Часть 4

Сердце под шлемом Глава 4. Якорь и буря От лица Джейка Холлинга --- Я не спал всю ночь. Не потому, что боялся резонанса. Не потому, что Джия сжимала мою руку во сне так сильно, что пальцы онемели. И даже не потому, что пол в её комнате оказался чертовски неудобным для сидения — хотя спина до сих пор ныла, напоминая о каждом часе, проведённом в позе креветки. Я не спал, потому что впервые за семь лет мне не хотелось убегать в сон. Обычно я жду ночи, как освобождения. Когда все засыпают, можно снять маску, выдохнуть, позволить себе побыть тем, кого никто не видит. Грустным. Уставшим. Тем, у кого внутри дыра размером с родительскую машину, которая врезалась в бетонную опору моста на трассе М-4. Но прошлой ночью Джия спала рядом. Не в буквальном смысле «рядом» — между нами был метр и спинка кровати, которую я использовал как подголовник. Но она была здесь. Её дыхание, её запах (озон и кора после дождя, я не шутил), её пальцы, переплетённые с моими. И дыра внутри перестала быть бездонной. Она стала просто... ямой. Которую можно обойти. Или перепрыгнуть. Или, если очень повезёт, засыпать. Я смотрел, как первые лучи солнца пробиваются сквозь жалюзи, и думал: «А что, если я расскажу ей? Не всё сразу. По чуть-чуть. Например: «У меня нет родителей, Джия. Они разбились, когда мне было семь. И с тех пор я притворяюсь, что мне весело, чтобы никто не пожалел меня».» А она скажет: «Мне жаль, Джейк». И посмотрит на меня теми самыми чёрными глазами, в которых вместо льда теперь плещется что-то тёплое. И я возненавижу себя за эту жалость. Потому что жалость — это клей, которым склеивают сломанных. А я не хочу быть сломанным в её глазах. Я хочу быть тем, кто её заставляет смеяться. Тем, кто падает, чтобы она могла поднять. Тем, кто закрывает её спиной в бою. Но прошлой ночью она закрыла меня. Своими объятиями. Своим сном без кошмаров. И это сбивает с толку. --- — Холлинг, ты спишь на ходу? Голос Троя вырывает меня из размышлений. Мы стоим в тренировочном зале, все шестеро, и я, кажется, пропустил момент, когда началась разминка. — Нет, — вру я, потирая глаза. — Просто любуюсь твоей идеальной формой, Трой. Ты сегодня особенно... квадратный. — Это мышцы, — терпеливо объясняет Трой. — У тебя они тоже есть, просто скрыты под слоем пончиков. — Обижаешь, — я хлопаю себя по животу. — Это не пончики, это стратегический запас энергии. Эмма смеётся. Ной закатывает глаза. Орион серьёзно кивает, видимо, принимая мою теорию за чистую монету. А Джия... Джия стоит у стены, скрестив руки на груди, и смотрит на меня. Не как командир на подчинённого. Не как строгий инструктор на нерадивого ученика. А как... я не знаю как. Но от этого взгляда у меня внутри всё переворачивается. — Сегодня спарринг в парах, — объявляет Трой. — Ной и Орион. Эмма и я. Джия и Джейк. — Почему я с Джейком? — мгновенно реагирует Джия. — Потому что вам нужно научиться работать вместе в стрессовой ситуации, — Трой не моргает. — После вчерашнего резонанса ваша координация — приоритет. — Наша координация в порядке, — возражаю я. — Мы отлично работаем вместе. Я прикрываю, она бьёт. Она командует, я подчиняюсь. Иногда наоборот. — Иногда ты падаешь и увлекаешь её за собой, — уточняет Эмма. — Это тоже стратегия. Отвлекающий манёвр. Джия вздыхает, отклеивается от стены и выходит в центр зала. — Давай, Холлинг. Только без глупостей. — Какие глупости, Моран? Я само совершенство. Она закатывает глаза — и это уже становится нашим ритуалом — и принимает боевую стойку. Спарринг начинается. Обычно я сдерживаюсь в бою с Джией. Не потому что боюсь — потому что знаю: если я покажу ей свою настоящую скорость, она начнёт задавать вопросы. «Откуда у тебя такие рефлексы, Джейк? Как ты научился так двигаться? Почему ты скрываешь свой потенциал?» А правда в том, что я не скрываю. Просто большую