Глава 1

Посвящается всем,

кто учится жить во времена катастроф.

Гермиона Грейнджер определённо считала себя рациональным и рассудительным человеком. Ровно настолько, насколько вообще может считать себя разумным человек двадцати лет, который носил с собой в расшитой бисером сумочке палатку, запрещённые книги, украденные во время одного из рейдов где-то под Питерборо, портрет бывшего министра магии и эмоциональную привязанность к двум мальчикам. Ей нравилось думать, что внутри неё всё устроено правильно. Нет, даже не так: внутри Гермионы Грейнджер всё было устроено аккуратно. Чувства заботливо расфасованы — каждое по своему ящику, подписаны, задвинуты и закрыты на ключ. Логика — старинный комод причудливой формы на первом плане как самая весомая часть её идентичности. Паника — в старом запылившемся шкафу, куда и складывают свои скелеты приличные люди. И если бы ещё несколько месяцев назад кто-то сказал Гермионе Грейнджер, что она будет плакать, узнав о смерти Волан-де-Морта, она бы, не сдержавшись, расхохоталась этому человеку в лицо. Возможно, даже невольно встряхнула бы плечами. Это движение, которым её тело старалось справиться с зарождавшимся внутри нетерпением, Рон когда-то назвал предвестником нравоучения. А затем принялась бы долго и обстоятельно объяснять, почему подобная реакция не просто невозможна, но и оскорбительна по отношению ко всем тем, кто умер за последние шесть лет. Плакать? Из-за кого?! Из-за человека, превратившего половину страны в братскую могилу? Из-за того, кто нес в себе зло в самом его концентрированном проявлении? Из-за того, кого она и за человека-то, честно говоря, не считала? Нет, определённо, слёзы не могли быть реакцией рассудительной Гермионы на такую новость. Она представляла себе этот момент совершенно иначе. Иногда, в те редкие минуты усталого и совершенно постыдного оптимизма, который чаще всего приходил к ней по утрам и не оставался надолго, Гермиона думала, что с окончанием войны почувствует облегчение. Да-да, облегчение, такое же простое и понятное, как после долгого дня в бою, когда снимаешь туго зашнурованные ботинки и по ногам от кончиков пальцев вверх поднимается приятное тепло. Иногда ей казалось, что это будет счастье. Настоящее, абсолютно детское счастье, от которого захочется смеяться и которое наконец даст ей карт-бланш на то, чтобы впервые за долгие годы без угрызений совести забыть волшебную палочку на тумбочке у кровати. В самые тёмные дни она, впрочем, подозревала другое — внутри просто окажется пусто. Но Гермиона уж никак не ожидала, что будет стоять посреди убежища, где пахло слишком большим количеством давно не стиранной одежды, смотреть на дрожащие руки Гарри Поттера и чувствовать, как по лицу предательски и совсем неконтролируемо текут слёзы. Она всхлипывала, стараясь ухватить ртом воздух даже не в надежде что-то ответить, а просто чтобы не забывать дышать. И в этот момент Гермиона могла поклясться, что внутри неё с тяжёлым гулом распахиваются тщательно запертые ящики, вываливая накопленное за годы войны содержимое, и вместе с этим разрушая тот хрупкий порядок, который она так долго и старательно выстраивала в самой себе. — Он мёртв, — повторил Гарри ещё раз. Его голос был таким спокойным и отрешённым, что любому стороннему наблюдателю показалось бы, что он сообщает какую-то будничную новость с последнего разворота газеты, а не говорит о самом ожидаемом событии последних лет. «Он мёртв». Будто бы сам по себе. Гермиона резко выдохнула, вернув вместе с этим себе способность мыслить, и окинула комнату затуманенным от слёз взглядом. Их сегодняшнее убежище располагалось в развалинах старой винодельни где-то на окраине Йоркшира, хотя сама Гермиона уже не смогла бы с уверенностью сказать, правда ли это. За последние годы они сменили столько укрытий, что география Британии превратилась в длинный перечень временных адресов: заброшенные фермы, подвалы, полуразрушенные дома, монастыри, чьи монахи давно сбежали или были убиты, станции метро. Иногда ей казалось, что вся страна теперь состоит исключительно из мест, где кто-то когда-то прятался. Рон сидел на перевернутом ящике, упёршись локтями в колени, и рассматривал бессмысленно крутившийся в собственных руках перочинный ножик — трофей с какой-то вылазки. Лезвие время от времени ловило тусклый свет керосиновой лампы, подмигивая собравшимся. Дин Томас бормотал что-то неразборчивое, уронив голову на стол прямо возле разобранной винтовки маггловского образца, которую он упрямо таскал с собой последние месяцы, утверждая: «Магия — это прекрасно, но пуля хотя бы не зависит от моего эмоционального состояния». Лаванда Браун стояла с тлеющей сигаретой в руках, привалившись затылком к холодным ободранным кирпичам, и смотрела в одну точку прямо перед собой. Гермиона сейчас отчётливо видела в ней пациента, которому сначала сообщили о смертельной болезни, а потом