Разлука длинную в полтора года

Они ехали вместе. Всю дорогу — от его квартиры до призывного пункта — Аин держала Чимина за руку и смотрела в окно. Не говорила ни слова. И он молчал. О чём говорить, когда всё уже сказано? Когда ночь перед отъездом была такой длинной, а утро наступило слишком быстро. Когда слова закончились ещё до рассвета, и остались только пальцы, переплетённые на сиденье машины, и тяжесть в груди, которая не проходила. — Мы приехали, — сказал водитель. Чимин посмотрел на здание призывного пункта — серое, казённое, безликое. Таких зданий по всей стране сотни, тысячи. И в каждом кто-то прощается. В каждом кто-то остаётся, а кто-то уходит. — Пойдём, — сказал он. Аин кивнула и вышла следом. Родители Чимина уже ждали у входа. Мать — с красными глазами, с платком в руке, с такой улыбкой, которая держалась только на усилиях воли. Отец — молчаливый, серьёзный, прятал глаза за тёмными очками, но было видно, как дрожат его пальцы, сжимающие ключи от машины. — Сынок, — мать бросилась к нему, обнимая так крепко, что он почти задохнулся. — Мой сынок. — Ема, — Чимин обнял её в ответ, чувствуя, как его собственные глаза начинают щипать. — Я же ненадолго. — Полтора года — это не ненадолго, — всхлипнула она. — Это вечность. — Вечность, — эхом отозвался отец, снимая очки и вытирая глаза. — Но мы будем ждать. Ты у нас сильный. Справишься. — Справлюсь, — кивнул Чимин. Отец шагнул к нему и обнял — по-мужски, крепко, быстро. Чимин почувствовал, как напряжены его плечи, как он сдерживается, чтобы не разреветься. Он никогда не видел отца таким. — Ты справишься, — повторил отец. — И я горжусь тобой. — Спасибо, абоним, — прошептал Чимин. Мать всё ещё плакала. Она гладила его по щеке, по коротко стриженной голове, по плечам — будто хотела запомнить каждый сантиметр. — Ты похудел, — сказала она. — Плохо ешь? — Ем, — соврал Чимин. — Нормально. — Не ври мне, — она покачала головой. — Я тебя родила. Я всё вижу. Ты не ел нормально с тех пор, как получил повестку. — Теперь будет режим, — он улыбнулся. — В армии кормят хорошо. — Там кормят как попало, — возразила мать. — Я по телевизору видела. — Ема, это преувеличение. — Не преувеличение, — она снова обняла его. — Ты мне звони. Каждый раз, когда сможешь. Даже если на минуту. — Буду звонить, — пообещал он. — Каждый день, как разрешат. — И не болей. И не простужайся. И осторожнее на стрельбах. — На стрельбах осторожно, да, — усмехнулся Чимин. — Ема, всё будет хорошо. — Должно быть хорошо, — она вытерла слёзы и посмотрела на него долгим взглядом. — Ты у меня самый лучший сын. Не забывай это. — Не забуду. Отец снова обнял его — на этот раз дольше, крепче. А потом отошёл в сторону, увлекая за собой всё ещё плачущую жену. Аин подошла к родителям Чимина, взяла мать за руки. — Я присмотрю за ним, — сказала она. — Насколько смогу. И за вами тоже. — Дочь моя, — мать Чимина расплакалась с новой силой и обняла её. — Ты у нас такая... такая... — Спасибо, — прошептала Аин. — Береги себя, — сказал отец Чимина, положив ей руку на плечо. — Он без тебя не сможет. — И я без него, — ответила она. Чимин смотрел на эту сцену и чувствовал, как сердце разрывается на куски. Его родители уже любили Аин как дочь. Она стала частью их семьи задолго до этого дня. И сейчас они стояли втроём — его мать, его отец и его девушка — и держались за руки, будто искали опору друг в друге. Из толпы вышел Юнги. Один. Все остальные ребята уже были в армии — Намджун и Тэхён вчера, Хосок и Сокджин — пости полгода назад. Чонгук был здесь, но он стоял чуть поодаль со своей семьёй, давая Чимину время попрощаться с родными. Юнги подошёл молчаливым, обнял по-братски, хлопнул по плечу и сказал всего одну фразу: — Ты справишься. Я знаю. — Спасибо, хён, — ответил Чимин, чувствуя, как горло сжимается от слёз. — Я за ними присмотрю, — Юнги кивнул в сторону родителей и Аин. — Не волнуйся. — Я знаю, что могу на тебя рассчитывать. Юнги отступил, давая место другим. Но других не было. Все, кто должен был прийти, уже пришли. Все, кто должен был попрощаться, уже попрощались. Оставалась только она. Аин стояла рядом с его родителями, но немного в стороне от всех, сжимая в руках маленький пакет. На ней было простое худи— чёрное, неброское, и Чимин подумал, что она никогда не выглядела такой красивой. Или