часть времени мне лень. Или не хочется. Или я боюсь, что если перестану притворяться неуклюжим, то перестану быть собой. Тем Джейком, которого все знают. Тем, кто падает, шутит и ест батончики на полу. Но сегодня, глядя на Джию — на её сосредоточенное лицо, на лёгкий румянец после разминки, на то, как она кусает губу перед атакой, — я понимаю, что сдерживаться больше не могу. — Начинаем, — командует Трой. Джия бросается на меня первая. Быстро. Очень быстро. Её кулак летит в моё лицо со скоростью, от которой у нормального человека не было бы шансов уклониться. Но я не нормальный. Я ухожу в сторону, почти не думая, и перехватываю её руку в воздухе. Ладонь касается её запястья — тонкого, горячего, с бешено пульсирующей жилкой. Частота 72 удара. Внутри неё бьётся тот же ритм, что и внутри меня. — Холлинг, — шепчет она, дёргая руку, но я не отпускаю. — Моран, — отвечаю я так же тихо. — Ты сегодня злая. Что случилось? — Ничего. — Неправда. — Отпусти. — Пока не скажешь. Она смотрит на меня с яростью, которая кажется мне почти красивой. И вдруг — я не понимаю, как это происходит — она резко бьёт меня ногой в колено, я теряю равновесие, и мы оба летим на маты. Я падаю на спину, она сверху, и наши лица оказываются в сантиметре друг от друга. — Ой, — говорю я. — Ты хотел сказать «ой»? — её голос дрожит от злости и ещё чего-то, чего я не могу определить. — Я хотел сказать «уф». Но «ой» тоже подходит. — Джейк! — Джия! Мы смотрим друг на друга. Её чёлка упала на глаза, и я вижу, как в них отражается моё лицо. Серьёзное. Не шутливое. Почему оно такое серьёзное? — Хватит пялиться, — шипит она. — Я не пялюсь. Я анализирую. — Что? — Твои веснушки. У тебя они есть. Три штуки. На переносице. Я раньше не замечал. Она замирает. А потом — медленно, будто нехотя — убирает руку с моего плеча и поднимается. — Ты идиот, — бросает она, отряхивая колени. — Я знаю, — я остаюсь лежать на матах, глядя в потолок. — Но ты улыбнулась. — Я не улыбалась. — Уголки губ дрогнули. Я видел. — Тебе показалось. — Мне никогда не кажется. Она резко разворачивается и идёт к скамейке за водой. Эмма смотрит на меня с выражением «ты безнадёжен», Трой качает головой, Ной что-то бормочет про «эффективность межличностной коммуникации», а Орион подходит и серьёзно говорит: — Джейк, твой сердечный ритм достиг 110 ударов в минуту. Это нормально для физической нагрузки, но ты не прикладывал усилий. Возможно, у тебя тахикардия. — У меня не тахикардия, Орион. У меня Джия. — Это не медицинский термин. — Это хуже. Намного хуже. --- После спарринга Ной собирает нас в командном отсеке. — Я расшифровал ещё часть сигнала, — говорит он, выводя на экран сложную волновую диаграмму. — Там не только пульс. Там есть... слова. Не на человеческом языке, но я перевёл через нейросеть. — И? — Трой скрещивает руки. — И это — фрагмент сообщения, повторяющегося на всех частотах. Грубый перевод: «Ключ внутри носителя. Откройте дверь до того, как сердце остановится». — Ключ? — Эмма хмурится. — Дверь? Какая дверь? — Не знаю. — Ной потирает переносицу. — Но «Голод» явно ищет не просто сосуды. Они ищут доступ куда-то. Возможно, через нас. — Через морферы, — поправляю я. — Кристаллы внутри морферов — это ключи. Шоу говорил про Камушки Судьбы. Может, дверь ведёт туда, откуда они пришли? Или к их источнику силы? — Джейк прав, — кивает Орион. — В моей галактике были артефакты, которые служили вратами. Если соединить пять кристаллов в определённой последовательности, можно открыть портал. — В какую сторону? — спрашивает Джия. — Откуда — куда? — В любую, — Орион пожимает плечами. — Это зависит от того, кто их активирует. Повисает тишина. Я смотрю на свой морфер. Маленькая серебристая коробочка на поясе. Обычно я воспринимаю его как инструмент — как меч или бластер. Но сейчас он кажется мне чем-то