сказали, что он всё-таки будет жить. Хорошая новость, конечно, но оставалось понять, что же с ней делать. Война к этому моменту длилась уже столько, что превратилась в старые обои, на фоне которых разворачивалась повседневная жизнь. На их блеклом полотне — Гермиона почему-то всегда представляла себе его отвратительно-жёлтым в мелкий цветочек — они любили, прощались с умершими товарищами, смеялись, латали раны, читали книги, изучали планы нападений, одним словом, продолжали с завидным упрямством жить. Почему-то именно сейчас Гермионе бросилось в глаза, как же сильно их потрепало время. И дело было не только в пряди седых волос, которая за последние минуты будто бы стала ещё ярче. Хотя, возможно, это и было самой очевидной уликой. Но изменилась и сама их внутренняя суть. От прежних беззаботных первокурсников Хогвартса остался лишь фасад, внутри которого теперь живёт кто-то гораздо старше их самих. С верхнего этажа донёсся внезапный грохот, все одновременно вздрогнули и тут же затихли, синхронно потянувшись к палочкам, как части одного испуганного организма. Затем сверху раздалось раздражённое: — Да Мерлина ради, это просто кастрюля! Сначала по лестнице спустилась тень, а потом и сам Невилл, появившийся с той самой погнутой кастрюлей в руках. Он выглядел настолько смущённым собственным существованием, что Рон неожиданно громко фыркнул: — И как мы могли победить Волан-де-Морта, если проигрываем войну кухонной утвари. — Мы победили?! — В дверном проёме, ведущем в соседнюю комнату стояла растрёпанная после дневного сна Джинни, рассеянно переводящая взгляд с одного присутствующего в комнате на другого. — Я не виноват, что эта дрянь пригорела, — Невилл продолжал стоять с видом глубоко оскорбленного героя трагедии. Джинни моргнула ещё пару раз. Её сознание пыталось одновременно обработать две новости: смерть Волан-де-Морта и гибель ужина. А потом она тихо хихикнула. Смех вышел короткий и какой-то совершенно заржавевший. Она слишком давно не пользовалась этой беззаботной частью себя и сейчас нужно было заново заводить остановившийся механизм. Но этого оказалось достаточно, чтобы хохот прокатился по комнате сначала робко, а потом шире, цепляясь за каждого, как огонь за пересохшую траву. Дин громко уронил лоб на стол — Гермиона ни на минуту не сомневалась, что на его голове со временем проступит шишка, — и затрясся от смеха так, что винтовка под его рукой опасно качнулась. Рон согнулся пополам, упираясь основаниями ладоней в глаза, даже Гарри, Мерлин, Гарри, вдруг тихо засмеялся, и этот звук потряс Гермиону сильнее, чем новость о смерти Волан-де-Морта несколькими минутами ранее, и даже больше, чем её собственная реакция в виде слёз. Потому что она точно уже и не могла припомнить, когда в последний раз слышала от Гарри Поттера что-то, сказанное не всерьёз. А сейчас он смеялся по-настоящему, с чем-то озорным и мальчишеским, на секунду проступившим сквозь всё то, что война успела с ним сделать, и Гермиона тоже рвано хмыкнула вслед за ним, чувствуя, что её много лет держали под водой и вот теперь она вынырнула с единственной потребностью — одновременно плакать и смеяться. — Боже, — выдавила она между вдохами, вытирая рукавом проступившие слёзы. — Мы просто… мы же совершенно ненормальные. — Это ты только сейчас заметила? — Рон посмотрел на неё с такой знакомой смесью нежности и усталого ехидства, что у Гермионы болезненно сжалось сердце. — Ты пять лет добровольно путешествовала с нами, где твоя наблюдательность, Гермиона Джин Грейнджер? — Вообще-то шесть, — автоматически поправила она. — Даже сейчас — мир на пути к глобальным изменениям, Волан-де-Морт сдох, а ты всё ещё исправляешь людей. — Кто-то же должен поддерживать цивилизацию, — Гермиона смотрела на Рона с материнским умилением. — Цивилизация давно умерла, мы пробили дно, — мрачно вставил Дин, не поднимая головы. — Ну, точнее, я… Я вчера ел фасоль из банки ножом. За этими словами последовала давящая тишина, и Гермионе отчаянно захотелось её чем-то заполнить, вот только беспорядок внутри не давал зацепиться за действительно важное. Более того, в груди расползалось какая-то совершенно иррациональная тревога, которую не удавалось описать или хотя бы определить её принадлежность. Будь у Гермионы в запасе несколько часов свободного времени, она точно бы составила таблицу на зачарованном пергаменте, соединяя разноцветными линиями всё то, что могло напрямую или косвенно поспособствовать появлению неприятного чувства, трепещущего словно бабочка в банке, ударяющаяся крыльями о стекло в попытке выбраться наружу. И несомненно Гермиона бы нашла ответ, но сейчас в этой комнате, где всего несколько минут вместили в себя разговор о смерти и консервированной фасоли, ей с досадой приходилось признать — она отчаялась что-либо понять. — И что дальше? — вопрос вышел настолько… неприличным, что Лаванда стушевалась сразу же, как