Часть 2

В спальне Лю Цингэ стоит зеркало. Оно большое, с него ростом, обрамленное золотом и украшенное драгоценными камнями. Оно идеально отражает комнату, не искажая ни одной вещи в ней. Оно идеально отражает Лю Цингэ. Сейчас ему не больно смотреть и видеть своё лицо. Он не лгал сестре, ему всё равно. Он носит вуаль не по тем причинам, о которых думает Минъянь, не боится, не считает себя уродом. Он мог бы открыть лицо и выйти в мир, если бы не одно но. Он не хочет объяснять. Не хочет видеть жалость. Не хочет неуместных слов и взглядов. И немного опасается, что кто-нибудь посчитает произошедшее заслуженным. Как считали те, кто нанёс эти шрамы. Раньше Лю Цингэ думал, что никогда не забудет тот день. Сейчас он почти не помнит их лиц. Он знает их, всех троих, по именам, знает, кто они и где живут. (Один из них тоже остался со шрамом. Лю Цингэ жалеет, что оставил не он.) Но после стольких лет внешность почти исчезла из памяти, как и какие-либо чувства. Лю Цингэ больше не вздрагивает, не ненавидит, не думает о случившемся каждый раз перед сном. Ему всё равно. У него хорошая жизнь, он занимается любимым делом, он стал сильнее многих и это признают даже его враги. Он больше не маленький мальчик, который просто не так посмотрел. — Если ты там сдох, надеюсь, что оставил записку о моей невиновности, — раздается из-за двери. Шэнь Цинцю. В его доме. Ждёт, когда Лю Цингэ соберётся и сопроводит его на миссию в дворец Хуаньхуа. Шэнь Цинцю не хочет сопровождения, Лю Цингэ не хочет сопровождать, идеальная пара только в голове Юэ Цинъюаня. Он постоянно пытается примирить лорда Цинцзина хоть с кем-нибудь, без какого-либо результата. Наоборот, становится только хуже. — Не дождешься, — отвечает Лю Цингэ, надевая вуаль. Чёрная ткань привычно ложится на лицо, лаская кожу. Он долго выбирал подходящую, его раздражали некоторые ткани просто ощущением. — Смерти или записки? Лю Цингэ выходит, как обычно хмурый и неприветливый. Неприветливость не только для Шэнь Цинцю, но ему достаётся большая часть. Есть множество причин не любить Шэнь Цинцю, каждый выбирает свою. У Лю Цингэ их больше, чем у кого бы то ни было, но главная — Шэнь Цинцю необъяснимо жесток. Сам Лю Цингэ не отличается добрым нравом, но он никогда не нападает просто так. И он никогда не нападает на слабых. — Записки, — отвечает Лю Цингэ. Есть вероятность, что смерть настигнет его до вознесения, иногда он безрассуден. — Или я напишу, что это ты. — О, не только красивое личико, но и коварство, — усмехается Шэнь Цинцю. — Откуда тебе знать? Может, я прячу заячью губу, — пробует Лю Цингэ. Это почти как план Минъянь с рассказом, только немного правдивее. В его шрамах нет почёта, и болезнь подходит больше. Шэнь Цинцю точно не станет притворяться, что нормально относится. Он немного думает, прежде чем ответить: — Нет, слишком внятная речь. — Ты часто слышишь меня? Шэнь Цинцю не отвечает, только оценивающе смотрит на вуаль. Во взгляде мелькает любопытство, и Лю Цингэ немного жалеет, что начал этот разговор. Лорд Цинцзина умён и упорен, если что-то заинтересовало, то не успокоится, пока не выяснит. Но при этом не будет болтать, только издеваться в частных беседах. Узнать, что случилось с Лю Цингэ не так и сложно. Это в Цанцюне никто не видел его лица и не пытался выяснить, удовлетворившись объяснением Минъянь или придумав своё. Даже на Байчжане есть более странные личности, по сравнению с которыми вуаль, так, ерунда и личные заскоки. В родном городе Лю Цингэ знающих людей больше, чем его семья и те, кто это сделал. Это одна из причин, почему Лю Цингэ так редко бывает дома. Вторая — один из нападавших жалеет о своём поступке и пытается просить прощения каждый