскорее выложить все, что знал, и покончить с опасным разговором: — Фламель в свое время боялся, что за Камнем будут охотиться, и не какие-нибудь мелкие воришки, а серьезные волшебники. Короче, он попросил Дамблдора спрятать Камень. И Дамблдор спрятал. Только как - этого никто не знает. И, — Берк понизил голос до минимума, — я точно знаю что есть некое хранилище, только вот что это за хранилище... — Хранилище? — переспросил Том в нетерпении. — Не в прямом смысле, быть может. А… как бы это сказать… некое условие хранения. Чтобы добраться до Камня, нужно знать как это сделать, — Берк замялся. Но, — он выразительно посмотрел на Тома, — ты, кажется, теперь близок к источнику. Ближе, чем кто-либо. Слышал, ты соблазняешь протестную дочурку Альбуса. Беру плотоядно рассмеялся, набрал в грудь воздуха, с хрипом отхаркнул и сплюнул прямо в очаг. Слюна зашипела на углях, испустив тонкую струйку пара, и Берк, утерев рот рукавом, осклабился - желтозубо, по-волчьи. Том молчал. Мозг его, привыкший просчитывать ходы на десять шагов вперед, уже перебирал варианты. «Близость к источнику» - Одетта. Она нужна ему не просто как доверчивая душа, которую можно разговорить и выведать детали. Она нужна ему как элемент его будущего орудия против ее же отца. — Ты хорошо поработал, Берк, — одобрительно кивнул Реддл, поднимаясь. — Плата будет, как договаривались. Том уже пообещал Берку нечто ценное, возможно, книгу из Запретной секции, редкий ингредиент для зелий, добытый через Слизнорта, или старинный амулет, который он нашел в Выручай-комнате. — И, — слизеринец задержался на мгновение у двери, — ты ничего мне не говорил. Я у тебя не был. Этого разговора не было. — Само собой, — закивал Берк, пряча глаза. — Само собой. Я вообще не знаю, кто ты такой. Слышишь, Барнеби? — обратился он к пустому углу, в котором не было никого, кроме паутины. — Не было тут никого. Померещилось. Том, не удостоив его ответом, вышел вон из «Кабаньей головы», минул проулок, и вновь оказался на людной улице Хогсмида, где сумерки только - только начинали опускаться, а смех студентов составлял такой разительный контраст с той тьмою, в которую он недавно заглянул, что на мгновение Том зажмурился.

***

Возвращение в Хогвартс вышло скомканным и торопливым. Студенты, уставшие от ходьбы, разгоряченные сливочным пивом и переполненные впечатлениями, растянулись по дороге длинной, неровной цепью. Впереди, взяв под руку Вальбургу, шел Альфард размышляя о том что будет, когда он наконец расскажет Реддлу о недавней выходке Малфоя; позади плелся Кеннет, притихший и бледный, точно нашкодивший пес; Нотт, как всегда, держался особняком, перебирая в уме какие-то свои, одному ему ведомые ученые материи; Абраксас же шагал чуть в стороне и, вопреки обыкновению, угрюмо молчал. Том возвратился из «Кабаньей головы» незадолго до отхода и тотчас занял свое обычное место - во главе, - но Одетта, шедшая теперь рядом с ним, не могла не заметить произошедшей в юноше перемены. Едва студенты миновали ворота и вышли в прохладный сумрак замковых коридоров, как путь из был прегражден профессором Дамблдором. Теперь глаза его, обыкновенно лучившиеся добродушною иронией, теперь метали взгляды, сравнимые по силе разве что с заклинаниями. — Одетта, — такой тон отца еще никогда прежде не доводилось слышать волшебнице, оттого она против воли дрогнула и остановилась. — Задержись. Мне нужно поговорить с тобою. Немедленно. Слизеринцы, как по команде, замерли. Абраксас, мгновенно оценив ситуацию, отступил на шаг и увлек за собою Вальбургу. Кеннет, и без того трепетавший после недавней сцены, сделался вовсе белым, как гипсовая маска. Том стоял чуть позади Одетты, прямой и невозмутимый, и лицо его не выражало ровно ничего - кроме, быть может, напряженной внимательности и маленькой победы в глазах. — Отец, — Одетта сделала шаг вперед, — я могу объяснить… — Объяснишь, — перебил ее Дамблдор. — Но прежде я желал бы знать, кто