это у него просто глаза на мокром месте? Она не плакала — пока нет. Но её лицо было бледным, губы сжаты, пальцы дрожали. Она ждала. Ждала, когда он попрощается с родителями и Юнги. Ждала своей очереди — последней. — Подойди пожалуйста ко мне, — позвал он. Она шагнула вперёд. Подошла так близко, что могла слышать его дыхание. — Здравствуй, — сказала он. — Родной, мы вместе приехали и были рядом целый день. Ты чего?, — со смешком спросила она. - Я волнуюсь, - поджимая губы, ответил Чимин. Они смотрели друг на друга, не отрываясь. Вокруг шумели люди, кто-то громко прощался, кто-то плакал, кто-то смеялся сквозь слёзы. Но для них сейчас существовал только этот момент. Только эти секунды, которые были отмерены им перед долгой разлукой. — Ты плакала? — спросил он. — Нет, — солгала она. — Врёшь. — Немного, — призналась она. — Но это ничего. Это временно. — Время быстро пролетит, ты и не заметишь. — Я буду очень сильно скучать, — она провела пальцами по его щеке. — Как представлю, что буду полтора года без тебя, так выть хочется. Он накрыл её ладонь своей, прижался губами к её пальцам. — Я вернусь, — сказал он. — Куда ты денешься, - улыбнулась она. — Я буду писать. — Только попробуй не писать. — Ты будешь скучать? — Я уже скучаю. Она убрала руку, развязала пакет, который держала. Достала оттуда небольшую бархатную коробочку — тёмно-синюю, почти чёрную. Протянула ему. — Это тебе, — сказала она. — Чтобы помнил, кто тебя ждёт. Чимин открыл коробочку. Внутри лежала простая серебряная цепочка — тонкая, изящная. Без кулона, без украшений. И пара маленьких колец на ней — два серебряных ободка, соединённых вместе. — Что это? — спросил он. — Это мы, — она взяла цепочку из коробочки и расстегнула замок. — Два кольца. Одно — я. Второе — ты. Вместе. Навсегда. — Навсегда? — переспросил он. — Навсегда, — она застегнула цепочку у него на шее. — Носи не снимая. Я буду знать, что ты думаешь обо мне. — Я и так буду думать только о тебе, — он провёл пальцами по цепочке, чувствуя холод металла. — Но обещаю носить. Она отступила на шаг, посмотрела на него — на цепочку, поблёскивающую на шее, на его коротко стриженную голову, на его покрасневшие глаза. И улыбнулась. — Теперь ты мой, — сказала она. — Даже в армии. Даже за тысячу километров. — Я всегда был твой, — ответил он. — С первого дня. Она хотела что-то сказать, но он вдруг напрягся. Пальцы его дрогнули, и он полез во внутренний карман куртки — туда, где, билось о ребра что-то твёрдое, квадратное, спрятанное на самый ответственный момент. Бархатная коробочка. Красная. Маленькая. Он держал её три месяца. Три месяца она лежала в его ящике, в кармане, под подушкой — он перекладывал её с места на место, боялся, что она пропадёт, боялся, что не найдёт нужного момента. Ждал. Ждал подходящего дня. И понял — лучшего дня не будет. Лучше, чем сейчас — перед тем, как он уйдёт в армию, перед тем, как наденет форму, даст клятву и исчезнет на полтора года — лучше не будет. — Чимин? — она посмотрела на его руку, на коробочку, которую он сжимал так, будто от этого зависела его жизнь. — Что это? Он не ответил. Просто опустился на одно колено. Прямо на асфальте призывного пункта. Прямо перед сотнями людей. Прямо перед его родителями, которые замерли, не веря своим глазам. Прямо перед Юнги, который поднял бровь и медленно улыбнулся. Прямо перед Чонгуком, который замер на полуслове, общаясь с матерью, и смотрел на это с широко открытыми глазами. — Ким Аин, — сказал он. Голос дрожал, но он не пытался его унять. — Я купил это кольцо три месяца назад. Я ждал подходящего момента. Думал: может, на день рождения. Может, на Новый год. Может, когда вернусь из армии. Он открыл коробочку. Внутри, на чёрном бархате, лежало тонкое серебряное кольцо — без камней, без узоров, но такое красивое, что у Аин перехватило дыхание. Простое, как их любовь. Идеальное, как их лучшие дни. — И я понял, — продолжал он, — что лучшего момента не будет. Потому что я хочу, чтобы ты знала: я хочу уйти не просто парнем. Я хочу уйти твоим женихом. Я хочу, чтобы это кольцо было на твоём пальце, пока меня нет. Чтобы ты смотрела на него и вспоминала, что я вернусь. Что я обязательно вернусь. Слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя с 2013 года. Я люблю тебя, когда ты улыбаешься, и когда