Труп на разбитом кафеле

Его дыхание, громкое до звона в ушах, приложенных к груди, становится всё дольше, каждый выдох звучит как последний, и собственное сердце замирает до его следующего вдоха, только отсрачивающего неизбежное. Он умирает, лёжа на полу туалета в заблёванной рубашке, расстёгнутой нараспашку. Его грудь уже почти не вздымается, из неё медленно течёт кровь. На грубых иссохших губах расползается плёнка мертвецкой синевы. Их хочется коснуться, почувствовать этот сладкий холод, войти в безжизненный рот и раствориться в нём, в его последнем дыхании и живом запахе алкоголя и блевоты. Но рука лениво поглаживает нож, лезвие, испачканное запёкшейся кровью, и в ноздри бьёт железный запах, пропитавший его обесцвеченную холодную кожу. Эти руки какое-то время назад оставляли на ещё живой пульсирующей шее зеленеющие отпечатки пальцев, царапали сопротивляющееся плечо, проводя ножом ниже по чужой грудной клетке. Эти руки хотели зайти дальше, пробраться под слои плоти, чтобы сжать самое сокровенное, что скрывалось внутри. Он больше не сопротивлялся и больше не боролся за каждую секунду жизни. Он молча, обессиленно отдавался в другие руки – руки смерти, пока живые пальцы раздвигали его кровоточащую грудную клетку и пытались войти глубже. Прикосновение к едва бившейся груди так было приятнее, чем снаружи, словно каждая её частичка проходила через живую плоть, соединяясь с ней в ритме бьющегося пульса. Это было интимнее, чем то, что было между ними когда-либо, интимнее, чем тысячи других прикосновений. Это выбивало из него хрип и захлёбывающиеся звуки, смешивающиеся с медленными ударами пока ещё бьющегося сердца.