3

СЦЕНА 3. Близость и неловкость Проходит ещё час. Или два. Айбиге сбилась со счёта, потому что в бане нет окон, свечи плавно горят в нишах, а пар делает время текучим как патока. Они говорили о всякой ерунде — о погоде , о том, какой визирь самый противный («Ибрагим-паша, потому что он жуёт, когда говорит» — «Нет, Мехмет-паша, потому что он говорит, когда жуёт»), и о том, что османская кухня без крымских лепёшек — не кухня, а трагедия. Айбиге заметила, что Бали-бей трижды зевнул, прикрываясь кулаком, и у него ресницы длиннее, чем у неё. Это факт, не имеющий никакого значения. Она его просто констатировала. Для отчёта. Бали-бей: (через бассейн, лениво) Слушай, хатун. Мы тут уже сколько? Мыться пора. А то завтра от нас будет пахнуть не розами, а, — он поворачивает голову, принюхивается к собственной тунике, — потом и чесноком. Ты что ела на обеде? Айбиге: (возмущённо) Я ничего не ела! Я стояла и делала вид, что слушаю крымского посла, который объяснял, почему его лошадь лучше всех других лошадей. Бали-бей: Ах да. Тот посол с усами. Я его запомнил. Он на тебя смотрел как голодный волк на жирного ягнёнка. Айбиге: (подозрительно) ...Ты ревнуешь, бей? Бали-бей: (слишком быстро) Нет. Просто констатирую факт. Как человек, который разбирается в голодных волках. Айбиге решает не развивать тему. Вместо этого она смотрит на свои руки — они покраснели от пара и воды, волосы слиплись в сосульки, и вообще она выглядит как мокрая ворона, в то время как Бали-бей, зараза, ухитряется выглядеть так, будто позирует для портрета под названием «Задумчивый воин в бане». Айбиге: (решительно встаёт, придерживая простыню) Всё. Я моюсь. Ты отворачиваешься к стене, и если я услышу хотя бы один шорох в твою сторону, я закопаю тебя в лепестках роз. Утоплю. В суфле. Бали-бей: (поднимает руки вверх — жест капитуляции) Я буду смотреть на стену. Клянусь своей честью. Айбиге: Которая, по слухам, уже год как продана за три мешка пшеницы. Бали-бей: (серьёзно, но глаза смеются) За четыре. Не обесценивай. Он отворачивается к стене, где выложен синий изникский изразец с тюльпанами. Айбиге быстро скидывает простыню, хватает деревянный ковш и начинает плескать на себя воду из маленького тазика, стараясь делать это максимально бесшумно. Но баня — это баня, эхо отличное, и каждое «плюх» разносится под куполом как проклятье. Бали-бей: (в стену) Ты там лошадь моешь или себя? Айбиге: (злобно шоркая мылом) Заткнись. Бали-бей: Я просто поинтересовался. У нас в Диярбакыре так шумно моются только слоны. — А у нас в Крыму так шумно затыкают рты навязчивым беям. — Угроза, хатун. Ценю. Айбиге торопится. Она намыливает волосы розовым маслом (Хюррем не поскупилась — флакон стоит на краю, маленький, из венецианского стекла), ополаскивается, снова набирает ковш воды и... И всё идёт не по плану. Мрамор влажный. Она делает шаг назад, чтобы дотянуться до сухой простыни, подошва скользит по камню как по льду, мир переворачивается, ковш летит в сторону, и Айбиге с коротким вскриком — не паническим, скорее возмущённым — летит спиной вперёд прямо в сторону бассейна. Но Бали-бей, который поклялся смотреть только на стену, почему-то оказывается рядом. Он ловит её за талию за секунду до того, как её голова встречается с мраморным бортиком. Его рука — жёсткая, сильная, мозолистая — обхватывает её поперёк живота, вторая подхватывает под лопатки. Они оба замирают. Его простыня сползла. Её — давно нет, и она это понимает с запозданием, когда чувствует его горячую ладонь на голой коже поясницы. Лица — в трёх сантиметрах. Он пахнет потом, мылом и чем-то ещё — можжевельником, что ли? Волосы у него мокрые и падают на лоб. Глаза — тёмные, расширенные, не от страха. Бали-бей: (хрипло, голос ниже на октаву) Это не считается. Я спасал тебе жизнь. Айбиге понимает, что её рука — та самая, которая минуту назад держала ковш — сейчас лежит у него на груди. Правее, чем следовало бы. Там, где сердце. И сердце это колотится как бешеное. Айбиге: (дышит ему прямо в губы, потому что дышать больше некуда) Ты сжимаешь мою талию слишком крепко для спасателя. Бали-бей: А ты не убираешь руку с моей груди слишком долго для спасённой. Она смотрит на его губы. Сама себе запрещает — и всё равно смотрит. Он смотрит на неё. Время останавливается. Свеча в нише моргает, отбрасывая тени. А потом Айбиге приходит в себя. Она резко отстраняется, прижимая ладонь к животу — там всё ещё горит след от его пальцев, — хватает первую попавшуюся простыню и заворачивается в неё с такой скоростью, будто баня загорелась. Айбиге: (спиной к нему, голос дрожит, но она старается) Давай просто спать. Каждый на своём конце. Бали-бей: (тяжело дышит, поправляет свою простыню, которая чудом держится на одном плече) Согласен. Он идёт к противоположному краю бассейна, забирает сухую тунику из сундука, натягивает её как кольчугу, и ложится на мраморную скамью, подложив под голову свёрнутый пояс. Скамья длинная — три локтя, и всё равно она кажется маленькой. Айбиге устраивается на другом конце, спиной к нему, поджав колени к груди. Простыня пахнет лавандой. Мрамор тёплый снизу, потому что батарея? Не батарея. Пол с подогревом — Хюррем, извращенка, предусмотрела всё. Тишина. Только капает вода и слышно их дыхание. Проходит минута. Бали-бей: (в потолок) Айбиге. Айбиге: (не оборачиваясь) Что? Пауза. Бали-бей: Синий тебе идёт. Она закрывает глаза. Улыбается в темноту. И ничего не отвечает. ---