большим. Чем-то живым. Он пульсирует в такт моему сердцу, и я чувствую — он знает обо мне всё. Мою боль. Мой страх. Мою любовь к девушке, которая стоит в двух шагах и не смотрит в мою сторону. — Мы должны уничтожить «Голод» до того, как они найдут способ активировать кристаллы, — решает Трой. — Ной, отслеживай любые аномалии. Все остальные — круглосуточная готовность. Никаких выходов в город без напарника. Парами. — Я с Джией, — говорю я быстрее, чем соображаю. Все смотрят на меня. — В смысле... — я пытаюсь выкрутиться. — Ну, мы и так почти всегда вместе. Так логично. — Логично, — кивает Трой, и в его глазах мелькает что-то похожее на усмешку. — Джия, ты не против? Она смотрит на меня долгим взглядом. — Нет, — наконец говорит она. — Не против. Я чувствую, как внутри разливается что-то тёплое и одновременно пугающее. Мы будем вместе. Постоянно. Каждую минуту. И я должен буду следить не только за «Голодом», но и за собой. За своими дурацкими руками, которые хотят касаться её. За своим ртом, который хочет говорить правду. За своим сердцем, которое бьётся уже на 120 ударах. --- Патруль мы начинаем в четыре часа дня. Солнце ещё высоко, город шумит, люди спешат по своим делам. Мы идём по крышам — наш обычный маршрут, — и я чувствую себя не в своей тарелке. Не потому, что опасность. А потому, что Джия молчит. Не своё обычное «деловое» молчание, когда она сканирует горизонт и просчитывает маршруты. А другое. Тяжёлое. Какое-то... грустное. — Эй, — я слегка касаюсь её локтя. — Ты где? — Здесь, — она не отстраняется, что уже хорошо. — Нет, ты здесь телом. А душа? Где душа? — Джейк, не начинай. — Я не начинаю. Я заканчиваю. — Я останавливаюсь и поворачиваю её к себе. — Джия, я вижу, что с тобой что-то не так. После вчерашнего резонанса ты стала... тише. Это пугает. — Меня пугает другое, — она поднимает на меня глаза. — Во время того провала... я видела кое-что. Не сон. Не галлюцинацию. А воспоминание. Которого у меня не было. — Какое воспоминание? Она колеблется. Кусает губу — привычка, которая выдаёт её волнение, как бы она ни пыталась его скрыть. — Я видела женщину. Не маму. Другую. Она держала меня на руках и говорила: «Ты особенная, Джия. Твой свет не погаснет никогда». И на её руке был кристалл. Такой же, как в наших морферах. Я чувствую, как холодок пробегает по спине. — Ты думаешь... это связано с твоим прошлым? С твоей семьёй? — Моя семья — обычные люди. Отец — инженер, мать — учительница. Никаких кристаллов, никаких тайн. — Она проводит рукой по лицу. — Но это воспоминание было таким реальным. Такие детали — морщинки у глаз женщины, её запах (корица и молоко), тепло её рук. Я не могла это выдумать. — Может, это не воспоминание. Может, это то, что кристалл показывает тебе. Какое-то послание. — От кого? — От тех, кто создал кристаллы. Или от тех, кто первыми их носил. Джия смотрит на меня, и в её глазах я вижу страх. Не тот, который парализует, а тот, который заставляет искать ответы. — Джейк, — говорит она. — А ты? У тебя есть такие... провалы? Или видения? Я замираю. Потому что у меня есть. Не от кристалла — от жизни. Каждую ночь я вижу одно и то же: фура, летящая на встречку, крик мамы, папины руки, которые успевают закрыть меня своим телом за секунду до удара. И потом тишина. Бесконечная, ватная, звенящая тишина. Но я не могу ей этого рассказать. Не сейчас. Не сегодня. Потому что если я начну, то не смогу остановиться, а она — она будет смотреть на меня жалостливыми глазами, и я снова почувствую себя тем семилетним мальчиком в больничной палате, который ждёт, когда войдёт мама с апельсиновым соком. — Нет, — вру я. — У меня всё чисто. Я же простой, как три копейки. Никаких тайн, никаких кристаллов в прошлом. — Ты не простой, Джейк, — тихо говорит она. — Ты самый сложный человек, которого я знаю. Ты просто прячешься за