только его задала, ещё больше вжимаясь телом в стену. Бабочка внутри Гермионы замерла, перестав разносить тревогу по всему телу, потому что именно в это мгновение стало абсолютно ясно, что каждого из присутствующих пугала неопределённость. Больше не будет вечерних сводок о том, сколько человек погибло за прошедшие сутки? Не будет вылазок и судорожных попыток раскрыть очередную засаду Пожирателей раньше, чем будет раскрыто их собственное убежище? Не будет наставлений профессора Макгонагалл и тошнотворно-вдохновляющих речей о важности грядущей битвы? Но если не будет всего этого, то будет что? Получается, остаётся только пустота? Но Гермиона Грейнджер никогда не любила пустоту. Пустые страницы ей хотелось немедленно исписать, пустые полки — заполнить книгами, пустые вечера — расписать делами хотя бы на две недели вперёд, а пустые отношения, не желающие ничем заполняться, — просто закончить. Война столько лет занимала собой всё пространство её жизни, и за это время она многому научилась, но вот что делать с пустотой Гермионе никто не объяснил. Смешно сказать, но они оказались плохо приспособлены к окончанию катастрофы. Что вообще делают люди после войны? Возвращаются домой? Слово «дом» было для неё сейчас поистине археологическим термином. Хотя в детстве ей представлялось, что именно так и устроен мир: человек уходит из родной обители, переживает что-то страшное, а потом возвращается обратно, немного уставший, слегка побитый, возможно, чуть печальнее, чем раньше, но всё-таки тот же самый. А самое главное, что возвращается он в то же уютное место, откуда уходил. Теперь же эта идея казалась Гермионе одной из самых жестоких сказок, которую она только могла сложить, потому что возвращаться было попросту некуда. Родители все эти годы проживают в Австралии, не имея ни малейшего представления о том, что у них когда-то вообще была дочь. Хогвартс хоть и уцелел, был больше похож на пепелище из воспоминаний, на которое не хочется возвращаться. И даже если Лондон снова наполнится светом витрин и шумом магических экипажей, вряд ли в нём найдется место для тех, кто вздрагивает от каждого неожиданного звука. По сути, война оказалась странным видом воровства для каждого из них. Сколько счастливых версий себя они утратили? Сколько друзей, любовей и приятных в своей глупости юношеских решений война у них забрала? У кого-то война похитила здоровье. В сознании Гермионы тут же всплыл образ Симуса, корчащегося от боли в самом пекле сражения, потому что его рука отделилась от тела так быстро, что он даже не успел занести волшебную палочку для ответного заклинания. Руку так и не удалось спасти — слишком тёмная магия лежала в основе проклятья, никто в Ордене о таком даже не слышал. У кого-то война забрала детей — Гермиона могла поклясться, что нечеловеческий крик Молли Уизли над телом Фреда будет преследовать её на смертном одре. Гермиона посмотрела на свои руки — совсем не похожие на руки двадцатилетней девушки. Кожа на костяшках была сбита и уже почти не заживала от того как часто приходилось падать, уворачиваясь от проклятий и пытаясь смягчить приземление, тормозя, когда ладонями, когда кулаками. Под ногтями въелась тёмная пыль, а на запястье чуть ниже послания, оставленного Беллатрисой Лестрейндж, тонкой белой ниткой тянулся шрам от заклинания, название которого она теперь вспоминала быстрее, чем дату собственного рождения. Тёплый свитер, связанный мамой, укрывал еще несколько уродливых отметин, о которых она старалась даже не думать. Да, тело Гермионы было картой её личных побед и поражений, но имела ли она вообще моральное право переживать об этом, отчётливо видя масштаб утрат других людей? На что вообще каждый из них имел теперь право? Было ли у них теперь право распоряжаться собственным временем? А это их время вообще имеет те же единицы измерения, что и остальной мир? Они всё ещё были молоды, даже юны — во всяком случае, по календарям, но внутри каждого уже поселилась усталость. Они прожили несколько чужих жизней подряд. Самое скверное состояло в том, что Гермиона не понимала, как теперь жить без этой усталости и возможно ли это вообще. Она слишком долго была солдатом, измерявшим ценность дня количеством выживших. На протяжении долгого времени любовь означала «вернулся», счастье — «сегодня никого не убили». А любое будущее заканчивалось максимум через неделю, потому что планировать дальше было просто смешно. И теперь мысль о том, что можно будет жить общепринятым летоисчислением, вместо облегчения внезапно принесла с собой ответственность, к которой никто из них не был готов. — Не, ну а правда, и что теперь делать? — Рон наконец убрал ножик во внутренний карман куртки и откинулся на спинку стула, который недовольно заворчал под ним. — Ну, для начала можешь помыться, — заметил Дин. — Не хочу тебя расстраивать, дружище, но ты воняешь как ветеран помоечной войны. — Ты