надразумил тебя идти к профессору Слизнорту в обход моей воли и склонять его к подписанию документа, мною решительно не одобренного. Ибо я, — он обвел взглядом притихших студентов, и задержался на Томе, — я не могу поверить, чтобы моя дочь, воспитанная в почтении к родительской воле, решилась на подобный шаг без стороннего… влияния. Слова эти были точно рассчитанным ударом, нанесенным не по дочери, но по тому, кто стоял за ее спиной. Дамблдор не сомневался, чьи чары и обаяние привели Одетту в кабинет Слизнорта. И теперь, глядя на Тома поверх очков-половинок, он словно бы приглашал его - нет, вызывал - сделать шаг вперед и принять на себя предназначенный ему удар. Том не заставил ждать. — Профессор Дамблдор, осмелюсь заметить, что мадемуазель Дамблдор действовала исключительно из чувства справедливости. Чувства, которое, смею надеяться, Вы сами почитаете одною из высших добродетелей. Она не делала ничего предосудительного. Она лишь помогла исправить ошибку, которую, при всем моем глубочайшем к Вам уважении, я не могу назвать иначе как досадным недоразумением. В огромном, гулком вестибюле воцарилась такая тишина, что слышно было, как потрескивают факелы на стенах да где-то вдалеке лениво ворочается невидимый механизм старинных часов. — Мистер Реддл, — отвечал профессор, — я не припомню, чтобы спрашивал Вашего мнения. Вопрос, который мы обсуждаем, касается моей дочери и моего права решать, что для нее благо, а что - нет. Ваше же участие в этом деле, признаться, вызывает у меня… некоторые вопросы. — Какие же, сэр? — осведомился Том и в недоумении вскинул брови - его фирменная изюминка для подобных случаев. — Хотя бы тот, чего это Вы, юноша, ищите в обществе моей дочери? Том не спешил оправдываться. — Профессор, я - сирота. Вы это знаете лучше, нежели кто-либо, поскольку Вы сами нашли меня в приюте и сами привели в этот мир. Я привык обходиться без многого из того, что прочие почитают само собой разумеющимся: без семьи, без дома, без карманных денег, без праздников, без обыкновенного, человеческого тепла, наконец. Я не ропщу. Я не жалуюсь. Но когда кто-то впервые за долгие годы протягивает мне руку - просто так, без расчета и корысти, - я полагаю, что ответить на этот жест доверием было бы с моей стороны не преступлением, а данью благодарности. Мадемуазель Дамблдор явила мне доброту, какой я не встречал прежде. И если я позволил себе принять эту доброту - не в качестве платы, не в качестве разменной монеты, - то лишь потому, что искренне, глубоко и, быть может, наивно полагал, что доброта не то, за что надлежит наказывать. Реддл умолк. Лицо Дамблдора, только что бывшее суровым и непреклонным, исказилось а губы сжались в тонкую линию. Альбус был еще молод - не старше сорока пяти, - и в темно-рыжей, только начинавшей седеть бороде, в ясных, еще не выцветших от времени голубых глазах, угадывался настоящий гнев и ярость - чувства, которые этот маг всегда подавлял в себе. Он не был еще тем великим, невозмутимым Дамблдором, чье имя столетие спустя будут произносить с благоговением. Он был магом, который уже потерял слишком много, и теперь смертельно боялся потерять еще больше. Альбус узнавал эти интонации. Он узнавал этот способ говорить о себе как о жертве, не произнося слова «жертва»; о несправедливости, не обвиняя прямо; о собственной исключительности, не произнося ни единого хвастливого слова. Так говорил с ним Том пять лет назад, в сиротском приюте, и так же звучал когда-то другой голос, принадлежавший другому юноше, который тоже умел облекать свои желания в одежды добродетели. — Красивые слова, мистер Реддл, — бросил Дамблдор сухо. — Весьма красивые. Вы всегда умели находить именно те слова, какие нужно произнести, дабы достигнуть желаемого. Но я, видите ли, прожил на свете достаточно долго, чтобы научиться отличать золото от искусной позолоты. И я спрашиваю Вас, но не как профессор, а как отец: чего вы хотите от моей