Глава 2

Гермиона считала Невилла Лонгботтома хорошим человеком. Несмотря на все тяготы и личные трагедии, которые пришлось ему перенести за время войны, он оставался чутким и спокойным. Вместе с тем он умудрялся быть ещё и обязательным человеком, который не только с готовностью придержит дверь, но и вернёт книги в срок, а Гермиона Грейнджер в людях это очень ценила. Более того, каким-то совершенно необъяснимым образом Невилл сохранил в себе способность оставаться внимательным к другим людям. И не имело значения, где это происходило: в убежище, когда он заботливо совал тарелку с кашей тому, кто забыл пообедать, или на поле боя, когда он извинялся за причинённую боль, не слишком аккуратно взваливая товарища на своё широкое плечо, чтобы оттащить в безопасное место. И, вероятно, существовало что-то символически правильное в том, что именно Невилл Лонгботтом сейчас осторожно тряс её за плечо сквозь остатки беспокойного сна, потому что пробуждение от чужой доброты всё ещё ощущалось значительно лучше, чем от крика, или осознания того, что этой ночью кто-то не вернулся. — Гермиона. Где-то на границе между сном и бодрствованием её сознание сначала привычно попыталось определить угрозу и провести анализ. Голос знакомый и спокойный, а значит, не принадлежит тому, кто только что увидел нечто настолько страшное, что слова начинают ломаться ещё до того, как покинут рот. — Гермиона-а, просни-и-ись. Она нехотя приоткрыла глаза. Впервые за очень долгое время она позволила себе спать без необходимости держать часть сознания настороже, и первым, что увидела перед собой, оказалось слегка встревоженное лицо Невилла, мягко очерченное утренним светом. Лёгкое похмелье затуманивало сознание Гермионы, и она не могла отделаться от вопроса — как вообще можно было так напиться с пары глотков огневиски? Наверное, сказывалась накопленная усталость. — Если это конец света, — пробормотала она, натягивая поеденное молью одеяло выше к подбородку, — то, как человек, который помогал его предотвращать последние шесть лет, официально заявляю: я имею право поспать ещё хотя бы двадцать минут. Невилл рвано выдохнул, и получилось что-то очень похожее на смешок. — Боюсь, конец света отменяется. — О, прекрасно, тогда разбуди меня, когда начнётся что-нибудь действительно важное. — Гермиона. — М-м? — Нам нужно собираться, — Лонгботтом аккуратно потянул за край одеяла, вступая в неравный бой с цепкими пальцами подруги, всё ещё удерживающими покрывало. Гермиона всё-таки открыла глаза окончательно и с удовлетворением отметила, что солнце уже вовсю хозяйничало в комнате, а значит, не должно было быть слишком рано. Где-то за стеной раздался знакомый скрип дерева, и кто-то негромко выругался, судя по интонации — Рон. Что ж, значит, мир продолжал существовать хотя бы в каких-то его привычных формах. — Собираться? Чего? Куда? — В штаб. — Какой ещё штаб? — она нахмурилась, пытаясь увязать это слово со светлой весенней комнатой. — Ордена, конечно. Гермиона моргнула и сделала глубокий вдох, заставляя заспанный мозг склеить эти разрозненные куски в одну понятную картину. — Невилл. — Да? — Волан-де-Морт умер? — Да. — Война закончилась? — Да, всё закончилось. Гермиона медленно села на матрасе, чувствуя, как остатки сна осыпаются с неё тяжёлыми пластами. Сознание всё больше возвращалось к ней, а вместе с ним и врождённая потребность всё знать. — И зачем нам тогда ехать в штаб, чёрт возьми, если всё закончилось? — Я не знаю деталей, — дипломатичный тон Невилла не сулил ничего хорошего. — Макгонагалл пришла где-то двадцать минут назад. Они с Кингсли ждут нас. — Эм, нас? — Меня и тебя. — Невилл, мне это совершенно не нравится, — Гермиона замерла, фиксируя взгляд на его лице, которое за последний год утратило всякий намёк на детскую округлость. — Мне тоже, — он