Прощание перед рассветом

Тэ уехал от них полтора часа назад. Чонгук уехал полчаса назад — они с Чимином завтра уходят в армию вместе, в одно подразделение, в один день. Он сидел до полуночи, пил чай, листал старые фотографии, почти не говорил, только смотрел. Чонгук молчал большую часть вечера, но его глаза были красными, и он слишком часто поправлял шапку — верный признак того, что он сдерживает слёзы. Он сидел на краю дивана, сжимая в руках кружку с давно остывшим чаем, и смотрел на Чимина и Аин — на их переплетённые пальцы, на их спокойные лица, на то, как они синхронно подносят кружки ко рту. Ему было грустно. И страшно. Но он не показывал. — Хён, — сказал Чонгук перед уходом, обнимая Чимина так крепко, что тот почти задохнулся. — Мы справимся. Вместе. — Вместе, — кивнул Чимин, похлопывая его по спине. — Присматривай за мной там. — А ты присматривай за мной. — Договорились. Потом Чонгук обнял Аин — осторожно, почти невесомо, будто боялся, что она сломается. Но она не сломалась. Она улыбнулась, погладила его по коротко стриженной голове и сказала: — Берегите друг друга. — Обязательно, — пообещал Чонгук. Он ушёл. Дверь закрылась. Тишина. Позже Аин стояла у окна, смотрела на ночной Сеул и чувствовала, как внутри неё разрастается что-то огромное, тяжёлое, почти неподъёмное. Завтра он уходит. Не на неделю. Не на месяц. На полтора года. Вместе с Чонгуком — это хоть немного успокаивало. Но всё равно было страшно. Она знала, что это необходимо. Знала, что это их долг. Знала, что они справятся. Но знание не отменяло страха. Чимин подошёл сзади, обнял её за талию, положил подбородок на её плечо. Он тоже смотрел в окно — на огни города, в котором они когда-то потеряли друг друга и нашли снова. — Почему молчишь? — спросил он. — Думаю, — ответила она. — О чём? — О том, как быстро летит время, — она накрыла его руки своими. — Кажется, только вчера мы сидели на крыше, и ты говорил, что я уже давно часть команды. А теперь ты уходишь. И я остаюсь. — Ты не остаёшься, — он поцеловал её в плечо. — Ты ждёшь. Это разные вещи. — Ждать труднее. — Я знаю, — он развернул её к себе, заглянул в глаза. — Я тоже буду ждать. И скучать. И писать тебе каждый раз, когда будет возможность. — Обещаешь? — Обещаю. Она улыбнулась — грустно, тепло, как улыбаются старым фотографиям, на которых уже не ты, но ты всё ещё хочешь верить, что это счастье можно вернуть. — Покажи, — сказала она. — Что? — Твою стрижку. Я видела только на фото. Хочу увидеть вживую. Чимин усмехнулся и провёл рукой по своей голове, снимая шапку — коротко, почти под ноль. Он побрился сегодня утром вместе с Чонгуком, пока она ещё спала. Они сидели в ванной, смотрели в зеркало и молчали. Никто не хотел говорить первым. Никто не хотел признаваться, что страшно. А потом Чимин сказал: «Ну что, теперь мы с тобой близнецы?» И Чонгук усмехнулся, кивнул, и они оба рассмеялись — нервно, громко, почти истерично. Потому что если не смеяться, придётся плакать. Теперь его мягкие чёрные волосы, которые Аин так любила трогать, исчезли. Осталась только лёгкая щетина, колючая на ощупь. — Тебе идёт, — сказала она. — Врёшь. — Не вру, — она провела пальцами по его голове, чувствуя, как колются короткие волоски. — Ты выглядишь серьёзнее. Взрослее. — Я и так взрослый, — он поморщился. — Мне почти тридцать. — А выглядишь на восемнадцать. Пока не побреешься. — Спасибо, теперь я буду комплексовать. — Не комплексуй, — она встала на цыпочки и поцеловала его в лоб. — Ты самый красивый. Даже без волос. — Даже без волос? — он усмехнулся. — Именно, — подтвердила она. — Но я всё равно буду скучать по твоей причёске. По тому, как ты взъерошивал волосы, когда нервничал. По тому, как они падали на глаза, когда ты танцевал. — Отрастут, — он взял её за руку. — Я вернусь, и они снова будут мешать мне танцевать. — Я буду ждать этого момента. Они сели на диван — тот самый, на котором когда-то смотрели фильмы, засыпали в обнимку, ссорились и мирились. Аин взяла с журнального столика старую фотографию — ту, где они сидят на полу в танцевальном зале, оба уставшие. Чимин после долгой тренировки, Аин после дня беготни по городу. 2015 год. Она держит в руках две бутылки воды и протягивает ему одну, а он смотрит на неё с такой благодарностью, что это невозможно передать словами. — Смотри, — сказала она, протягивая снимок. — Ты тогда сказал, что я твой ангел-хранитель, потому что всегда знаю, когда тебе нужна вода. Чимин взял фото, провёл пальцами по их уставшим лицам, и его губы тронула лёгкая улыбка. — Я помню этот день, — сказал он. — Мы репетировали четырнадцать часов подряд. Я уже не чувствовал ног. И тут ты появилась откуда-то с бутылками. Как фея. — Не фея, — она усмехнулась. — Просто ответственный менеджер. — Нет, — он покачал головой. — Фея. Моя фея. Я тогда подумал: «Если она сейчас не уйдёт, я сделаю что-то глупое». И ты не ушла. И я обнял тебя. Прямо в зале, при всех. — И сказал: «Спасибо, что ты есть», — добавила она. — А я ответила: «Это моя работа». — А потом я сказал: «Ты больше чем работа», — он