дочери? Абраксас, стоявший поодаль, затаил дыхание. Вальбурга впилась ногтями в собственную ладонь. Одетта, бледная и прямая, переводила взгляд с отца на Тома и обратно, и в глазах ее отмечалась мука девушки, разрывающейся меж двух привязанностей и не смеющей выбрать, какая из них истинна, а какая - ложна. — Я хочу, профессор, — проговорил Том тихо, но так, что слышали все, — того же, чего, полагаю, хотите и Вы. Я хочу, чтобы кто-нибудь наконец увидел во мне не сироту из приюта, не опасного честолюбца, не «мальчика, с которым что-то не так», а просто юношу. И Ваша дочь, — он перевел взгляд на Одетту, и во взгляде этом, против его собственной воли, промелькнуло нечто, чему он сам не мог подобрать названия, нечто, чего он не планировал и не просчитывал, — Ваша дочь оказалась первой в этой школе, кто отнесся ко мне именно так. И если это преступление, сэр, — он вновь обернулся к Дамблдору, — то я готов понести наказание. Но прежде позвольте спросить: за что? Альбус долго молчал. Его дочь - единственная, любимая, хрупкая, поздно обретенная - стояла сейчас между ними, как беззащитная лань меж двух охотников. — Довольно, — почти надломленно заключил Дамблдор. — Довольно, мистер Реддл. Вы сказали все, что хотели сказать. Одетта, — он повернулся к дочери, — мы продолжим этот разговор у меня в кабинете. Без свидетелей. Но тут случилось совсем немыслимое. Том, вместо того чтобы отступить, сделал шаг вперед и, заслонив собою Одетту - так, словно она была не дочерью обвинителя, а подсудимою, нуждавшейся в защитнике, - запротестовал: — Профессор, при всем моем уважении, я не могу не заметить, что мадемуазель Дамблдор напугана и расстроена. Вы желаете говорить с ней о ее проступке, но проступок ли это? Я готов принять на себя любую вину, какую Вы пожелаете на меня возложить. Но я не могу стоять в стороне и смотреть, как вы караете Вашу дочь за то, в чем виноват один лишь я. — Вы - прирождённый шахматист, и я отдаю Вам должное. Но если Вы полагаете, что я позволю разыгрывать ее, точно фигуру, в ваших честолюбивых замыслах, - глубоко ошибаетесь. Том побледнел. Бледность эта, разлившаяся по его лицу в одно мгновение, была единственным признаком того, что слова Альбуса достигли цели. Слишком уж зол был сейчас Дамблдор. И таким разъяренным его, пожалуй, еще никто никогда не видел. Но голос Тома, когда он заговорил вновь, остался по-прежнему ровен и тих. — Вы ошибаетесь на мой счет, сэр. И, быть может, ошибались всегда. Но время рассудит. А пока, — он обернулся к Одетте и, поймав ее взгляд, ответил тревожным участием, — позвольте поблагодарить Вас, мадемуазель. И, — он помедлил, — прошу прощения за то, что стал причиною этого неприятного разговора. Я не хотел, чтобы Вы страдали из-за меня. И, поцеловав сперва руку молодой волшебницы, а затем сухо, кивком попрощавшись с профессором, Реддл развернулся и, не оглядываясь, двинулся прочь с сердцем, переполненным чувствами, которых он сам себе еще не мог объяснить. Дамблдор снял очки, протер их краем рукава и, водрузив обратно, обернулся к дочери. — Идем, нам есть о чем поговорить. *** Едва за Томом сомкнулась тяжелая дверь слизеринской гостиной, как сидевший у камина Альфард, до хтой минуты делавший вид, что всецело поглощен изучением «Ежедневного пророка», отбросил газету и подался вперед с тем особенным, жадным любопытством, какое свойственно людям, предвкушающим скандал. — Ну? — спросил он не без насмешливой интонации, которая всегда бесила Тома более прочих. — Рассказывай. Дамблдор метал громы и молнии? Угрожал исключением? Или, быть может, потребовал, чтобы ты больше не смел приближаться к его дочери? Том помолчал, выдержав паузу ровно такой длины, чтобы присутствующие начали нервничать, и только после ответил: — Профессор Дамблдор был весьма… эмоционален. Но не более того. Я полагаю, он ожидал, что я испугаюсь. И был разочарован. — И все? — не унимался Альфард. — Он даже не наказал тебя? Не снял