шутками. — Может быть, — я отворачиваюсь, чтобы она не увидела мои глаза. — А может, я просто люблю смеяться. — Джейк... — Пошли, — я делаю шаг вперёд, разрывая напряжение. — До вечера ещё много времени. Успеем облазить все крыши в округе. Она не спорит. Идёт за мной, и я чувствую её взгляд на своей спине. Тяжёлый, вопросительный, тёплый. И мне хочется обернуться, взять её за руку и сказать: «Слушай, та дыра внутри меня — она не от кристалла. Она от того, что я никому не нужен с семи лет. Дядя и тётя взяли меня из чувства долга, но я всегда был лишним. И только ты... только когда ты рядом, я перестаю быть лишним. Я становлюсь нужным. Я становлюсь настоящим». Но я молчу. Потому что правда — это самый страшный монстр, с которым я когда-либо сталкивался. --- В шесть вечера сигнал возвращается. На этот раз он не пульсирует равномерно. Он кричит. Визжит на всех частотах, и я чувствую, как закладывает уши. — Ты слышишь? — кричит Джия, перекрывая вой. — Слышу! — я хватаюсь за голову. — Это не маяк! Это сирена! — «Голод» близко! Очень близко! Мы бежим к источнику — старый склад на набережной, тот самый, где мы были в прошлый раз. Но когда мы врываемся внутрь, там никого нет. Только фиолетовый свет, пульсирующий в центре зала, и... тело. Человеческое тело на полу. Я подхожу ближе, держа меч наготове. Это мужчина. Лет сорока, в рабочей одежде, с пустыми глазами, как у того солдата на фотографии Шоу. — Он мёртв? — спрашивает Джия. — Нет. Дышит. Но его нет внутри. — «Голод» забрал его? — Или использовал как ретранслятор для сигнала. Фиолетовый свет вспыхивает ярче, и из него начинают формироваться знакомые силуэты. Пятеро. Снова пятеро. Жёлтоглазый в центре, женщина справа, и трое других, которых я не запомнил. — Носители света, — голос жёлтоглазого звучит устало, даже печально. — Мы не хотели этого. Но вы оставили нам выбор. — Какой выбор? — Джия выступает вперёд, бластер в руке. — Захватывать наши тела? Убивать невинных? — У этого человека не забрали тело, — возражает женщина. — Он отдал его сам. Он был одинок. Безроден. Никому не нужен. Мы дали ему цель. И он согласился. — Согласился стать пустышкой? — я сжимаю меч. — Это не цель, это смерть при жизни. — Для вас — да, — жёлтоглазый делает шаг вперёд. — Для него — освобождение. Он больше не чувствует боли. Не помнит своих обид. Он чист. И мы сохраним его тело, когда он умрёт. Оно будет частью нас. Вечно. — Вечность в рабстве — не награда, — отрезает Джия. — Вы не понимаете, потому что у вас есть друг друг. — Голос женщины становится тише, почти задумчивым. — Вы — рейнджеры. У вас есть команда, семья, цель. А этот человек был один. Как и мы. Как и все, кого мы поглощаем. Одиночество хуже любой смерти. Оно разъедает изнутри. Мы предлагаем избавление. Я чувствую, как внутри меня что-то обрывается. Потому что я знаю это чувство. Одиночество, которое разъедает изнутри. Но я никогда не согласился бы стать пустым. Ни за что. Потому что у меня есть Джия. Даже если она не знает всей правды, даже если я прячусь за маской — она есть. Она смотрит на меня, злится, поправляет, иногда улыбается. И этого достаточно, чтобы я оставался собой. — Вы не получите нас, — говорю я твёрдо. — Ни меня, ни её, никого из нашей команды. — Посмотрим, — жёлтоглазый щёлкает пальцами, и начинается бой. --- На этот раз они сильнее. Их движения быстрее, удары точнее, броня кажется более прочной. Я понимаю — они питаются не только нашими эмоциями, но и эмоциями того человека, которого поглотили. Одиночество, боль, отчаяние — всё это идёт в топку их силы. — Они используют страдания как батарейки! — кричу я Джии. — Тогда не дадим им больше страдать! — она стреляет без остановки, и два врага отступают. Я работаю мечом, как в тот раз в торговом центре — быстро, агрессивно, почти жестоко. Каждый удар — в сустав, в