ничего не понимаешь, это и есть сладостный аромат победы. — Пф, не морочь мою палочку, так пахнет человек, который шесть дней носил одни носки. — Вообще-то всего лишь пять! И это, между прочим, существенная разница. — Да-а-а, ты нашёл отличный момент, чтобы побыть Гермионой Грейнджер. Гарри неуверенно шагнул в центр комнаты, попутно снимая очки и потирая переносицу — верный признак предельного истощения. У Гермионы вдруг перехватило дыхание от желания просто уткнуться ему носом в плечо, но разум вовремя напомнил, что стоит оставить это право первых объятий за Джинни. Война и без того слишком сильно запутала их отношения, и Гермионе не хотелось красть еще и момент, знаменующий начало новой жизни. — Слушайте, — Гарри говорил тихо, боялся спугнуть что-то или кого-то в этой комнате, — может, нам вообще необязательно прямо сейчас понимать, что делать дальше? Нам ещё, в любом случае, нужно дождаться возвращения Макгонаггл и Кингсли. Все притихли, не поверив своим ушам. Гарри растерялся, ожидая другой реакции на свои слова, и для Гермионы было жизненно-важно в этот момент встать на сторону друга, дать ему то, в чем он отчаянно нуждался — поддержку: — Нет, серьёзно, Гарри прав. Мы шесть лет жили так, будто любой следующий день может стать последним. Может… — она замялась, стараясь осторожно подбирать слова, и не сводя взгляда с Гарри, который уже устроился на краю потрёпанного дивана, — может, сегодня мы можем просто…эм…ничего не делать? — Ничего не делать, — медленно повторил Невилл, примеряя сказанное на себя. Он картинно замер, всё ещё прижимая покорёженную кастрюлю к груди. — А это вообще законно? — После стольких лет? — хмыкнул Дин. — Может, и законно, но по-моему, нас должны сначала научить. Ничего не делать… Это что-то на парселтанге? — Да уж, научить нас точно стоит. Как маггловских собак-поводырей после службы, — неожиданно выпалила Джинни. — Им вроде дают время привыкнуть к тому, что больше не нужно постоянно работать. — Что ещё за собаки-поводыри? — Рон удивлённо уставился на сестру. — Ну, это такие собаки, которые помогают передвигаться слепым людям. — Великолепно, — простонал он, запуская пятерню в растрёпанные рыжие волосы. — Теперь мы официально травмированные служебные животные. — Некоторые из вас и раньше такими были, — со зловещим прищуром бросила Лаванда. По комнате снова прокатилась волна смеха, и Гермиона отметила, что он прозвучал чуть более расслабленно. Мир не стал мгновенно лучше, когда Волан-де-Морт умер, но и не рухнул в ту же минуту, и теперь они имели право впервые за очень долгое время не думать сразу о нескольких следующих шагах наперед. — Так! Предлагаю перейти к обсуждению действительно значимых вещей. У нас вообще есть алкоголь? — Дин спросил это с серьёзностью, с которой поднимал стратегически важный вопрос на военном совете. — Немного огневиски, кажется, оставалось, — Джинни кивнула головой в сторону кухни. И в этот момент Невилл, до этого сосредоточенно ковырявший пальцем обгоревший край кастрюли, вдруг поднял голову: — Так. Погодите-ка, а как это вообще произошло? Гермиона почувствовала, как за грудиной завязывается новый узел тревоги — бабочка расправила свои крылья и снова билась о стекло. Конечно, до этого момента новость существовала сама по себе — «Он мёртв». Фраза без подробностей не имела настоящего веса и теперь всем стало необходимо увидеть эту смерть, чтобы убедиться, что она действительно произошла. Да, выходит, и правда, люди плохо верят в конец своих кошмаров. Но ведь, в конце концов, они так долго искали последний крестраж, так часто ошибались в его местонахождении и платили за это непомерно высокую цену, что имели право сейчас знать, как именно всё завершилось. Она заметила, как Гарри чуть сильнее сжал переносицу пальцами. Это был его старый трюк: постараться запереть внутри какую-то мысль, пока та окончательно его не добила. В комнате постепенно затихло всё, даже закопчённая кастрюля Невилла, пережившая собственную яростную схватку несколькими минутами ранее, перестала требовать всеобщего внимания. — Последний крестраж нашли три дня назад, — наконец абсолютно безэмоционально сказал Гарри. — И где же? — сразу спросил Рон. Чтож, терпение никогда не было его сильной стороной. — На севере Шотландии, в старом поместье. — Это что же, получается, мы его пропустили? — Лаванда обессиленно опустила плечи, тяжело выдохнув. — Не совсем, — Гарри соскользнул с края дивана глубже, потирая лоб и щурясь в свете керосиновой лампы, как если бы у него была мигрень, и он пытался спрятаться от раздражающего источника света. — Мы наткнулись на информацию случайно — это были архивы одного чистокровного рода, в которых хранились записи про ритуальную магию. Довольно-таки старую. — Насколько старую? — машинально уточнила Гермиона. — До основания Хогвартса. — Ну разумеется, — она хмыкнула, потому что, если чему и научила Гермиону