раз, когда видит. Это бесит больше, чем страх второго и безразличие третьего. Лю Цингэ мог смириться со случившимся, но прощать не намерен. Достаточно того, что не назвал имена. Шэнь Цинцю торопит выходить. Лю Цингэ молчит. Он мало разговаривает, и шрамы немного причастны. Он учился говорить заново. Сначала ему запрещали, опасаясь, что раны откроются и плохо заживут. Потом он перестал общаться, погрузившись в апатию. Его спасла Минъянь, которой было всё равно, как он выглядит или себя ведёт. Она хотела общаться со старшим братом и она общалась. Ходила хвостиком, предлагала игрушки, просила почитать перед сном. Лю Цингэ читал, заново осваивая речь. Никто не понял бы теперь, скольких усилий это стоило. До Хуаньхуа меньше суток пути, и в одиночку Лю Цингэ пролетел бы его за один раз. С Шэнь Цинцю они останавливаются на отдых в одном из городов по дороге. Находят постоялый двор, чтобы снять две комнаты. Проблемы начинаются сразу — комната только одна. Они не возмущаются вслух, но оба недовольны данным обстоятельством. Провести миссию в компании раздражающего лорда одно, но провести ночь — намного хуже. Лю Цингэ может привести не один пример, когда Шэнь Цинцю пытался его убить, и уверен, что обратное тоже верно. Лю Цингэ не пытался убить, но их сражения иногда разрушительны. Хотя в девяти случаях из десяти начинает их лорд Цинцзина. Они не спешат уединяться, потому что уединение недоступно, Шэнь Цинцю занимает столик в зале на первом этаже и заказывает лёгкий ужин. Лю Цингэ сидит рядом и думает, как оставить вуаль, не показавшись мнительным трусом. Зал забит, это логично, если нет свободных комнат, и ситуация раздражает. Лю Цингэ не голоден, и даже если бы был, есть в вуали пусть и возможно, но неудобно. Может быть, ему стоит уступить и провести ночь где-то ещё, он часто ночует на свежем воздухе. Обычно это лес и миссия без жилья поблизости, но кто ему запретит и сейчас так поступить? — Ты стол хочешь вызвать на битву? И это первые слова Шэнь Цинцю в его сторону за всю дорогу. Лю Цингэ отрывает взгляд от столешницы и смотрит на него. Тот ест медленно, смакуя каждую рисинку, оттягивая момент совместной ночёвки. Будь Лю Цингэ младше и порывистее, бросил бы его и ушёл в комнату, заперевшись изнутри. И пусть думает, где переночевать. Но сейчас ему удаётся остановить себя. — Если хочешь есть, то тебе придётся самому платить, — продолжает Шэнь Цинцю. — Не хочу. — Я обещаю не смотреть. — Я могу есть прилюдно. Шэнь Цинцю недоверчиво хмыкает и продолжает трапезу ещё медленнее. Пусть не верит, Лю Цингэ не собирается ничего доказывать. На Байчжане общие столовые для учеников, и он вполне справлялся. Никто там не следил, кто и сколько ест, просто запихивали в себя еду и шли на очередную тренировку, Лю Цингэ мог бы сидеть в компании, если хотел. Он не хотел, предпочитая одиночество. И потому что они умудрялись болтать даже там, пытались втянуть в разговоры и поделиться едой, подложив ему в тарелку кусочек получше. Он был младше всех и за ним присматривали. Объяснять каждому, почему рис нельзя смешивать с овощами или мясом было бесполезно. Дома, когда он выздоравливал после нападения, было сложнее. Как и с разговорами, ему долго запрещали есть твёрдую пищу и мама сама составляла рацион, состоящий из конджи и переваренных овощей. На вкус было отвратительно и склизко, и первое время Лю Цингэ отказывался есть не из-за боли, а консистенции. Потом привык, но воспоминания держались дольше, чем о нападении. До сих пор. — Я оставляю комнату тебе, — прерывает воспоминания Шэнь Цинцю. — Что? — Переночую в красном квартале. — В борделе? Нет. — Предпочитаешь поменяться? — Нет! — Зря, мог бы расслабиться и не