щель, в незащищённое место. Я не Джейк-клоун сейчас. Я Джейк-воин. Тот, кого никто не видел. Тот, кто не знает пощады. — Холлинг! — кричит Джия. — С фланга! Я разворачиваюсь и вижу женщину с фиолетовым кристаллом, которая целится прямо в Джию. Она не видит — отвлеклась на другого врага. — Джия! — я бросаюсь вперёд, заслоняя её спиной. Удар приходится мне в левое плечо. Боль вспыхивает мгновенно — горячая, острая, как будто кто-то засунул мне под кожу раскалённый прут. Я падаю на одно колено, но не отпускаю меч. — Джейк! — Джия оборачивается, её глаза расширяются от ужаса. — Нет! — Я в порядке, — рычу я, поднимаясь. — Бей! Она бьёт. Серия выстрелов — и женщина отлетает к стене. Я добиваю своего противника, и двое из пяти уже повержены. Но трое остаются, и они смотрят на нас с холодным расчётом. — Один из вас ранен, — говорит жёлтоглазый. — Его энергия слабеет. Отдайтесь добровольно — мы сохраним ваши личности. Как память. — Пошёл ты, — выплёвываю я. — Грубо, — он вздыхает. — Но ожидаемо. В этот момент я чувствую, как мир начинает расплываться. Не от удара — от потери крови. Плечо горит, и я понимаю, что рана глубже, чем я думал. Моя левая рука почти не двигается. — Джия, — шепчу я. — Уходи. Зови подмогу. — Нет, — она становится рядом, прижимаясь спиной к моей спине. — Мы уходим вместе или не уходим вообще. — Ты не можешь их всех победить одна. — А ты не можешь умереть. Я не разрешаю. Я хочу рассмеяться — ну какая же она дура, упрямая, невозможная. Но вместо смеха я чувствую, как внутри поднимается что-то огромное. Не гнев. Не страх. А что-то другое. Что-то, что пульсирует в такт моему сердцу — 56, 72, 90 ударов в минуту. Мой морфер загорается ярче. Ярче, чем когда-либо. И я слышу голос — не извне, изнутри. Голос, который говорит: «Ты не один. Никогда не был один». — Джия, — говорю я. — Делай, что я скажу. Закрой глаза. — Что? — Просто сделай это! — я кричу, и она зажмуривается. Я поднимаю меч над головой — здоровой рукой, потому что левая висит плетью — и вкладываю в этот удар всё, что у меня есть. Боль от потери родителей. Страх одиночества. Годы притворства. И любовь. Ту самую, которую я так долго прятал. Меч вспыхивает белым светом. Удар — и трое врагов разлетаются в разные стороны, как кегли. Их броня трескается, кристаллы гаснут. Жёлтоглазый смотрит на меня с чём-то похожим на удивление. — Ты... ты использовал любовь как оружие, — говорит он. — Невозможно. Любовь — это слабость. Она делает уязвимым. — Нет, — я опускаю меч, чувствуя, как силы покидают меня. — Любовь — это единственное, что делает нас сильными. И вы никогда этого не поймёте, потому что у вас нет сердец. — У нас были сердца, — женщина поднимается, опираясь на руку. — Но мы их отдали, чтобы выжить. — Тогда вы не выжили. Вы просто существуете. — Я падаю на колени, и мир темнеет. Последнее, что я слышу — голос Джии: — Джейк! Держись! Я вызову помощь! И её руки, которые обнимают меня, прижимают к себе, не дают упасть лицом в холодный бетон. «Тёплые, — думаю я. — Такие тёплые...» --- Я прихожу в себя в медотсеке. Белый потолок. Запах антисептика. Рядом — кто-то дышит. Я поворачиваю голову и вижу Джию. Она сидит на стуле, положив голову на край моей койки, и спит. Её волосы растрепаны, под глазами круги, щека сморщена от неудобной позы. — Красивая, — шепчу я. — Даже когда спит. Она не просыпается. Я протягиваю руку — левая забинтована и болит, но терпимо — и осторожно убираю прядь волос с её лица. Мои пальцы касаются её щеки, и она вздыхает во сне, прижимаясь к моей ладони. Я замираю. Она прижимается ко мне. Во сне. Не контролируя себя. Значит, на подсознательном уровне она... она хочет быть ближе. — Джия, — шепчу я снова. — Ты меня слышишь? Она открывает глаза. Сонные, мутные, но через секунду — ясные, чёрные, глубокие. — Джейк? — она садится. — Ты