Часть 3

--- Сердце под шлемом Глава 3. Трещина в броне Вертолёт командора Шоу пахнет кожей, металлом и чем-то ещё, от чего у меня слезятся глаза. Дёшево. Как в дешёвых отелях, где пытаются замаскировать запах плесени синтетическими ароматизаторами. Я сижу на жёстком сиденье, пристёгнутая ремнём, и смотрю на Джейка, который занял место напротив. Он уже надел маску. Улыбается. Шутит с пилотом про турбулентность. Спрашивает, есть ли у них «запасные пончики на случай аварийной посадки». Пилот не смеётся — у военных с юмором туго, — но Джейку всё равно. Он даже раненый, даже с обожжённой спиной, даже после того, как чуть не убил себя, прикрывая меня, — он продолжает играть роль. И это бесит меня больше, чем обычно. Потому что теперь я знаю. Я видела трещину. В ангаре, когда он сказал: «Я не хочу жить в мире, где тебя нет». На секунду его глаза стали пустыми, как у человека, который уже потерял всё и боится потерять ещё. В нормальной ситуации я бы сказала: «Холлинг, не неси чушь». Отмахнулась бы, перевела в шутку, сделала вид, что ничего не было. Но сейчас, в этой тесной кабине, под гул винтов, я не могу. Потому что внутри меня самой что-то трещит. Странное ощущение появилось ещё вчера, когда мы сидели на крыше с соком. Лёгкое головокружение, будто земля уходит из-под ног, хотя я стою твёрдо. Сегодня оно усилилось. В бою с «Голодом», когда я стреляла, мои руки двигались чуть быстрее, чем я приказывала. Словно кто-то другой управлял ими. Я списывала это на адреналин. На усталость. На то, что мы мало спим и много воюем. Но сейчас, когда вертолёт идёт на посадку, я чувствую, как в груди пульсирует что-то чужое. Не боль. Не страх. А… частота. 56 ударов в минуту. Та самая, что мы засекли в сигнале. — Джия? — Джейк наклоняется ко мне, и его лицо на миг становится серьёзным. — Ты побледнела. Болит что-то? — Всё в порядке, — отвечаю я автоматически. — Ты так всегда говоришь, — вздыхает он, и я слышу в его голосе эхо вчерашнего разговора. — Потому что это всегда правда. — Не всегда. Вертолёт садится на посадочную площадку «Мегасити». Лопасти замедляют ход, свет прожекторов мигает, и я вижу, как навстречу нам бегут Трой, Эмма, Ной и Орион. Они уже в полной боевой форме, готовые к чему угодно. Кроме правды, которую принёс командор Шоу. --- Конференц-зал нашей базы — это помещение, которое мы почти не используем. Слишком официальное: длинный стол, кожаные кресла, проектор, флаги ООН и Мегасити на стенах. Обычно мы совещаемся в ангаре, на диванах, с пиццей и газировкой. Но сегодня Шоу настоял на «протокольной обстановке». — Садитесь, — командует он, когда мы входим. Он уже стоит у проектора, седой, подтянутый, в идеально выглаженной форме. За его спиной на экране — схема, которую я не могу разобрать с первого взгляда: переплетение линий, узлов, пульсирующих точек. Мы садимся. Джейк плюхается рядом со мной, хотя свободных мест много. Я хочу сделать замечание, но не успеваю — Шоу начинает говорить, и его голос не терпит возражений. — То, что я сейчас расскажу, — строго произносит он, — является государственной тайной высшего уровня. Если хоть слово просочится в прессу — вы будете не просто уволены. Вы будете стёрты из всех баз данных, включая свидетельства о рождении. — Звучит как начало отличной вечеринки, — бормочет Джейк. — Холлинг, — Шоу сверлит его взглядом. — Твои шутки здесь неуместны. Это вопрос жизни и смерти. Не только твоей. Джейк замолкает. Я вижу, как напрягаются его плечи. — Пять лет назад, — продолжает Шоу, нажимая на пульт, — в пустыне Мохаве упал метеорит. Обычный, как тогда думали. Но когда учёные извлекли его, они обнаружили внутри не минералы, а пять кристаллов. — На экране появляются изображения: пять камней, каждый цвета радуги, каждый пульсирует слабым светом. — Их назвали «Камушки Судьбы». Пафосно, да? Но