баллы? Не отправил к директору? — А за что, собственно, меня наказывать? — Реддл чуть склонил голову набок, по-змеиному. — За то, что его дочь, проявив сочувствие к ближнему, помогла тому, кому ее отец в этом сочувствии отказывал? Это не преступление. Это благородный поступок. И наказывать за него - значило бы признать, что справедливость в Хогвартсе есть понятие избирательное. А Дамблдор, при всех его недостатках, не дурак. Он не станет выставлять себя тираном пред лицом собственной дочери. Нотт, сидевший чуть поодаль, поднял глаза от эссе и заметил сухо: — Ты, однако, рискуешь. Дамблдор - не тот человек, с которым можно играть в подобные игры. Он опасен. — Опасен, — согласился Том. — Но и я, смею тебя заверить, не беззащитен. К тому же, я пока что не сделал ничего предосудительного. Я лишь принял помощь, предложенную от чистого сердца. Разве это преступление? Эйвери, до сей минуты молчаливо внимавший разговору, вдруг хохотнул; он еще не до конца оправился от недавнего унижения, но уже готов вернуться в общий строй. — А по-моему, Том просто нравится этой француженке! — выпалил Кеннет и тут же осекся, встретив яростный взгляд Реддла. — В смысле… я хотел сказать… ну, она же сама к нему подошла? Сама разрешение принесла? Значит, он ей небезразличен. А раз так, чего нам всем беспокоиться? Вальбурга, сидевшая на дальнем конце стола, фыркнула в чашку и процедила: — Ты, Кеннет, как всегда, видишь лишь то, что на поверхности. А то, что под нею, от тебя ускользает. — И что же под нею? — не сдавался Эйвери. — А под нею, — Вальбурга отставила чашку, — расчет. Девчонка не так проста, как кажется. — Да какой там расчет, ты смеешься? — хмыкнул юноша. — Помилуй, Кеннет. Ты действительно полагаешь, что дочь Альбуса Дамблдора просто наивная беженка, которая от скуки раздает разрешения в Хогсмид и хлопает глазами на нашего старосту? Она - дочь самого могущественного волшебника Британии. Она выросла в Шармбатоне, где интриги оттачивают не хуже заклинаний. И если она проявляет интерес к Тому, — Вальбурга перевела взгляд на Реддла и чуть сощурилась, — здесь нет никакой романтики. Только холодный, трезвый расчет. Том, выслушав это, лишь усмехнулся. — Ты думаешь, ей не мог просто понравиться Реддл? — спросил Эйвери и, чуть помедлив, добавил: — Впрочем, мне-то что за дело? Пусть себе сохнет по нашему старосте. Я, признаться, уже остыл. Она, конечно, хороша собой, но характер… — он скривился, точно откусил от лимона, — характер у нее, скажем так, на любителя. Слишком много о себе мнит. А я, знаете ли, предпочитаю женщин покладистых. Так что, — он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, — мне плевать... Вальбурга, слушавшая эту тираду с выражением плохо скрываемого презрения, фыркнула в чашку и пробормотала: — Браво, Кеннет. Еще одна такая речь, и ты сам поверишь в то, что сказал. Реддл, казалось, удовлетворился ответом Кеннета и уже готов был перевести разговор в иное русло, когда Абраксас, до этой минуты молчаливо изучавший дно своего стакана, вдруг подал голос. — А я, господа, скажу вам вот что. Вы можете сколько угодно рассуждать о расчете и стратегиях Дамблдора, но я готов составить собственное мнение. Нет, — он предупреждающе поднял ладонь, заметив, как блеснули глаза Тома, — ничего такого, что вы могли бы себе вообразить. Я наблюдал за ней, а потому скажу вам: расчет там или нет, а девушка она, безусловно, незаурядная. И будь я на месте Тома, я бы, пожалуй, не торопился списывать ее интерес со счетов. В конце концов, — он небрежно повел плечом и отпил глоток огневиски, бережно припрятанный за пазухой еще в трактире, — даже самый холодный расчет порой дает трещину, когда в уравнение входит сердце. Я, разумеется, не про девчонку и не про себя… Я вообще. Теоретически. Том ничего не ответил, но брови ее сошлись на переносице, а взгляд вперился в Малфоя и теперь следил неотрывно. Абраксас, заметив это, поспешил уткнуться в свой стакан.