очнулся! Как ты себя чувствуешь? Больно? Голова кружится? Я позову Ноя! — Не надо, — я перехватываю её руку, не давая встать. — Посиди. Пожалуйста. Она смотрит на меня, потом на нашу сцепленную ладонь, но не вырывает. — Ты спас меня, — говорит она. — Опять. Прикрыл спиной. Хотя я должна была прикрывать тебя. — Ты прикрывала. Морально. — Это не смешно, Джейк. — А я и не смеюсь, — я серьёзен, как никогда. — Джия, я хотел тебе кое-что сказать. Ещё до того, как вырубился. — Что? Я открываю рот. Я хочу сказать: «Я люблю тебя. Не как напарник, не как друг. По-настоящему. С того самого дня, как ты назвала меня «самым раздражающим человеком в академии». Я люблю твою строгость, твою дисциплину, твою невозможность расслабиться. Я люблю, как ты кусаешь губу, когда злишься, и как твои глаза становятся мягкими, когда ты смотришь на Эмму. Я люблю даже твой дурацкий бластер, который ты чистишь каждый вечер, хотя он и так блестит». Но я не могу. Потому что если я скажу это сейчас, она подумает, что это от потери крови. Или от лекарств. Или от страха. А я хочу, чтобы она знала — это правда. Вся правда. И часть этой правды — моя дыра внутри. Мои погибшие родители. Мои ночные кошмары. Поэтому я говорю другое: — Ты была права. Я скрываю. Не только от других, но и от себя. Я боялся, что если ты узнаешь меня настоящего, то... ты не захочешь быть рядом. — Джейк, — она сжимает мою руку. — Я уже рядом. И никуда не ухожу. Даже если ты скажешь, что ты — космический пришелец, который питается пончиками и говорит загадками. — Я не пришелец. Я просто... сломанный. — Мы все сломанные, — она смотрит на меня так серьёзно, что я забываю дышать. — Вопрос не в том, есть ли у нас трещины. Вопрос в том, кто готов смотреть на них и не отворачиваться. — Ты готова? — Я здесь, — она поднимает нашу сцепленную руку. — Разве это не ответ? Я смотрю на наши пальцы. Её тонкие, сильные, с коротко стрижеными ногтями — никакой косметики, никаких украшений. И мои — большие, грубые, в мозолях от меча. И они идеально подходят друг другу. — Джия, — говорю я. — Когда я выйду из лазарета, я расскажу тебе всё. Не сегодня — я слишком слаб и накачан обезболивающими. Но скоро. Обещаю. — Я подожду, — она кивает. — Но если ты начнёшь опять шутить и уходить от темы, я лично пристрелю тебя из бластера. — Это будет больно? — Очень. — Тогда я буду серьёзным. Честное слово. Она не верит — я вижу по глазам. Но она улыбается. Той самой улыбкой, которую я видел всего пару раз. Тёплой, почти беззащитной. — Ты невыносим, Холлинг, — говорит она. — Я знаю, Моран. — Но, кажется, я привыкла. И это — лучшее, что я слышал за всю свою жизнь. --- Ной заходит в медотсек через час, когда Джия уже ушла пить кофе. — Твоё плечо заживёт через пару дней, — говорит он, проверяя повязку. — Тебе повезло — удар был скользящим. Ещё сантиметр вниз, и задето плечевое сплетение. Пришлось бы ампутировать руку. — Круто, — я улыбаюсь. — Я всегда хотел быть киборгом. — Не смешно. — Ной садится на стул, который только что освободила Джия, и смотрит на меня поверх очков. — Джейк, я хочу тебя спросить кое о чём. И прошу ответить честно. — Звучит зловеще. — Твой боевой потенциал... он аномален. Я проанализировал запись боя на складе. В момент, когда ты нанёс последний удар, твоя энергетическая эмиссия превысила нормальные показатели в пять раз. Это невозможно для обычного человека, даже для рейнджера. — Может, мне просто было страшно? — Страх снижает эмиссию, а не повышает. — Ной поправляет очки. — Ты использовал не страх. Не гнев. Что-то другое. Эмма говорит, что это была любовь. Но любовь — это не измеряемая величина. — А ты измерь, — предлагаю я. — Может, получится. — Джейк, — Ной наклоняется ближе. — Есть ли у тебя какие-то... имплантаты? Генетические модификации? Связь с кристаллами вне морфера? — Ной, я простой парень