оказалось, что название точное. Он щёлкает, и схема меняется. Теперь я вижу ДНК-спирали, переплетённые с теми самыми кристаллами. — Каждый кристалл связан с определённой частотой человеческого сердца. Не пульса. Частоты эмоционального резонанса. Гнев, страх, радость, печаль, любовь. — Шоу обводит нас взглядом. — Вы знаете, что ваши морферы были созданы на основе этих кристаллов? В комнате тишина. Ной открывает рот, закрывает, снова открывает. Эмма сжимает подлокотники кресла. Трой смотрит на Шоу с недоверием. — То есть… — Трой медленно говорит, — наши силы зависят от эмоций? — Не только зависят. Они питаются ими. Каждый раз, когда вы злитесь, боитесь, радуетесь — вы подпитываете морфер. И чем сильнее эмоция, тем мощнее ваш боевой потенциал. — Это объясняет, почему я так хорош в бою, — снова вставляет Джейк. — Я очень эмоциональный. — Ты очень болтливый, — отрезает Шоу. — Но в твоих словах есть доля истины. Ты, Холлинг, — самый эмоциональный из всей команды. И потому, возможно, самый сильный. Когда ты перестаёшь шутить и начинаешь сражаться по-настоящему, твои показатели скачут выше всех. Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Джейк — самый сильный? Серьёзно? — Однако, — Шоу повышает голос, — есть и обратная сторона. Если эмоция становится слишком интенсивной, если она выходит из-под контроля, кристалл может… резонировать. И тогда морфер становится не оружием, а ловушкой. — Ловушкой? — переспрашивает Эмма. — В каком смысле? — В прямом. Вы можете потерять себя. Ваше сознание растворится в частоте, и вы станете… пустотой. — Шоу нажимает ещё раз. На экране появляется фотография человека — молодого парня в военной форме, с пустыми, белыми глазами. — Это был первый доброволец. Мы не знали о резонансе. Он разозлился во время теста, и… через три секунды его личность исчезла. Осталось только тело, которое реагировало на внешние раздражители, но без души. — Вы превратили человека в овощ? — я вскакиваю, ударяя кулаком по столу. — И вы молчали об этом? Два года мы носим эти морферы, рискуя жизнью, а вы даже не предупредили! — Предупредили бы, если бы был выбор, — Шоу не моргает под моим взглядом. — Но враги не ждали. Мутанты, Рой, теперь этот «Голод»… Вы нужны были городу. И мы надеялись, что ваша психика устойчивее, чем у обычных солдат. Вы — лучшие из лучших. — Надеялись? — голос Троя звучит глухо. — Вы надеялись, что мы не сойдём с ума? — И пока не сошли, — Шоу разводит руками. — Успешно. Но теперь появился «Голод». И мы выяснили, что их сигнал — это не просто крик о помощи. Это попытка резонанса. Они хотят заставить ваши кристаллы вибрировать на их частоте. И тогда… тогда вы станете их сосудами. Без вашего согласия. Без возможности сопротивляться. Я смотрю на свои руки. Они не дрожат. Я контролирую их. Но внутри — там, где пульсирует частота 56 ударов — что-то шевелится. — Значит, — я говорю медленно, чтобы голос не сорвался, — то, что я чувствую… это не усталость? — Что ты чувствуешь, Моран? — Шоу смотрит на меня с внезапным интересом. Я не хочу говорить. Но слова вырываются сами: — Головокружение. Как будто я на секунду проваливаюсь в пустоту. И ещё… иногда мои руки двигаются быстрее, чем я хочу. Как будто кто-то другой их ведёт. Джейк резко поворачивается ко мне. Его глаза расширяются. — Джия, ты ничего не говорила. — Потому что это неважно. — Это важно! — он почти кричит, и я впервые вижу его таким — без дурацкой улыбки, без шуток. — Если твой кристалл начинает резонировать, ты можешь… — Я знаю, что я могу! — я тоже повышаю голос. — Я не дура, Холлинг! — Хватит! — рычит Трой, вставая между нами. — Командор, что нам делать? Как защититься от резонанса? Шоу тяжело вздыхает, проводит рукой по лицу. — Теоретически — контролировать эмоции. Не подавлять, а именно контролировать. Держать