***

Одетта опустилась в кресло напротив отца. Дамблдор снял очки, потер переносицу и лишь затем поднял на нее глаза, затуманенные печалью: — Ты хоть понимаешь,что ты наделала? — Я помогла тому, кому ты отказал в праве, принадлежащем всем студентам этой школы. Я не вижу в этом преступления. — Не видишь, — повторил Альбус за нею. — Разумеется, не видишь. Ты добра, моя девочка. У тебя отзывчивое, сострадательное сердце. И именно этим он и воспользовался. — Отец… — Нет, — Дамблдор поднял руку, пресекая ее возражение. — Выслушай меня. Я знаю Тома Реддла. Я привел его в этот мир, я видел его в приюте, я наблюдал за ним все эти годы. И я говорю тебе не как директор, не как профессор, но как твой отец, который любит тебя больше всего на свете: этот юноша опасен. Ты думаешь, я жесток? Ты думаешь, я лишаю его права на Хогсмид из мелочной мстительности? Из предубеждения против сирот? Нет, дитя мое. Я лишаю его этого права, потому что догадываюсь о том, что он делает за пределами этих стен. Ты не знаешь, что он сделал за эти годы. Ты не знаешь, на что он способен. А я - знаю. Он замолчал; видно было, как Дамблдор борется с собою, чтобы не сказать больше, чем дозволено. — Ты обвиняешь его в том, чего он еще не совершил, — тихо произнесла она. — Разве это справедливо? — Нет, — неожиданно согласился отец. — Это несправедливо. И я дорого дал бы за то, чтобы ошибаться. Чтобы все мои страхи оказались беспочвенны, а Том Реддл - просто талантливым юношей с трудной судьбой. Но когда он действует через тебя, я думаю отнюдь не о справедливости, а только о твоей защите! Волшебник поднялся и подошел к окну, за стеклом которого сгущались сумерки, и первые звезды, еще совсем робкие, начинали проступать на темнеющем небе. — Знаешь, когда-то, очень давно, я знал другого юношу. Он тоже был талантлив. Тоже был красив. Тоже умел очаровывать - так, что люди шли за ним, не задавая вопросов. И я, — говорил Альбус не оборачиваясь, затем запнулся, и плечи его дрогнули, — я был одним из них. Я верил ему, был ослеплен. И эта слепота едва не стоила мне всего, что у меня было. Нельзя было не отметить перемены на лице профессора; то был застарелый стыд мужчины, который однажды позволил себе быть обманутым и с тех пор не простил себе этой слабости. — Я смотрю на Тома Реддла, — продолжал он тихо, — и вижу того, другого. Слышу те же интонации. Узнаю те же уловки. И я не могу, просто не имею права допустить, чтобы моя дочь повторила мою ошибку. Потому что второй раз я этого не переживу. Одетта поднялась, подошла к отцу, взяла его руку и поднесла к своей щеке. — Я понимаю, — прошептала она. — Правда, понимаю. Но, отец… Кем бы ни был тот, другой, - Том не он. И если ты будешь судить его за грехи другого, ты не защитишь меня. Ты лишь подтвердишь то, во что он и так верит: что мир несправедлив к нему, что от него ждут лишь худшего, что ему нечего терять. Разве ты не видишь? Именно твоя несправедливость и толкает его во тьму. А справедливость, — она чуть сжала его пальцы, — справедливость могла бы удержать. Отец отпустил ее руку и, поправив очки, добавил - уже иным, почти деловым тоном: — Хорошо. Я не стану более препятствовать его выходам в Хогсмид. Но обещай мне, — он заглянул ей в глаза, и взгляд его вновь сделался серьезным, — обещай, что будешь осторожна. И если почувствуешь неладное, придешь ко мне сразу. Без колебаний. — Обещаю, — только и ответила Одетта. И, поцеловав отца в лоб, вышла из кабинета с сердцем, переполненным одновременно и облегчением, и тревогою. Это была своего рода маленькая победа, которая - Одетта была уверенна - определенно сулила всем им благо.

