2

СЦЕНА 2. Ловушка захлопывается Через десять минут Айбиге решает, что было бы неплохо выйти и потребовать объяснений. Она заворачивается в простыню, наскоро выжимает волосы и идёт к двери. Ручка — тяжёлая, бронзовая, в виде львиной головы — не поддаётся. Айбиге: (дёргает раз, второй, третий) Бали-бей. (голос становится тоньше) Бали-бей! Бали-бей, который успел завернуться в простыню до подмышек как древний философ, подходит медленно, с достоинством, но лицо у него уже тёмное. Бали-бей: (дёргает ручку, пробует толкнуть, потом стучит кулаком — глухо, красиво, по-мужски) Эй! Откройте! Тишина. А потом — шарканье мягких туфель, и приглушённый голос евнуха с той стороны: Голос евнуха: (безнадёжно) Приказ султанши, господа. Вы выйдете только тогда, когда перестанете враждовать и найдёте общий язык. Султанша велела передать: «Взаимопонимание — это важно. И не вздумайте разбить мои мыльницы в форме лебедей, они из Египта». Доброй ночи. Шарканье удаляется. Айбиге: (взбешённо, дёргает ручку ещё раз на всякий случай) Она что, с ума сошла?! Мы тут задохнёмся от пара! Бали-бей: (принюхивается — втягивает воздух носом, как охотничья собака) Нет. Вентиляция есть вон там, под куполом. И сухая одежда на том топчане. (кивает на резной сундук у стены) Она подготовилась. (пауза) Хюррем Султан — та ещё сводня. Айбиге смотрит на него с недоверием. Айбиге: Вы только что назвали султаншу сводней? Бали-бей: Я назвал её талантливым стратегом. С акцентом. Он отходит от двери и садится на мраморную скамью, поджав ноги. Простыня сползает с одного плеча, он поправляет её с достоинством человека, который уже смирился с неизбежным. Бали-бей: Ну, хатун. Похоже, мы здесь надолго. Предлагаю перемирие до утра. Иначе ты меня убьёшь взглядом, а я тебя — сарказмом, и оба умрём скучной смертью. Айбиге медленно отходит от двери, садится на противоположную скамью, закутываясь в простыню как в саван. Лицо у неё красное от злости и жары. Айбиге: Хорошо. Давай найдём «общий язык». Ты — индюк. Я — умная. Это общее? Бали-бей: (усмехается — криво, но глаза смеются первыми) Ладно, хатун. Предлагаю перемирие на одну ночь. Расскажи что-нибудь о себе. Например... какой у тебя любимый цвет? Айбиге смотрит на него подозрительно, сощурившись. Айбиге: Зачем тебе? Бали-бей: (пожимает плечами — простыня угрожает сползти, он придерживает её с королевским спокойствием) Чтобы знать, какого цвета ковёр постелить тебе под ноги, когда ты в следующий раз будешь плеваться ядом. Тишина на три удара сердца. Айбиге не выдерживает — фыркает. А потом смеётся. Искренне, впервые за этот месяц фальшивой войны. Смех получается громким, почти мальчишеским, и она тут же прикрывает рот рукой, будто сделала что-то постыдное. Айбиге: (всё ещё с улыбкой, которую не может спрятать) Синий. Как море в Крыму в шторм. А твой? Бали-бей: (смотрит на неё внимательно, изучающе, но без насмешки) Чёрный. Под цвет моей души. (пауза, затем тише) Шучу. Зелёный. Как трава после казни — жизнь побеждает. Айбиге перестаёт улыбаться. Смотрит на него по-новому — будто видит впервые. Мокрые волосы падают ей на лицо, пар делает черты мягче, а он — чёрт бы его побрал — сидит напротив, и профиль у него как у античной монеты, и простыня съезжает, и он её поправляет, и это почему-то смешно и грустно одновременно. Айбиге: (тихо, почти шёпотом) ...А ещё какие у тебя любимые вещи? Кроме моей смерти от яда? Бали-бей: (задумывается — и это не игра, она видит) Утро. Когда никто не орёт. И кофе. Чёрный, без сахара. И запах дождя на камнях. (смотрит на неё) И... когда кто-то умный злится. Потому что тогда этот кто-то говорит правду. Айбиге отводит взгляд. Сердце бьётся где-то в горле. Айбиге: (сухо, деланно-равнодушно) Вы опасный человек, Бали-бей. Бали-бей: Я знаю, хатун... Поэтому и держусь от вас подальше. Она не спрашивает, что это значит. И он не объясняет. Но воздух становится тяжелее — и дело не в паре.