жизнь, так это тому, что любая причина катастрофы в магическом мире непременно должна уходить корнями в седую древность. — И?.. — поторопил Невилл. — Ну… последний крестраж…он не был…кхм… предметом, он был местом. — Чего-чего? — непонимающе переспросил Дин. Гарри нахмурился ещё сильнее и потёр пальцами виски: — Поместье использовали для очень тёмной магии ещё несколько поколений назад, что-то связанное с ритуалами крови. Когда Волан-де-Морт создал последний крестраж, часть его души была неразрывна связана с поместьем, мы пытались разрушить дом адским пламенем, но не получалось — оно не удерживалось, будто поместье поглощало заклинание. — И тогда? — очень тихо спросила Джинни. — Я просто пошёл с мечом внутрь. — Конечно, кто бы вообще сомневался. Просто пошёл, — Рон прошептал это не так тихо, как ему самому казалось, но Гарри продолжал рассказ, глядя в одну точку на полу напротив себя — никого больше в этой комнате для него вообще не существовало. — Когда я зашёл, все было так странно, совершенно пустые комнаты, разбитые окна, только в центре гостиной стояли старые напольные часы, показывающие двадцать пять минут второго, и почему-то пахло морем. — Морем? — переспросила Лаванда. — Ага-а. — Да вообще не удивительно, в Шотландии везде пахнет морем, — пробормотал Дин. — А вот и не везде, — автоматически возразила Гермиона и тут же замолчала, мысленно ругая себя за несдержанность. Она была рассудительным человеком, а сейчас всё не могла понять, что не дает ей покоя в происходящем, и раздражает похлеще яда тентакулы. Бабочка внутри Гермионы трепетала во время каждого слова, произнесённого Гарри: разбитые окна, часы, море. Он рассказывал историю, но и что-то ещё, что можно было прочитать только между строк, если знать, куда смотреть. — Ну, а дальше-то что…? — Рону не терпелось услышать продолжение. — Я использовал меч, воткнул его прямо в циферблат, — Гарри замолк, надевая очки. Кажется, он снова был готов видеть этот мир. — И-и-и…? — Да всё, нечего больше рассказывать! Поместье просто начало рушиться. Гермиона опустилась на подлокотник дивана возле Гарри, стараясь унять бьющееся сердце в груди. История уничтожения последнего крестража, на поиски которого они потратили два долгих года, уместилась в несколько предложений настолько сумбурных и нескладных, что ей это казалось каким-то математически невозможным уравнением. В этом событии укладывалось и облегчение, и несправедливость, которые в сумме своей давали лишь пустоту. А пустоту Гермиона Грейнджер не любила. — Сегодня всё закончилось, лорд Волан-де-Морт умер от собственноручно брошенного в меня убивающего заклятия в Малфой-Мэноре, которое отскочило в него, — Гарри бросил быстрый взгляд на Джинни и поднялся на ноги. — Так где мне найти в этом Мерлином забытом месте огневиски? На мгновение Гермионе показалось, что после этих слов Гарри точно упадёт — настолько тяжёлым и неуклюжим казалось его тело. Оно только что вспомнило о своём весе и то, что внутри так долго удерживалось невидимой нитью долга, когда этот долг наконец оказался выплачен, больше не могло ни за что зацепиться и разваливалось. Но Гарри вопреки ожиданиям Гермионы не упал. Он только провел по волосам ладонью, отбрасывая их наверх, пытаясь таким образом стереть навалившуюся усталость. Джинни, до этого стоявшая у двери, сделала к нему один несмелый шаг, потом второй и оказалась рядом, обхватив тонкими веснушчатыми пальцами его запястье. Между ними двумя повисло так много несказанного, что вся комната сразу пришла в движение, — было неловко и даже неприлично наблюдать за этим. Дин тут же поднялся за огневиски, Невилл, внезапно вспомнив о существовании кастрюли, посмотрел на неё с отвращением и понёс обратно на кухню, а Рон с преувеличенно серьёзным видом объявил, что не настолько гибок, чтобы смириться, что победа пахнет подгоревшими бобами и дешёвым алкоголем, поэтому он отправился за Дином на кухню, чтобы найти что-то съедобное на закуску, ведь «От победы нехило, оказывается, разыгрывается аппетит». Гермиона же разрешила себе еще немного понаблюдать за Гарри и Джинни. Впервые за долгое время она читала во взгляде своего друга не напряженность или опасение, а нежность и подростковую растерянность. Прямо сейчас ему не нужно было оглядываться вокруг, ища глазами выход или летящее в них проклятье. Да, может быть, в эту самую минуту Гермиона Грейнджер не могла назвать себя самым разумным и рассудительным человеком из всех, но ей отчаянно хотелось верить, что человек способен заметить момент, когда становится счастливым, и прожить внутри него чуть дольше положенного срока. Огневиски был найден в старом ящике из-под свечей, а вместе с ним и серебряная фляга, которую, как выяснилось, Лаванда носила при себе последние полгода, и теперь пыталась всех убедить, что это вовсе никакой не алкоголизм. Гермиона рассмеялась и окинула взглядом посуду, оказавшуюся