их в равновесии. Ни слишком сильных, ни слишком слабых. Как струну, которая не должна ни оборваться, ни провиснуть. — Легко сказать, — бормочет Ной. — В бою эмоции зашкаливают. — Я знаю. — Шоу выключает проектор. — Поэтому у меня есть ещё одно предложение. — Он достаёт из кейса пять маленьких устройств, похожих на часы, и кладёт на стол. — Стабилизаторы. Они подавляют резонанс, но в ущерб силе. Ваши боевые показатели упадут на 30–40 процентов. Но вы будете в безопасности. — Тридцать процентов — это слишком много, — говорит Трой. — Мы не сможем защитить город. — Тогда рискните. — Шоу пожимает плечами. — Решать вам. Мы берём устройства. Я смотрю на своё — серебристое, гладкое, с крошечным зелёным огоньком. Оно почти красивое. И почти бесполезное. — Я не буду его носить, — заявляю я. — Джия! — восклицает Эмма. — Я сказала. — Я отодвигаю устройство обратно к Шоу. — Если я потеряю 30 процентов силы, я не смогу защищать напарников. А потерять напарника хуже, чем потерять себя. — Это нелогично, — тихо говорит Ной. — Это логично, — возражаю я. — Мёртвый рейнджер не спасает никого. Живой — пусть и с риском — может победить. Джейк молча берёт своё устройство, вертит в пальцах, а потом тоже отодвигает. — Я с Джией, — говорит он. — И вообще, я не умею носить часы. Они мне руки оттягивают. — Это не часы, — вздыхает Шоу. — А выглядят как часы. Я не ношу часы. Эмма и Ной переглядываются. Орион, который всё это время сидел молча, вдруг поднимает руку: — Я надену. Моя эмоциональная регуляция и так нестабильна. Дополнительный контроль не повредит. Трой колеблется дольше всех. Он красный рейнджер, лидер, и его сила важна для команды. Но он также самый ответственный. — Я надену, — наконец говорит он. — Ради примера. Кто-то должен быть благоразумным. — Трусы, — фыркает Джейк. — Стратеги, — поправляет Трой. --- После брифинга мы расходимся. Эмма пытается поговорить со мной в коридоре: — Джия, можно тебя на минуту? — Я устала, Эмма, — отвечаю я, ускоряя шаг. — Ты всегда устаёшь, когда нужно говорить о чувствах. — Потому что чувства — это непродуктивно. — Неправда. — Эмма догоняет меня и берёт за локоть. — Чувства — это топливо для наших морферов. Шоу только что это сказал. Если ты отрицаешь свои чувства, ты рискуешь… — Я не отрицаю. Я контролирую. — Я высвобождаю руку. — Спасибо за заботу. Но я справлюсь. Эмма смотрит на меня с печалью, которую я не могу выносить. — Ты всегда говоришь, что справляешься, — мягко говорит она. — Но иногда нужно не справляться. Иногда нужно просто… быть. Чувствовать. Даже если это больно. — Я не могу себе этого позволить, — я отворачиваюсь и ухожу в свою комнату. --- Я сижу на кровати, обхватив колени руками, и смотрю в одну точку на стене. Внутри меня частота пульсирует сильнее. Я не знаю, насколько это реально, а насколько — мои нервы. Но мне кажется, что я слышу голос. Далеко-далеко. Он зовёт меня по имени. «Джи-и-я…» Не Джейк. Другой. Женский, певучий, как мамин, когда она пела колыбельные. Но мама далеко. Мама в другом городе. Мама жива и здорова, и мы созваниваемся раз в месяц, и разговоры всегда короткие: «Всё хорошо? Да. У тебя? Тоже. Пока». Я не звонила ей две недели. Надо будет завтра. Или послезавтра. Когда весь этот кошмар закончится. Я ложусь на кровать, закрываю глаза и пытаюсь успокоить дыхание. Вдох. Выдох. Частота сбивается, пульсирует где-то в груди, и я засыпаю с мыслью: «Что, если я не проснусь? Что, если я растворюсь в этой частоте, как тот солдат на фотографии?» Сон приходит тяжёлый, без сновидений. Только чёрная пустота и голос, зовущий издалека. --- Тревога разбудила меня в три часа ночи. — «Голод» в торговом центре «Атлантис», — голос Ноя в динамике звучит напряжённо. — Пятеро, как и в прошлый раз. На этот раз они не скрываются — угрожают гражданским. Я вскакиваю с