быть таким хмурым, — Шэнь Цинцю ухмыляется. Издевается. — Положишь конец разговорам о своей несостоятельности как мужчины. — Нет таких разговоров. — Уверен? Лю Цингэ точно знает, что они есть и знает, кто пускает эти слухи. Это Ци Цинци, и он понятия не имеет, почему. Не то, чтобы кто-то, кроме Шэнь Цинцю был замечен в неприличном поведении, но говорят с её руки только о Лю Цингэ. О Шэнь Цинцю говорят, что он развратник, потому что спит с женщинами, о Лю Цингэ, что он импотент, потому что не спит. Логику этих людей Лю Цингэ не понять. Возможно Ци Цинци и ей подобные считают, что они с Шэнь Цинцю должны спать друг с другом, но им просто переночевать в одной комнате сложно. Пусть думают что хотят, Лю Цингэ не собирается ничего доказывать людям, которые ему безразличны. Ци Цинци считает, что ему безразличны все, но это не так. То, что он не скучает по кому-то, не значит отсутствие любви. Минъянь, как и все, не понимала никогда, но в отличие от всех её чувства важны, и Лю Цингэ старается увидеться чаще. Заводить любовницу или жену уже утомительно, а с возбуждением проще разобраться самому. Не говоря уже о том, что придётся показать лицо и объяснять произошедшее. — Я не устал, — Лю Цингэ не хочет, чтобы Шэнь Цинцю шёл в бордель и ещё меньше хочет потом его оттуда забирать. — Комната твоя. — Какое безрассудное благородство. Потом свалишься от голода и усталости, а должен меня защищать. — Не свалюсь. Золотое ядро. Шэнь Цинцю кривится в обиде, но кто виноват, если его развитие так слабо? Только он сам, ленивый бездельник. Его обогнал Шан Цинхуа, который слабее не только каждого из повелителей вершин, но и половины Цанцюна. Поэтому его соперники — слабые ученики и одиночки без поддержки. Вышел бы Шэнь Цинцю против троих противников сильнее себя? Лю Цингэ сильно сомневался, разве что от этого зависела бы его жизнь. Уж точно, не стал бы помогать незнакомцу просто так. Лю Цингэ не понимает Шэнь Цинцю. Вечная обида на любого, кто посмеет заявить о его слабости, но никаких действий, чтобы это исправить. Лю Цингэ был слабым, это могло сломать ему жизнь, но стало стимулом продолжать работу над собой. Золотое ядро не было целью, лишь призрачной надеждой заживить шрамы, которая не сбылась. А вот возможность не полагаться на удачу и случайного прохожего, чтобы выжить и победить — да. Одна из причин, почему ему так хорошо на Байчжане — ни один его проигрыш не стал причиной злых насмешек и издевательств. Только вызовом и мотивацией тренироваться дальше. — В таком случае, удачно погулять, — Шэнь Цинцю быстро доедает и встаёт из-за стола. Никакой ответной вежливости или попытки отказаться. А в похожем случае он с Цзи Цзюэ спорили, кому достанется комната, дольше, чем потом Цзи Цзюэ в ней ночевал. Вместе ночевали, брату байчжанцу Лю Цингэ доверял. Он гуляет по городу до темноты, отказывает какой-то девушке хорошо провести время и ночует, медитируя в лесу. Ночь проходит тихо и спокойно, никакой опасности на много ли вокруг, и Лю Цингэ отдыхает лучше, чем было бы в компании Шэнь Цинцю. Тот тоже выглядит выспавшимся и довольным, только язвит насчёт листика в волосах. — Не нравится, твоя проблема, — Лю Цингэ не знал о нём, но теперь решил оставить. Всё равно в полёте унесёт ветром. Шэнь Цинцю делает резкий взмах рукой и листик летит в стену, срезая немного волос. Оставляет на стене царапину и только тогда возвращается к обычной мягкости, медленно опускаясь на землю. Лю Цингэ выхватывает меч. — Испугался листа? Не беспокойся, я обещал вернуть тебя в целости. — Ты! — рычит Лю Цингэ, но возвращает меч в ножны. — Я бы мог перерезать тебе горло, если захотел, — мечтательно продолжает Шэнь Цинцю. — Ты-то? Листком? — Почему