на столе, — пить приходилось из всего, что хоть немного годилось для этой цели. Убежища, в которых они укрывались, очень редко отвечали хоть какому-то понятию комфорта. Дин, которому досталась детская кружка с выцветшим рисунком кролика, поднял её настолько торжественно, что можно было подумать, будто он держал фамильный кубок. Он произнёс тост за Волан-де-Морта, который, по его словам, наконец сделал единственную приличную вещь в своей жизни — умер. Все нервно улыбались, но с каждым выпитым глотком смех становился всё ярче и разлетался всё дальше, отталкиваясь от разбитых стен и уносясь куда-то вверх, в дыру на крыше, словно благая весть — мир наконец избавился от зла, многие годы державшего за горло Магическую Британию. Гермиона сидела на диване рядом с Роном, и близость его тепла дарила ей невероятное расслабление — это был Рон, её Рон. Ужасно повзрослевший за последние годы и всё равно иногда невозможный в своей наивности, с седой прядью у виска, с широкими ладонями, которые слишком часто держали оружие и слишком редко что-то безобидное. Когда-то она любила его с гордой нежностью, в которой было больше воздуха, чем огня. Потом война уплотнила их любовь, сделала более ощутимой, наполненной больше телесностью, чем разговорами. В какой-то момент они оба перестали понимать, кем могли бы быть друг для друга в мире, где нужно каждую ночь проверять, дышит ли второй, окончательно запутались и решили остаться просто друзьями. И это было грустно, конечно, но не трагично. Трагедий у них и без того хватало. — Ты опять ушла в голову. — Гермиона поймала его мягкий взгляд на себе как раз в тот момент, когда Дин с придыханием рассказывал о невероятно сложном, по его словам, заклятье для роста ногтей на ногах. — Я не уходила, — скорее на автомате ответила она, и её рот тут же растянулся в извиняющейся улыбке. — Хорошо, о чём же ты не думаешь? — О том, что жутко хочу курить, — голос Гермионы звучал заговорщически, и на минуту её сердце кольнуло. Они будто снова в Хогвартсе, им тринадцать и самой большой их проблемой было не попасться профессорам на глаза из-за очередной шалости. — Думаю, что у меня кое-что есть для тебя, давай-ка улизнем отсюда. — Да ты шутишь! — Гермиона прекрасно знала, что сигареты были в дефиците, как, впрочем, и всё остальное. Не то чтобы она любила курить. Первые несколько раз вообще закончились приступами кашля такой силы, что Джинни, не переставая смеяться, предположила: если Пожиратели Смерти не убьют Гермиону, она совершенно точно справится с этим сама. Но война действительно меняла человеческие привычки. Кто-то начинает коллекционировать ненужные трофеи, кто-то молиться всем существующим богам, а Гермиона Грейнджер находила странное утешение в тайком выкуренной сигарете. Строго говоря, курила она редко, только в особенно тяжёлые дни, сидя где-нибудь на холодной земле после вылазки или на подоконнике очередного убежища, где ветер гулял по полу сквозняками вместе с запахом отсыревшей старой штукатурки. Ей просто нравился сам ритуал: возможность остановиться, ничего не делать несколько минут подряд и чувствовать, как время, обычно несущееся на неё с безжалостностью лавины, вдруг замедляется настолько, что схлопывается до пары затяжек и дыма, обжигающего легкие. Рон аккуратно взял Гермиону под локоть, утягивая за собой из комнаты, пока остальные все еще были увлечены спором, какой же длины ногти нормально иметь на ногах. Они тихо затворили за собой дверь, выходя на крыльцо, и Гермиона слегка поёжилась от вечерней прохлады, тут же окутавшей её. Надо же, на улице весна, а она этого, кажется, и не замечала вовсе. Аромат каких-то только-только начинающих распускаться цветов — то ли яблони, то ли вишни — вихрем закрутился вокруг неё, оставляя после себя тянущее тоскливое чувство сожаления. Пока они отчаянно и беспощадно сражались за мир, весна пришла, даже не удосужившись спросить разрешения. Гермиона приняла сигарету из рук Рона и, не в силах выносить собственную печаль, поспешила задать вопрос: — О чём сейчас думаешь? — По большей части о том, можно ли уже пользоваться магией в убежище и наложить согревающие чары. — А кроме этого? Рон пожал плечами и посмотрел на коробок спичек, раздумывая над более честным ответом. — Наверное, пытаюсь понять, достаточно ли я сделал. — Рон… — лицо Гермионы смягчилось, и она сразу же забыла о собственных тревогах. Ей вдруг страшно захотелось обнять друга и утешить его, как убаюкивают младенцев, прижав к материнской груди. — Слушай, я прекрасно знаю, что ты скажешь, будто это глупость и мы все сделали всё, что могли, — он карикатурно изображал её саму, отчего Гермионе было тепло и горько одновременно. — И что если начать считать, кто сколько отдал, то сойдёшь с ума раньше, чем закончишь первый столбец. — Вообще-то, я бы начала с описательного анализа. Рон фыркнул, но улыбка на его лице тут же устала и осела. Он