кровати, натягиваю форму, выбегаю в коридор, где уже собираются остальные. Джейк в одной футболке и штанах, сонный, взъерошенный, но глаза уже боевые. — Торговый центр? — он щурится. — Среди ночи? Там же никого нет, кроме уборщиков. — Охрана и техперсонал, — поправляет Ной. — Около двадцати человек. — Двадцать заложников, — резюмирует Трой. — Идём. Транспорт ждёт. Мы вылетаем через десять минут. В фургоне я сижу рядом с Джейком, но мы не разговариваем. Слишком много всего сказано за последние сутки. Слишком много недосказанного. Торговый центр «Атлантис» — это три этажа стекла и бетона, аквариумы с рыбами посреди холлов, дорогие бутики и рестораны. Ночью он похож на заброшенный космический корабль — полумрак, эхо шагов, мигающие огни аварийного освещения. «Голод» ждёт нас в центральном атриуме. Пятеро, такие же, как в прошлый раз, но теперь их доспехи светятся ярче, фиолетовые кристаллы пульсируют в такт с моим сердцем. — Носители света, — голос жёлтоглазого разносится под куполом. — Мы знали, что вы придёте. — Отпустите людей, — Трой выступает вперёд, его голос гремит. — Мы — то, что вам нужно. Они — нет. — Люди — это всего лишь топливо, — отвечает женщина-«Голод». — Их страх питает нас. Но вы правы — вы нам нужнее. Она щёлкает пальцами, и четверо заложников, стоявших на коленях, падают на пол — без сознания, но живы. — Теперь — ваша очередь. Бой начинается без предупреждения. Я бросаюсь на ближайшего врага, бластер на полную мощность. Он уклоняется, но не полностью — заряд скользит по плечу, и я вижу, как броня трескается. Значит, Шоу был прав: их защита не вечна. — Бейте в одни и те же места! — кричу я. — Концентрируйте урон! Мы работаем как единый механизм. Трой и Эмма — в центре, Ной и Орион — с флангов, я и Джейк — в атаке. Удары сыплются градом, и двое врагов уже отступают, когда… Когда я чувствую это. Головокружение. Сильное, как в первый раз, когда я перетренировалась в спортзале и меня вырвало. Только сейчас не тошнит. Сейчас мир расплывается, как акварель под дождём. Я слышу голос. Тот самый, певучий, мамин. «Джия, доченька, не бойся…» Я хочу ответить: «Я не боюсь, мам». Но не могу. Язык не слушается. А потом — темнота. --- Я прихожу в себя на полу. Надо мной склоняется Джейк, его лицо бледное, в глазах — ужас. — Джия! Джия, ты меня слышишь? — Он трясёт меня за плечи. — Смотри на меня! Не отключайся! — Я… — я пытаюсь сесть, но голова кружится. — Что случилось? — Что случилось? — Голос Джейка срывается на фальцет. — Ты отрубилась на три секунды! Три секунды, Джия! А за эти три секунды ты… Он замолкает, не договорив. Я оглядываюсь. Вокруг нас — четверо поверженных врагов. Они лежат без движения, их броня разбита, кристаллы потухли. Пятый — жёлтоглазый — исчез. — Это я сделала? — спрашиваю я. — Ты, — отвечает Эмма, подходя ближе. У неё странное выражение лица — восхищение, смешанное со страхом. — Ты двигалась как… как не ты. Быстрее, сильнее. Ты сбила троих за одну секунду. — Я не помню. — Знаю, — тихо говорит Джейк. — Ты кричала. Не словами. Каким-то… звуком. От него у меня в ушах зазвенело. Я смотрю на свои руки. Они в чужой фиолетовой крови. Или не крови — какой-то субстанции, похожей на масло. — Это резонанс, — голос Ориона звучит буднично, хотя я вижу, что он встревожен. — Твои эмоции достигли пика, и кристалл взял управление на себя. — Но она же не исчезла, — возражает Ной. — В отличие от того солдата. — Потому что её личность сильнее, — предположил Орион. — Или потому что у неё есть… якорь. — Якорь? — я поднимаюсь на ноги, отряхиваясь. — Что за якорь? Орион смотрит на Джейка, потом на меня. — Кто-то или что-то, что удерживает сознание, когда частота пытается его поглотить. Родные. Друзья. Любимые. Сильная эмоциональная связь. Мы с Джейком переглядываемся. — У нас есть связь, — быстро