из Огайо, — вру я. — Мы там едим кукурузу, смотрим футбол и молимся, чтобы торнадо обошёл стороной. — Ты не из Огайо. Ты из Калифорнии. И в твоём личном деле есть двухлетний пробел между семью и девятью годами. Я проверил. Я замираю. — Что значит «пробел»? — Значит, что в официальных документах нет информации о том, где ты жил и чем занимался после гибели родителей. Твои опекуны — дядя и тётя — тоже отказываются давать показания. Они говорят, что «не помнят». — Может, они старые и забывчивые, — я пытаюсь улыбнуться, но чувствую, как улыбка выходит кривой. — Джейк, я не буду давить, — Ной встаёт. — Но если в тебе есть что-то, что может повлиять на работу морфера или помочь нам в борьбе с «Голодом», ты обязан сказать. Не мне. Команде. — Я скажу, — я смотрю ему в глаза. — Когда придёт время. Обещаю. — Ты много обещаешь в последнее время, — Ной выходит из медотсека, оставляя меня одного. Я смотрю в потолок и думаю: «Он прав. Много обещаю. Джии — рассказать правду. Ною — раскрыть секрет. Себе — перестать врать. Но легче сказать, чем сделать. Особенно когда правда такая... уродливая». Потому что правда в том, что после смерти родителей я не просто жил у дяди с тётей. Я проходил... эксперименты. Не по своей воле. Дядя работал в закрытой лаборатории, которая изучала влияние кристаллов на человеческую психику. Когда меня привезли к ним, он увидел возможность. Семилетний мальчик, только что потерявший родителей, эмоционально нестабильный, податливый — идеальный подопытный. Мне вживили микрочип. Прямо в позвоночник, на уровне шеи. Он должен был регулировать эмоции — подавлять боль, страх, гнев, оставляя только базовые инстинкты. Идеальный солдат, который не чувствует, не страдает, не задаёт вопросов. Но эксперимент провалился. Мой организм отторг чип. Или чип не смог подавить меня. В результате я получил не контроль над эмоциями, а... их усиление. Всё, что я чувствую, в десять раз сильнее, чем у обычных людей. Радость — взрывом. Боль — ураганом. А горе... горе я научился прятать, потому что если бы я позволил себе горевать по родителям по-настоящему, я бы сошёл с ума. Чип до сих пор внутри. Он неактивен, но он есть. И Ной узнал о пробеле в документах. Рано или поздно он узнает и об этом. А Джия? Что она скажет, когда узнает, что я не просто «сломанный», а биологическое оружие, которое не удалось довести до ума? Что я — ошибка эксперимента, которую списали и отправили доживать в приёмную семью? Она скажет: «Мне жаль, Джейк». А я не хочу жалости. Я хочу, чтобы она смотрела на меня, как вчера — с вызовом, с яростью, с той искрой, которая зажигает во мне желание быть лучше. Не потому, что я оружие. А потому, что я — это я. --- Вечером, когда все уже разошлись, Джия возвращается. — Ты должен поесть, — она ставит передо мной поднос с супом и хлебом. — Эмма приготовила. Говорит, что ты слишком худой для своих штанов. — Мои штаны сидят идеально, — я беру ложку. — Спасибо. — Не мне спасибо, Эмме. — Тебе — за то, что принесла. Она садится на край кровати, и я чувствую её вес — лёгкий, почти неощутимый, но он меняет равновесие всего мира. — Джейк, — говорит она. — Я говорила с Ноем. Он рассказал про пробел в твоём деле. Ложка замирает у моего рта. — И что он сказал? — Что ты что-то скрываешь. И что это может быть связано с кристаллами. Я хочу знать правду. Сейчас. — Джия, я обещал, что расскажу, когда... — Когда ты выйдешь из лазарета, — перебивает она. — Ты уже вышел? Нет. Но я спрашиваю сейчас. — Почему? — Потому что, — она наклоняется ближе, и я вижу в её глазах отражение своего лица — бледного, испуганного, непохожего на себя, — потому что сегодня, когда ты упал, я подумала, что ты умер. И в ту секунду я поняла, что если ты умрёшь, не сказав мне правды, я никогда себе этого не прощу. — Джия... — Не перебивай. — Она берёт меня за