поспешил спрятать свою реакцию, затянувшись сигаретой, а Гермиона выбрала помолчать, давая ему время, чтобы собраться с мыслями. Ведь так делают настоящие друзья? — Просто Гарри…он всегда был Гарри. Делал, что нужно, даже если втайне ненавидел это. Ты… Ты всё время знала, что делать, а даже если не знала, то всем видом показывала, будто знаешь. И ведь от этого всем становилось легче! А я… — …а ты всего лишь всегда был рядом и пару десятков раз прямо или косвенно спасал не только нас с Гарри, но и остальных, — Гермиона не дала ему закончить самому, потому что с каждым словом в ней поднимался неукротимый гнев от того, какую боль Рон причинял сам себе. Ей всегда казалась это несправедливым, хотелось вырвать эту самокритику из друзей, как занозу, положить на ладонь и показать — вот, смотри, какая маленькая, какая нелепая, почему ты позволил ей так долго гноиться внутри себя? Посыпание собственной головы пеплом никогда не казалось Гермионе Грейнджер разумным занятием, а ведь это уже достаточно весомая причина, чтобы отказаться от вредной привычки. Правда, если уж быть до конца честной, она съедала себя изнутри гораздо чаще, чем ей бы того хотелось. Из общей комнаты донёсся смех Джинни, и оба невольно повернулись к окну, в котором так хорошо было видно, как в тёплом неровном свете керосиновой лампы Гарри сидел рядом с ней на полу — то ли потому что все стулья давно заняли, то ли потому что так было привычнее — и слушал, как Невилл с серьёзностью лектора объяснял Лаванде, почему пригоревшая фасоль может считаться символом британского сопротивления. Джинни смеялась, запрокинув голову, и Гарри смотрел на неё с такой незащищённой любовью, что у Гермионы заслезились глаза. — Он её любит, — сказал Рон. — Очень. — И это его пугает. — Когда твой эмоциональный интеллект успел вырасти от размера зубочистки до палочек в китайской забегаловке? Рон мягко усмехнулся: — Прямо после того как моя сестра умудрилась влюбиться в моего лучшего друга, хочешь — не хочешь, а начнешь разбираться в чувствах. Гермиона кивнула — больше своим мыслям, чем Рону и, сделав ещё одну затяжку, с шумом выдохнула, выпуская клубы дыма в вечерний воздух. — Что ж, Гарри всегда пугало то, что нельзя победить заклинанием. — Любовь можно? — Не-а. — Тогда ему конец. Гермиона усмехнулась. За последние годы они научились противостоять куда более страшным вещам, чем только могли себе представить в детстве. Храбрость давно перестала быть для них подвигом и превратилась в бытовую необходимость вроде привычки чистить зубы по утрам. Они научились противостоять всему, но только не любви. И в этой простой истине умещались одновременно и великое благословение, и великая трагедия. — Эй, вы всё пропускаете, — голос Лаванды раздался прямо за самой спиной Гермионы, и она удивилась тому, что не слышала как та подкралась так близко — когда она успела так расслабиться? — Представляете, Дин умудрился пролить огневиски на карту северной Англии! — Да ну, просто признай, что получился самый точный стратегический прогноз за последние 6 лет, — Дин, покачиваясь, шагал по крыльцу. — Да уж, ребята, мы точно пропустили, когда вы успели так набраться, — Рон похлопал друга по плечу и заботливым жестом подтолкнул его вперед, усаживая на ступени. — Тебе нужно проветриться. — А вы ребята, что, опять вместе? — Лаванда неопределенно помотала пальцем, очерчивая расстояние между Роном и Гермионой. — Лаванда! — шикнула Гермиона. Тема отношений была под негласным запретом во время войны: кто-то занимался случайным сексом, чтобы снять напряжение, кто-то сходился на недели или на месяцы, кто-то отчаянно целовался втайне от всех или просто спал рядом друг с другом, потому что так было чуть более выносимо переносить тишину ночи перед битвой. И все об этом знали, но никто не говорил напрямую, потому что если начать называть вещи своими именами, то война получит безоговорочную индульгенцию на причинение ещё большей боли. Проще было делать вид, что ничего не происходит. Совместные бессонные ночи над картами не значат ничего. И чужая рука, автоматически находящая твою в момент опасности, ничего не значит. Да и ожидание шагов конкретного человека за дверью убежища — тоже. Сейчас же Лаванда нарушала главное правило военного времени так легко, что Гермиона лишь опешила, быстро добавив: — Мы просто друзья! — Ага-а, — протянула Лаванда с выражением лица, которое ясно давало понять: убедить её в чём-либо уже не получится. Гермиона цокнула языком, но решила простить подруге эту пьяную оплошность, в конце концов, когда если не сейчас им так нужно было отпустить себя. — Садись-ка рядом с Дином, — Рон увлёк Лаванду за собой, улыбаясь так, как это делают родители, застав за чем-то неприглядным, но при этом очаровательным своих детей. — Рон, дружище, — Дин икнул, запрокинув голову, — думаешь, мы можем называть победным ужином, то что не убило нас в течение