говорю я. — Командная. Мы же рейнджеры. — Да, — Орион не спорит. — Возможно. Но я вижу, как он смотрит. Как Эмма сжимает губы. Как Трой отводит взгляд. Они знают. Все знают, что между мной и Джейком что-то есть. Даже если я сама боюсь это признать. — Мы уходим, — командую я. — Ной, свяжись с полицией, пусть забирают заложников. «Голод» вернётся, но не сегодня. Мы выходим из торгового центра в холодную ночь. Над головой звёзды, мигает полицейская сирена вдалеке. Джейк идёт рядом со мной, и я чувствую, как он то и дело косится на меня, проверяя, не упаду ли я снова. — Прекрати на меня смотреть, — говорю я. — Не могу, — отвечает он. — Ты сейчас как бомба замедленного действия. Красивая, но очень опасная. — Ты только что назвал меня красивой? Он замирает, понимая, что сказал. — В смысле… ну… как бомба. Бомбы бывают красивыми? В фильмах? Там часто красивые взрывы? — Джейк, — я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. — Заткнись. — Слушаюсь. Он замолкает. Но улыбается. И я понимаю, что он специально сменил тему, специально перевёл всё в шутку, чтобы я не думала о том, что произошло. Чтобы я не боялась. Но я боюсь. Не «Голода». Не резонанса. Даже не смерти. Я боюсь, что в следующий раз, когда частота поглотит меня, у меня не будет якоря. Потому что Джейк — это он. А я — я. И если я привяжусь к нему слишком сильно, то потеряю контроль. А если не привяжусь — потеряю себя. И я не знаю, что хуже. --- Вернувшись на базу, я прохожу медосмотр. Ной сканирует меня каждым прибором, какой только есть в его распоряжении. Эмма держит меня за руку, хотя я не просила. — Всё чисто, — наконец говорит Ной. — Частота вернулась к норме. Но резонанс оставил след. Твои эмоциональные центры сейчас… гиперчувствительны. — Это по-человечески значит? — спрашиваю я. — Это значит, — Ной поправляет очки, — что ты сейчас реагируешь на всё острее. Любая эмоция — гнев, страх, радость — будет в несколько раз сильнее, чем обычно. Пока нейроны не восстановятся. — Сколько времени? — От нескольких дней до нескольких недель. Отлично. Просто замечательно. Прямо сейчас, когда мы на грани войны с новым врагом, когда Джейк говорит мне странные вещи, а я ловлю себя на том, что смотрю на его губы чаще, чем положено, — именно сейчас мои эмоции решают взять отпуск. — Можешь идти, — говорю я всем. — Джия… — начинает Эмма. — Я сказала. Они уходят. Все, кроме Джейка. Он стоит в дверях, прислонившись к косяку, и смотрит на меня. — Ты тоже, Холлинг, — говорю я. — Нет. — Что значит «нет»? — Я не уйду, — он входит в комнату и садится на стул, который стоит у окна. — В прошлый раз, когда я ушёл, ты чуть не растворилась в частоте. Больше я такого не допущу. — Ты не мой нянька. — А кто? — он серьёзно смотрит на меня. — Твои родители далеко. Твои друзья — мы. А я самый упрямый из всех. Поэтому я остаюсь. — Ты невыносим. — Я знаю. Он откидывается на спинку стула, закладывает руки за голову и закрывает глаза. Собирается спать прямо здесь, в моей комнате. В моей личной комнате, куда я никого никогда не пускала. — Джейк, — говорю я. — М-м? — Ты хоть ботинки сними. Он открывает один глаз, ухмыляется, послушно снимает ботинки и ставит их ровно у двери. — Всё, командир? — Всё. Я ложусь на кровать, отвернувшись к стене. Он остаётся на стуле. Тишина такая плотная, что я слышу, как бьётся его сердце. Ритмично, спокойно. Не 56 ударов. Нормальных, человеческих. — Джейк? — шепчу я. — А? — Ты говорил в ангаре… что не хочешь жить в мире, где меня нет. Это была шутка? Долгое молчание. Я не оборачиваюсь, но чувствую — он смотрит на меня. — Нет, — говорит он наконец. — Не шутка. — Тогда что? — Правда, — его голос тихий, почти неслышный. — Джия, ты для меня… ты как маяк. Как ориентир. Когда всё идёт не так, я смотрю на тебя и знаю, что делать. Это трудно объяснить. Но без тебя я потеряюсь. — Ты сильный, Джейк. Ты справишься. — Сильный? — он горько усмехается. — Я просто хорошо притворяюсь. Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. — Расскажи мне, — прошу я. — Что ты скрываешь? Что делает тебя таким? Тишина. Я слышу, как он сглатывает, как пальцы барабанят по подлокотнику. — Не сейчас, — наконец говорит он. — Не сегодня. Ты и так на грани. Если я расскажу, ты начнёшь переживать за меня, а тебе нужно думать о себе. — Я не хочу думать только о себе. — А придётся. — Он встаёт со стула, подходит к моей кровати и накрывает меня одеялом, которое я скинула на пол. — Спи, Джия. Завтра будет новый бой, и ты должна быть в форме. — А ты? — А я посижу. Покараулю. — Не надо караулить. Я не ребёнок. — Я знаю. — Он садится на пол, прислонившись спиной к кровати, так, что его голова оказывается на уровне моего плеча. — Но мне так спокойнее. Я хочу сказать что-то резкое, но вместо этого моя рука сама опускается и касается его волос. Они мягкие, чуть влажные после душа, и пахнут тем самым «Тропическим штормом». — Ты пахнешь кокосом, — говорю я. — Это гель для душа, — он не двигается, боясь спугнуть мою ласку. — Я знаю. Дурацкий. — Самый лучший. Я убираю руку, но он ловит её и переплетает наши пальцы. — Что ты делаешь? — спрашиваю я. — Держу тебя, — отвечает он. — Чтобы ты не растворилась. Я не вырываюсь. И в этом, наверное, и есть моя главная проблема — я больше не хочу вырываться. Я хочу, чтобы он держал меня. Всегда. Даже когда я злюсь, даже когда я кричу, даже когда я веду себя как ледяная королева. — Спокойной ночи, Джейк, — шепчу я. — Спокойной ночи, Джия. Я закрываю глаза и засыпаю под ритмичное дыхание человека, который сидит на полу моей комнаты, держит меня за руку и не собирается уходить. И впервые за долгое время мне не снятся кошмары. Мне снится дом. Не тот, где я живу сейчас, а старый, детский, с жёлтыми обоями и запахом пирогов. Мама на кухне, папа в кресле с газетой. Я маленькая, бегаю по коридору и смеюсь. А на заднем плане, у окна, стоит Джейк. Взрослый, сонный, в штанах с единорогами. Он улыбается мне, и я знаю — он не уйдёт. Даже когда наступит утро. Даже когда придёт новый бой. --- Я просыпаюсь от того, что кто-то гладит меня по голове. Открываю глаза — Джейк сидит на полу, опираясь на кровать, и смотрит на меня. Утро, серый свет пробивается сквозь жалюзи. — Который час? — хриплю я. — Шесть утра. Я не спал. — Ты обещал спать. — Обещал, но не смог. — Он убирает руку с моей головы. — Зато убедился, что с тобой всё в порядке. — Ты идиот. — Я знаю. Я сажусь на кровати, провожу рукой по лицу. Всё тело ноет после вчерашнего боя. Голова немного кружится, но частота в груди стихла — не исчезла, но затаилась. — Джейк, — говорю я. — То, что ты вчера сказал про маяк… это правда? Он опускает взгляд. — Правда. — И что мне с этим делать? — Ничего, — он пожимает плечами. — Просто знай. И будь осторожнее. Потому что если ты пропадёшь, я… — он замолкает, не договаривая. — Что? — Я не знаю, что я сделаю. Но это будет очень громко и очень глупо. Я смеюсь. Впервые за много дней по-настоящему, от души. Джейк поднимает голову и смотрит на меня с таким удивлением, будто я только что спела арию. — Что? — я поднимаю бровь. — Ты смеёшься. — И что? — Ничего. Просто… это красиво. Ты красивая, когда смеёшься. Я чувствую, как краснею. Краснею, чёрт возьми, как школьница на первом свидании. И ненавижу себя за это, и люблю, и не могу остановиться. — Холлинг, — говорю я, — если ты сейчас же не выйдешь из моей комнаты, я… — Что? — он улыбается, хитро, по-своему. — Я не знаю. Но тебе не понравится. — Тебе тоже, — он встаёт, потягивается, и я вижу, как под тонкой футболкой перекатываются мышцы. — Мы оба знаем, что тебе нравится, когда я рядом. — Это самонадеянно. — Это правда. Я хочу