руку. — Я не знаю, что ты скрываешь. Но я знаю, что это делает тебе больно. Я вижу это каждую ночь, когда мы дежурим на крыше. Ты смотришь на звёзды, и твоё лицо становится... пустым. Как у тех, кого поглотил «Голод». Только ты не пустой. Ты полный. Слишком полный. И ты боишься, что если откроешься, то всё выплеснется и затопит всех вокруг. — Ты психолог? — слабо шучу я. — Нет. Я та, кто смотрит на тебя каждый день. И та, кто устала смотреть на то, как ты страдаешь в одиночку. Я закрываю глаза. Чип в позвоночнике — старый, неактивный, но всё ещё там — вдруг начинает пульсировать. Не больно. Просто напоминает о себе. — Хорошо, — говорю я. — Я расскажу. Но не здесь. Не сейчас. Завтра. На крыше. В полночь. После того, как я высплюсь и приду в себя. — Обещаешь? — Обещаю. Она смотрит на меня долго, пристально, проверяя на искренность. — Хорошо, — наконец говорит она. — Завтра в полночь. Не опаздывай. — А если опоздаю? — Я приду за тобой. С бластером. — Жестоко. — Эффективно. Она уходит, но в дверях останавливается. — Джейк? — Да? — Я рада, что ты не умер. Она выходит, а я смотрю в закрытую дверь и улыбаюсь. Потому что в этой фразе — «я рада, что ты не умер» — было больше чувства, чем в любом признании, которое я когда-либо слышал. --- Ночью мне снятся родители. Мама готовит завтрак — оладьи с яблоками, мои любимые. Папа сидит за столом и читает газету, попивая кофе. Я маленький, лет шесть, и я сижу на полу, строю башню из кубиков. — Джейки, — говорит мама, не оборачиваясь от плиты. — Ты вырастешь большим и сильным. Но помни — сила не в кулаках. Сила в том, чтобы оставаться добрым, даже когда мир жесток. — А если мир слишком жесток? — спрашиваю я. — Тогда найди того, кто будет смотреть на тебя так, как ты смотришь на звёзды. И держись за него. — Как ты держишься за папу? Мама смеётся. Папа откладывает газету, подходит и обнимает её. — Да, сынок, — говорит он. — Именно так. Я просыпаюсь в холодном поту. Чип пульсирует. Сердце колотится. Но внутри дыра стала меньше. Потому что я знаю, кто будет смотреть на меня, как на звёзды. Даже когда я буду рассказывать самую страшную правду своей жизни. Джия. Мой якорь. Моя буря. Моё всё. --- На следующее утро я выписываюсь из лазарета. Плечо ещё болит, но двигается нормально. Ной даёт мне список ограничений («Не поднимать тяжести, не махать мечом, не прыгать с крыш»), которые я тут же нарушу, потому что мы — рейнджеры, и у нас нет выходных. Джия встречает меня в коридоре. — Как спалось? — спрашивает она. — Как младенцу, — вру я. — А тебе? — Плохо. Думала о тебе. — Обо мне? — я изображаю удивление. — Джия Моран думает обо мне? Это прогресс. — Не обольщайся. Я думала о том, как пристрелить тебя, если ты не сдержишь обещание. — Ты жестокая. — А ты трус. — Это мы ещё посмотрим. Мы улыбаемся друг другу, и в этой улыбке — всё. Наши споры, наша злость, наша неловкость. И что-то новое, хрупкое, только зарождающееся. — Сегодня в полночь, — напоминает она. — Крыша тренажёрного блока. — Буду. — Если нет — пеняй на себя. Она уходит, а я смотрю ей вслед и думаю: «Сегодня я расскажу ей всё. О чипе. Об экспериментах. О дяде, который хотел сделать из меня солдата. О том, почему я такой. И если она после этого уйдёт... значит, она не та, кем я её считал». Но я знаю — она не уйдёт. Потому что Джия Моран не уходит. Даже когда надо. Даже когда страшно. Даже когда мир рушится. Она стоит на месте и держит линию. А я — её линия. И сегодня я перестану быть шутом и стану просто Джейком. Тем самым, изнутри. С дырой, с чипом, с болью. Но с сердцем, которое бьётся ради неё. Конец четвёртой главы. --- В пятой главе: Ночной разговор на крыше — Джейк рассказывает Джии правду о своём прошлом. Реакция Джии оказывается не такой, как он ожидал. А «Голод» наносит новый удар, на этот раз — через их самые уязвимые места.