часа после употребления? — Боже, — Гермиона закатила глаза, поддерживающе похлопала Рона по плечу и не дожидаясь, что же он ответит, зашагала прочь, вглубь дома. Слишком много для неё было всего в этот вечер. В комнате было тихо, только Невилл посапывал, уронив голову на стол, и Гермиона стащила с кресла затёртое покрывало, чтобы набросить его на плечи друга. Гарри она нашла на заднем дворе винодельни. Двором, если честно, это место можно было назвать исключительно из уважения к чужому прошлому: между растрескавшимися каменными плитами упрямо пробивалась мокрая трава, а в углу чернел остов старой телеги. Над всем этим низко и тускло висела луна, похожая на старую латунную монету. Гарри стоял, прислонившись плечом к стене, завернувшись в старую куртку, и с виноватым видом курил одну из сигарет Лаванды — он разрешил себе маленькую слабость после слишком больших подвигов. — Гарри Джеймс Поттер! Ты же не куришь! — Гермиона распахнула глаза в притворном ужасе, с необъяснимым удовольствием наблюдая за реакцией друга. Он ждал. Ждал, потому что старая версия Гермионы непременно забрала бы сигарету из его рук, потушила, прочитала короткую, но содержательную лекцию о лёгких, канцерогенах и том, что человек, переживший Волан-де-Морта, мог бы проявить хотя бы минимальное уважение к собственной дыхательной системе. Но прежняя Гермиона, кажется, где-то потерялась. В каком-то убежище. В каком-то там году. Поэтому сейчас она просто встала рядом с Гарри плечом к плечу, широко улыбаясь себе прежней. — Сегодня я, кажется, заслужил немного шалости. — Будешь теперь всё оправдывать героическим убийством Волан-де-Морта? Гарии рассмеялся в ответ, тихонько толкнув Гермиону локтем. — Джинни уснула? — спросила она. — Я бы сказал, делает вид, что уснула. — Она всегда прикидывается спящей, когда не уверена, как поступить. — Да, знаю. На время между ними повисла тишина. — Она спросила меня сегодня, чего я хочу дальше, — неожиданно сказал Гарри. — И что ты ей ответил? — Ничего. — В смысле? — Да в прямом, — он провёл ладонью по затылку. — Просто стоял и смотрел на неё как полный идиот. — Гарри, ты не идиот… — Кто я, если не идиот? Гермиона, я уничтожил Волан-де-Морта и не смог ответить девушке, чего хочу в отношениях с ней. — Знаешь, вообще-то звучит очень похоже на тебя, — Гермиона сильнее укуталась в свитер, натягивая его так, чтобы спрятать леденеющие руки. — Нет, серьёзно, Джинни ведь спросила очень простую вещь, а я не смог ответить ни-че-го-шень-ки. В его голосе сквозила досада. Кажется, он только что обнаружил, что весь мир его предал, и Гермионе хотелось бы с этим поспорить, но вместо этого она положила голову на плечо друга, тихо заметив: — Гарри, это простые вопросы для других людей, но не для нас. Сделай скидку на то, что последние годы вопросы, на которые мы искали ответы, состояли исключительно из знаний о темной магии, колдомедицины и того, где раздобыть себе еды. Будущее не может расти там, где нет планирования дальше завтрашнего дня, а ты всего несколько часов назад узнал, что это будущее тебе вообще положено. Гарри тяжело вздохнул, и Гермиона, на время отпрянув, положила руку ему на щеку, легким движением заставляя посмотреть на себя. Заглядывая сейчас в такие родные зелёные глаза, она подумала, что есть что-то бесконечно жестокое в том, как мир сначала делает из мальчика оружие, а потом, когда враг повержен, удивляется, почему оружие не умеет сразу становиться человеком. — Давай так. Ты любишь её? — Конечно, безумно. — Тогда начни с этого. Рука Гарри легла поверх ладони Гермионы, и он сильнее прижался к ней щекой, в таком братско-сестринском жесте, который возможен только спустя десятки лет дружбы. Гермиона почувствовала, как по её пальцам скатывается слеза, но ничего не сказала, потому что знала — бывает время, когда чужая уязвимость должна остаться незамеченной. Они вернулись внутрь намного позже, чем собирались. Рон устроился возле дивана, закинув руку за голову вопиюще небрежно, словно войны никогда и не существовало вовсе. Гермиона почувствовала острый, непереносимый трепет, который всегда приходил слишком неожиданно и оттого ощущалась как боль. Ступая осторожно, чтобы никого не разбудить, они лишь обменялись парой слов, перед тем как шагнуть в темноту своих комнат: — Спокойной ночи, Гарри. — Спокойной ночи, Гермиона. Уже устраиваясь на своем старом матрасе, чувствуя, как ноет когда-то неправильно сросшееся запястье, Гермиона вспомнила про море, разбитые окна и часы. И бабочка внутри неё встрепенулась, разнося по телу необычное ощущение неправильности, которое весь вечер ходило за ней по пятам, настойчиво пытаясь привлечь внимание. Но, честно говоря, на анализ совсем не было сил, и засыпая, Гермиона Грейнджер думала, что внутри неё больше ничего не было устроено аккуратно. Но, вероятно, впервые за очень долгое время ей не хотелось немедленно это исправить.