возразить, но не могу. Потому что он прав. Я не хочу, чтобы он уходил. Я хочу, чтобы он остался. Навсегда. Но я не могу это сказать. Вместо этого я встаю, подхожу к нему вплотную и смотрю снизу вверх (потому что он выше на целую голову). — Джейк, — говорю я тихо. — Я не знаю, что со мной происходит. Но это связано с тобой. И это пугает меня больше, чем «Голод». Он молчит. Его лицо становится серьёзным — не шутливым, не маска, а настоящим. — Меня тоже, — говорит он. — Но мы справимся. Вместе. — Обещаешь? — Обещаю, — он поднимает руку, как в тот раз на крыше. — Это наш маленький секрет. Я смотрю на его ладонь, потом на его глаза, и вдруг понимаю, что хочу поцеловать его. Прямо сейчас. Схватить за футболку, притянуть к себе и поцеловать так, чтобы он забыл все свои шутки, а я забыла свой контроль. Но вместо этого я отступаю на шаг. — Иди делай завтрак, — командую я. — Я голодна. — Омлет? — Да. — С маслом? — С маслом. Он улыбается, выходит из комнаты, и я слышу, как он насвистывает что-то весёлое. Зажигает свет на кухне, гремит посудой, будит Ноя громким «Доброе утро, вставай, яичница стынет!», хотя он ещё даже яйца не разбил. Обычное утро. Скучное, привычное, правильное. Но внутри меня что-то изменилось. Я смотрю в зеркало на своё отражение — растрёпанную, в помятой футболке, со следами подушек на щеке — и вижу не командира, не бойца, не рейнджера. Я вижу девушку, которая влюблена. Влюблена в клоуна, который падает на ровном месте, ест батончики на полу и носит штаны с единорогами. — Ты в порядке, Джия? — спрашиваю я отражение. Отражение улыбается. Впервые — улыбается. И я знаю, что это начало конца. Или начала. Я не знаю, как это назвать. Но я знаю одно: я больше не хочу контролировать свои чувства. Я хочу их чувствовать. Даже если это больно. Даже если это страшно. Потому что, как сказал Джейк, иногда нужно просто быть. И я готова быть. С ним. --- В тот же день Ной нашёл ещё кое-что. — Сигнал усиливается, — сказал он, когда мы собрались в ангаре. — Частота больше не 56 ударов. Она растёт. Сейчас 72. Через час может быть 80. — И что это значит? — спросил Трой. — Это значит, что «Голод» приближается. Не физически. Эмоционально. Они настраиваются на нас. На наши сердца. Чем ближе они подходят к резонансу, тем быстрее бьётся их частота. — А когда достигнет нашей? — спросила Эмма. — Тогда… — Ной замолчал. — Тогда они смогут вселиться в нас, — закончил Орион. — Или мы растворимся. Как тот солдат. В комнате повисла тяжёлая тишина. Я сжала кулаки. Частота в моей груди отозвалась — 72 удара. Пульсирует, зовёт, манит. Но я сильнее. Потому что у меня есть якорь. Я посмотрела на Джейка. Он стоял у окна, глядя на город. Спина прямая, плечи напряжены. Он чувствовал это так же остро, как я. — Мы не дадим им победить, — сказала я громко. — Мы — Могучие Рейнджеры. Мы защищаем этот город. И мы защитим друг друга. — Красиво сказано, Моран, — Джейк повернулся и улыбнулся своей обычной улыбкой. — Но в следующий раз, когда ты отключишься, я лично привяжу тебя к батарее верёвкой. — Только попробуй. — Попробую. И не только. Он подмигнул, и я поняла, что он имеет в виду не верёвку. Я снова покраснела. — Вы двое, — вздохнул Трой. — Хватит флиртовать на рабочем месте. У нас враг. — Мы не флиртуем, — сказали мы хором. — О да, — хмыкнула Эмма. — Конечно, нет. А Орион добавил: — Ваши сердечные ритмы учащаются, когда вы смотрите друг на друга. Это физиологическая реакция, характерная для… — Молчи, Орион, — перебили мы снова хором. И, несмотря на угрозу, на частоту, на «Голод», на резонанс, я впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на надежду. Не потому что мы сильные. Не потому что у нас есть оружие. А потому что у нас есть друг друг. И пока это так, никакая частота не сможет нас поглотить. Конец третьей главы. ---