мягко покачал головой, и в этом было что-то настолько давно встроившееся в устройство их дружбы, что от солнечного сплетения вверх начало расползаться невидимое тепло. Война безжалостно меняла людей, но иногда — очень редко, как исключение из жестокого правила — она оставляла что-то нетронутым. Например, способность Невилла Лонгботтома смотреть на Гермиону Грейнджер так, будто мир всё ещё был местом, в котором не только вещи, но и людей, без сомнения, можно починить. — Гермиона. — Чего ещё? — она поправила сползающий рукав, чувствуя, как шерсть колется в такт мелкой утренней дрожи. — Ты в курсе, что спала в свитере? — Пф, банальная предусмотрительность, и гляди-ка, Невилл, она меня не подвела! Впервые за это утро Гермиона тихо рассмеялась, ещё не подозревая, что через несколько часов внутри неё снова начнёт трескаться тот аккуратный порядок, который она столько лет принимала за собственную природу. Невилл тактично удалился из комнаты, сообщив, что на сборы у неё всего десять минут, и Гермиона заставила себя подняться с матраса, невольно отмечая, как быстро позволила своей привычке оперативно включаться в любую ситуацию смениться на невиданную до этого времени расслабленность. Ещё вчера она вскакивала на рассвете, чтобы проверить защитные чары, а сегодня сама необходимость куда-то собираться отзывалась внутри раздражением настолько детским и необоснованным, что Гермионе стало стыдно. Определённо, существовало время, когда Гермиона Грейнджер любила утро. Ведь раньше утро было наполнено предвкушением начинающегося дня, запахом свежего пергамента в Хогвартсе или душистого маминого мыла, медленно заполняющего ванную комнату родительского дома. Гермиона любила утреннее время, потому что любила чувство организованного порядка, которое приходит вместе с мыслью о том, что впереди тебя ждут занятия и предсказуемость. На войне же утро редко начиналось по плану. Она кое-как пригладила волосы ладонью, заранее понимая бессмысленность этого мероприятия, и, прихватив с собой зубную щётку, направилась в сторону крошечной ванной комнаты, настолько маленькой, что та каждый раз заставляла Гермиону вспоминать маггловскую физику. — Прекрасно выглядишь, Гермиона, — пробормотала она самой себе, бросив мимолетный взгляд в зеркало, и поднесла тюбик к зубной щётке — паста закончилась. Кто бы сомневался. Она некоторое время смотрела на пустую упаковку, а потом просто вздохнула и принялась чистить зубы проточной водой. Едва Гермиона начала спускаться по скрипучей лестнице, вместе с ароматом дешёвого кофе и вчерашнего огневиски, случайно разлитого одному Мерлину известно где, до неё донеслись и голоса, различить которые она могла даже в полуобморочном состоянии — они принадлежали профессору Макгонагалл и Кингсли Брустверу. Последние ступени Гермиона преодолела значительно быстрее, чем первые. Профессор Макгонагалл стояла возле старого деревянного стола, на котором гордо была выставлена баррикада из грязной посуды. Было в этом что-то ироничное. На минуту ей вдруг удалось посмотреть на своего преподавателя как на простого человека, а не как на нерушимый образец для подражания. Война высушила Макгонагалл, вычла из неё всё второстепенное, оставив только каркас из дисциплины и исключительной мудрости. Кингсли же производил совсем другое впечатление. Последний раз Гермиона видела его, кажется, полгода назад, когда они разрабатывали очередной план поиска крестража, а потом у него появились более важные секретные дела. Сейчас он выглядел то ли истощённым, то ли осунувшимся. На его плечах, по ощущениям, лежал, если не весь мир, то уж точно потолок этой старой винодельни. — Мисс Грейнджер, — Макгонагалл кивнула ей коротко и сухо, но Гермиона слишком долго знала своего декана, чтобы не заметить невольного смягчения во взгляде, которое