же, — Шэнь Цинцю достаёт медную монетку и подбрасывает на ладони. — У меня есть не только он. Монета светится от ци, летит следом и тут уже стена не отделывается лёгким следом. Камень взрывается мелкими осколками, след повреждения почти с ладонь. А все возмущаются, что Лю Цингэ портит вещи. — Мне не нужно золотое ядро, чтобы победить, — зло говорит Шэнь Цинцю. А его зацепило вчера. — Мне не нужно оружие, чтобы победить. Так что заткнись и делай свою бесполезную работу по моей защите. — Ты говоришь больше меня, — отвечает Лю Цингэ просто чтобы уколоть. Хотя ни один из них и в подмётки не годится Ци Цинци. — И в честной битве на мечах ты мне проиграешь. — Честная битва — это использовать то оружие, которым владеешь дольше и лучше. Или ты зверью тоже предлагаешь сразиться на мечах? Лю Цингэ не успевает ответить, Шэнь Цинцю готов отправляться и взмывает в воздух. Это даже хорошо, ему не особо есть, чем возразить. Каждый использует то оружие, которое доступно, его спаситель тогда вообще кидался камнями, чтобы отогнать тех троих, у одного из которых был нож. От камня у того и остался шрам, не такой большой и позорный, как порезы Лю Цингэ, но видный до сих пор. Но ситуации разные, его спас какой-то оборванец из подворотни, едва ли намного старше Лю Цингэ и точно младше тех троих, а Шэнь Цинцю — благородный заклинатель с духовным оружием. И сражается не с монстрами или демонами без чести, а с братом по секте. Тут не место грязным приёмам или неожиданным ударам в спину. — Ты просто не можешь не бесить? — спрашивает Лю Цингэ, когда догоняет. — Я виноват, что ты бесишься из-за ерунды? — Шэнь Цинцю не поворачивает головы, смотрит вперёд и всем видом показывает, что полностью поглощён полётом. — Тогда ты правильно делаешь, что пропадаешь на охотах, в обществе ты опасен. — Ты начинаешь первый! — Назови два случая, — предлагает Шэнь Цинцю. Потому что один Лю Цингэ назовёт с лёгкостью, они так познакомились. — Колодец. — Ты первый обвинил меня, — парирует Шэнь Цинцю, будто не пытался напасть, пока Лю Цингэ был отвлечён призраками. Его уверенность заставляет Лю Цингэ сомневаться. — Межпиковый турнир. — Ужас какой, напал во время битвы. — Она была закончена. — Я встал и не сдался. Уверен, что закончена? — Любая наша встреча! — не выдерживает Лю Цингэ. Будь он хуже в полётах, не удержался бы в ярости. — Ты постоянно насмехаешься над каждым словом. — То есть, — Шэнь Цинцю разворачивается и теперь летит спиной вперёд, смотрит на Лю Цингэ, — как я и сказал, ты бесишься из-за слов или взгляда? Отвечать ударом на слова, как типично для варвара с Байчжаня. — Ты напал только что! — Убрал грязь с волос, будь благодарен. Если бы я хотел напасть, сорвал бы вуаль. Ещё что-то? Лю Цингэ молчит. Шэнь Цинцю не дожидается ответа и отворачивается, снова летя как полагается. Лю Цингэ молчит не потому что ему больше не в чем обвинить, а потому что обдумывает эти слова и потихоньку приходит в ужас. Шэнь Цинцю груб со всеми, это просто его характер, так же, как Лю Цингэ не умел, и, возможно, не умеет до сих пор, правильно выражать эмоции. Не умел улыбаться и нормально общаться со сверстниками в детстве, и они посчитали своим долгом научить насильно. Теперь он так же пытается вбить уважение в своего шисюна, поступая, как те, кого он презирает. Рука невольно тянется к лицу, Лю Цингэ дотрагивается до шрама, радуясь, что Шэнь Цинцю отвернулся и не видит его терзаний. От извинений его останавливает собственный опыт. Извинения ничего не исправят сейчас. Он обещает себе попытаться понять Шэнь Цинцю, даже если он продолжит выбешивать своим поведением. Можно начать с этой миссии, признать его главенство в ней и не спорить.