посмотрел на неё. — Ты покраснела и убежала. — Я не убежала, — возразила она. — Я пошла проверять расписание. — Ты убежала, — настаивал он. — Я смотрел тебе вслед и думал: «Какая же она красивая, когда смущается». Аин забрала у него фотографию, перевернула её. На обороте был её почерк — мелкий, аккуратный, почти нечитаемый: «Тот день, когда он обнял меня при всех. 2015. Танцевальный зал». — Ты сохранила, — сказал Чимин. — Конечно, — она погладила фото пальцем. — Это было начало. Не отношений — мы тогда ещё не знали. Но начало чего-то большего, чем дружба. — Я любил тебя уже тогда, — тихо сказал он. — Просто не понимал этого. — Я тоже к тебе что-то похожее чувствовала, — она подняла на него глаза. — Но боялась признаться даже себе. Боялась, что если признаю, то потеряю работу. Потеряю вас. Потеряю дом. — А теперь? — А теперь я знаю, что дом — это ты, — она взяла его за руку. — Не работа. Не группа. Ты. Где бы ты ни был. Даже в армии. Даже за тысячу километров. Он сжал её ладонь, притянул к себе и поцеловал в макушку. — Я вернусь, — сказал он. — И мы построим дом. Настоящий. С нашей кухней, нашим диваном, нашими фотографиями на стенах. — И нашей жизнью, — добавила она. — Совместной жизнью, — повторил он. Они помолчали. Тишина была не пустой — она была наполнена их дыханием, их воспоминаниями, их страхами. — Я боюсь, — сказал Чимин тихо. — Чего? — она посмотрела на него. — Что ты забудешь меня. Что за полтора года... что-то изменится. Что ты встретишь кого-то. — Чимин, — она взяла его лицо в ладони. — Я ждала тебя два года. Я не забуду тебя за полтора. Даже если ты будешь далеко. Даже если ты будешь писать раз в неделю. Даже если ты вернёшься лысым и злым. — Я не буду злым. — Будешь, — она улыбнулась. — Но я всё равно буду тебя любить. — А если я отращу бороду? — Тогда я буду смеяться. Но всё равно буду любить. — А если я похудею? — Я буду откармливать тебя, когда вернёшься. Но всё равно буду любить. — А если я вернусь другим? — Ты вернёшься тем же, — сказала она. — Только сильнее. Только взрослее. Но тем же Чимином, которого я люблю. — Ты уверена? — Уверена, — она поцеловала его. — Я знаю тебя лучше, чем ты сам. — Это правда, — он усмехнулся. — Ты всегда знала меня лучше. — Потому что я смотрела на тебя, когда ты не видел, — она провела пальцем по его губам. — Все эти годы. Я смотрела и запоминала. Твои привычки, твои страхи, твои слабости. Твою улыбку, когда ты счастлив. Твою тишину, когда тебе больно. — А что ты видишь сейчас? — спросил он. — Сейчас? — она задумалась. — Сейчас я вижу мужчину, который боится. Но не показывает. Который хочет плакать, но держится. Который любит меня так сильно, что готов уйти, чтобы вернуться достойным. — Я и так достойный, — сказал он. — Безусловно, — согласилась она. — Но ты хочешь быть лучше. Для меня. Для нас. Он не ответил. Он просто обнял её — крепко, почти болезненно, будто боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку. — Я так не хочу уходить, — прошептал он. — Я знаю, — она гладила его по спине. — Я тоже не хочу, чтобы ты уходил. Но ты должен. — Должен. — И я буду ждать. — Я знаю. Они сидели в темноте, обнявшись, и смотрели, как за окном медленно разгорается рассвет. Город просыпался — зажигались огни, начинали сигналить машины, где-то вдалеке лаяла собака. Обычное утро. Но для них оно было особенным — последним утром перед долгой разлукой. — Мне пора собираться, — сказал он, не двигаясь с места. — Я помогу. — Ты будешь плакать. — Буду, — согласилась она. — Но я всё равно помогу. Она взяла его за руку, и они пошли в спальню. Там уже стояла его армейская сумка — наполовину пустая, наполовину собранная. Аин смотрела на неё и чувствовала, как сердце сжимается. — Что ты хочешь взять с собой? — спросила она. — Тебя, — ответил он. — Чимини, ты же знаешь, что нельзя. — Знаю, — он вздохнул. — Тогда... эту фотографию. Из танцевального зала. Где ты даёшь мне воду. — Хорошо, — она улыбнулась. — Я положу. Она убрала снимок в сумку, в самый нижний карман, чтобы он был ближе к сердцу. Потом достала из кармана ещё одну — недавнюю, где они смеются, и Чимин целует её в щёку, а она зажмурилась от счастья. — Это тоже, — сказала она, кладя рядом. — Чтобы помнил, что тебя ждут. Он обнял её, прижал к себе и прошептал: — Я помню. Каждую секунду. — Я буду ждать, — сказала она. — Я буду писать, — ответил он. — Ты будешь скучать? — Каждую секунду. — Я тоже. Он обнял её, прижал к себе, уткнулся носом в её волосы. — Ты пахнешь домом, — прошептал он. — Я буду пахнуть домом, даже когда ты вернёшься, — она погладила его по спине. — Обещаю. — Я вернусь, — сказал он. — Обязательно вернусь. — Я знаю. Они стояли так несколько минут — не двигаясь, не говоря ни слова. Просто чувствуя друг друга. Запоминая тепло, запах, дыхание. Чтобы потом, в долгие армейские ночи, вспоминать и улыбаться. — Пора, — сказал Чимин. — Пора, — кивнула Аин. Через два часа он уйдёт. Дверь закроется. Тишина станет громче. Но она будет ждать. Он будет писать. Они будут любить. И этого будет достаточно.