***

Час спустя, когда гостиная опустела и студенты разошлись по спальням, Альфард, до того не проронивший ни слова, вдруг поднялся и, поравнявшись с креслом Тома, обронил негромко: — Пройдемся. Есть разговор. Том, не задавая вопросов, поднялся и последовал за ним. Они миновали несколько коридоров и остановились у того самого окна, выходящего в зеленую толщу озера, где Том обыкновенно предавался размышлениям в одиночестве. Альфард, прислонившись спиною к холодному камню, долго молчал, прежде чем заговорить. — Пока тебя не было, — начал он наконец, — Малфой пригласил мадемуазель Дамблдор на крышу «Трех метел». Последовало затяжное молчание. В эту минуту Альфард успел было пожалеть, что вообще завел этот разговор, однако Том настоял: — Продолжай, — зашипел Реддл тихо. — Они поднялись наверх. Малфой рассказывал ей о созвездиях, или делал вид, что рассказывает. Но потом, — Альфард помедлил, — он признался ей в своих чувствах. Говорил о своем роде, о богатстве, о том, что он лучшая партия в школе. Предлагал себя. — И что она? — Отказала. Изящно, но безапелляционно. Сказала, что не смотрит на него. Альфард замолчал. Молчал и Том. — Ты сам это слышал? — спросил он наконец. — Я был на крыше, но они меня не заметили. — Зачем ты там был? Альфард усмехнулся: — Присматривал. Ты же сам велел мне остаться за старшего. Я и остался. Том медленно повернулся к нему: брови его сходились и расходились, но более изумило вовсе не выражение лица юноши, а тот первобытный гнев, каким сейчас дышала вся фигура Реддла. — Стало быть, пока меня не было, Абраксас Малфой решил, что ему все дозволено, — спросил Том и, получив подтверждение, сжал переносицу и ядовито усмехнулся сам себе. — Похоже на то, — развел руками Альфард. — И ты, — Том чуть склонил голову набок, — ничего ему не сказал? — Я подумал, что ты предпочтешь разобраться с этим сам. — Ты правильно подумал. А теперь иди, — бросил Том, не оборачиваясь. — И никому ни слова. Альфард кивнул и бесшумно удалился. Том глубоко призадумался: что движет Малфоем? Не любовь. О, разумеется, не любовь. Том слишком хорошо знал Абраксаса, чтобы заподозрить его в этом чувстве. Малфой не умел любить; желать - определенно, как желают обыкновенно редких вещей в свою исключительную коллекцию, изысканных удовольствий, и женщин, которые, подобно дорогим безделушкам, должны были пополнить его этот самый «эксклюзив». Одетта для него не предмет страсти, но предмет зависти. Зависти к тому, кто, по мнению Малфоя, всегда получает все, даже не протягивая руки. Том получает, Малфой наблюдает, и наблюдение это, долгое, унизительное, отравляет его душу ядом, который он не смеет излить открыто. И потому изливает исподтишка. Но одной завистью, полагал Том, объяснить поступок Малфоя было бы слишком просто. То, что сделал Абраксас, было не просто предательством. Это была проба сил, проверка границ, если хотите. Малфой хотел знать, как далеко он может зайти, прежде чем Том нанесет ответный удар. И ответный удар, разумеется, последует. В этом Абраксас мог не сомневаться. Все же, при всей своей трусости, Малфой был неглуп. И его подлый поступок мог быть не только порывом уязвленного самолюбия, но и ходом более сложным, порыв которого Том пока не знал.