злишься, и когда плачешь, и когда делаешь вид, что тебе всё равно. Я люблю тебя в работе, в дружбе, в отношениях, в разлуке. Я люблю тебя так сильно, что иногда не могу дышать. Он вытащил кольцо из коробочки, держал его дрожащими пальцами. — Ким Аин, ты выйдешь за меня? Аин стояла, не двигаясь. Она смотрела на него — на коленях, в обычной одежде, с такой надеждой в глазах, что у неё разрывалось сердце. Она смотрела на его коротко стриженную голову, на его покрасневшие глаза, на его дрожащие губы. И видела в нём того самого парня, который когда-то сказал: «Ты уже давно часть команды, просто не замечаешь». Того, кто ждал её на лестнице с больной спиной. Того, кто признался в любви под светом гирлянд. Того, кто не сдался, даже когда она сказала «нет». — Дурак, — прошептала она сквозь слёзы. — Какой же ты дурак. Но мой дурак. — Это да? — спросил он, боясь поверить. — Это да, — она кивнула и упала перед ним на колени, обхватила его лицо руками. — Конечно, да. Сто раз да. Тысячу раз да. Он надел кольцо на её палец — с третьей попытки, потому что руки дрожали, и она смеялась сквозь слёзы, и кто-то вокруг уже кричал «Поздравляем!», и кто-то хлопал, и его мать плакала навзрыд, а отец улыбался в усы и вытирал глаза. — Я люблю тебя, — сказал Чимин. — Я тебя люблю, — ответила она. — Я буду ждать. Я буду писать. Я буду скучать каждую секунду. И я буду знать, что ты возвращаешься ко мне. — К тебе, — повторил он. — Только к тебе. Она поцеловала его. Прямо там. Прямо при всех. Прямо перед его родителями, перед Юнги, перед Чонгуком, который теперь улыбался и хлопал, и перед сотнями незнакомых людей, которые стали свидетелями этого маленького чуда. — Вставай, — сказала она, отстраняясь. — Ты выпачкаешь штаны. А их потом стирать. — Ты теперь моя невеста, — он поднялся, помог встать ей. — Имеешь право командовать. — Всегда имела, — она поправила воротник его куртки. — А теперь иди. Не заставляй других ждать. Сзади подошёл офицер. — Пора, — сказал он мягко. Чимин кивнул. Посмотрел на Аин — в последний раз перед тем, как уйти внутрь, где его ждала присяга. — Жди, — сказал он. — Всегда, — ответила она. Он развернулся и пошёл к зданию. Чонгук оторвался от своей семьи и догнал его. — Хён, — сказал Чонгук, когда они поравнялись. — Ты серьёзно сделал предложение в такой день? — А когда ещё? — ответил Чимин, не оборачиваясь. — Завтра может быть поздно. — Три месяца ждал, — усмехнулся Чонгук. — Ждал, — кивнул Чимин. — И понял, что лучшего момента не будет. Они вошли в здание. Внутри их встретили инструкторы. Чимин оглянуться не мог — боялся, что если увидит её снова, не выдержит. Но он знал, что она там. Стоит у ограждения, сжимает в руках пакет, плачет и улыбается. И на её пальце блестит его кольцо. — Хён, — сказал Чонгук. — Ты как? — Лучше, чем когда-либо, — ответил Чимин. — Лучше, чем когда-либо. Они переоделись в форму. Серо-зелёную, непривычную, чужую. Чимин надел её и почувствовал, как изменилось его тело — стало собраннее, напряжённее, будто форма сама заставляла держать спину прямо. Потом была присяга. Он произносил слова, которые учил накануне, и чувствовал, как они становятся частью его. Долг. Честь. Родина. Его голос не дрожал. Он обещал служить честно, и он сдержит слово. Когда всё закончилось, когда офицеры объявили перерыв перед отправкой, Чимин всё же обернулся. Аин стояла у ограждения, прижимая руки к груди. На её пальце блестело серебряное кольцо. Рядом были его родители — мать всё ещё вытирала слёзы, отец обнимал её за плечи. Чуть поодаль стоял Юнги, скрестив руки на груди. Он улыбался. Чимин поднял руку и помахал. Аин помахала в ответ. — Хён, — сказал Чонгук. — Пора. — Знаю. Они повернулись и пошли к автобусу. Чимин не оборачивался — боялся, что если обернётся еще раз, то не сможет уйти. Он слышал, как плачет его мать, как отец успокаивает её. Слышал, как Юнги что-то говорит им тихим голосом. И слышал её молчание. Самое громкое из всех. Когда автобус тронулся, Чимин всё же не выдержал — посмотрел в окно. Аин стояла на том же месте, прижав руку к сердцу. Она улыбалась. Он улыбнулся в ответ. — Я вернусь, — прошептал он. — Обязательно. И автобус увёз его в новую жизнь — в жизнь, где его ждали трудности, лишения, боль. Но там же, в конце этого пути, ждала она. Его невеста. Его будущее. Его дом.