всегда появлялось там исключительно в минуты её редкой человеческой слабости. — Профессор. Министр, — она учтиво поздоровалась с каждым. — Вижу, вчера вы уже успели начать что-то праздновать, — голос Кингсли звучал осуждающе и прежде, чем Гермиона успела подобрать ответ, который одновременно не звучал бы слишком уязвлённо и слишком нахально, он обречённо выдохнул и добавил, — но чего можно ждать от группы подростков. Да, было время, когда Гермиона Грейнджер любила утро. Было время, когда эта часть суток стала для нее скорее обузой, чем удовольствием. Но что она могла с точностью сказать, так это то, что не было и не будет времени, когда Гермиона полюбит двойные стандарты. И именно поэтому она совсем не осуждала себя за поджатые губы и гордо вздёрнутый подбородок. Последние шесть лет никто не называл их подростками. Подростков не отправляют в рейды, не просят участвовать в планировании операций, не выдают карты перемещений Пожирателей Смерти. Подростков не учат отличать крик человека, которого ещё можно вытащить, от крика человека, которому уже не помочь. И уж совершенно точно подросткам не позволяют нести на себе войну до того самого момента, пока она не закончится, чтобы потом вдруг посмотреть на них с усталым снисхождением. — Разумеется, министр, — произнесла она, наконец, безупречно ровно, — в следующий раз мы обязательно сверимся о допустимом уровне радости после победы в войне. Невилл шумно выдохнул за ее спиной, профессор Макгонагалл прикрыла глаза, а Кингсли посмотрел на неё долгим усталым взглядом — он понял значительно больше, чем, по правде говоря, Гермионе сейчас хотелось бы. — Пожалуй, пора перейти к сути вопроса, мистер Лонгботтом, мисс Грейнджер, мы нуждаемся в вашей помощи и надеемся… — Минерва слегка запнулась, но тут же поспешила продолжить — … на деликатность в этом вопросе. За свою не то чтобы долгую жизнь Гермиона усвоила простое правило: просьба проявить деликатность почти всегда означала, что сейчас предложат что-нибудь крайне неприятное. Но сейчас она позволила себе только кивнуть и задать встречный вопрос: — Почему же здесь только мы с Невиллом? — Об этом мы расскажем вам в штабе. — К чему такая скрытность, профессор? Да и если она нужна, разве заглушающих чар недостаточно? — Боюсь, нам нужно вас кое с кем познакомить, — Кингсли достал из кармана брюк носовой платок, в который было что-то завернуто, и Гермиона догадалась, что это порт-ключ. Сегодня им служил спичечный коробок, в притворной заботе протянутый ей и Невиллу. — Прошу вас, и приятного перемещения. Гермиона аккуратно взялась за края платка, чтобы не коснуться предмета раньше времени, и повернулась к другу. — Не смотри на него так, — шёпотом попросил Невилл, незаметно коснувшись её локтя. — Я просто заранее его ненавижу. — Он старается, — в голосе Лонгботтома сквозила мягкая, но настойчивая попытка сбавить градус утреннего упрямства подруги. — Нет, Невилл, это я стараюсь, а он пытается вывернуть мои внутренности в обратную сторону. — Гермиона. — Чего? — Мы все ещё говорим про порт-ключ? — Невилл… — Гермиона поправила ремень сумки, который всё время соскальзывал с плеча, и снова недоверчиво покосилась на порт-ключ. Лонгботтом не выдержал и улыбнулся, явно довольный тем, что сумел хотя бы ненадолго отвлечь её от раздражения. — В прошлый раз тебя не тошнило. — Вероятно, потому что у меня не было похмелья. Невилл улыбнулся Гермионе одними только уголками губ, но этого было достаточно, чтобы неприятное волнение внутри неё сошло на нет. Она всё ещё помнила Невилла маленьким, когда они только повстречались, и тогда в его улыбке она замечала больше неловкости, а теперь — только спокойствие и решение несмотря ни на что оставаться чутким. — Если станет плохо, — подбадривающе сжимая плечо подруги, отозвался Невилл, — я тебя поймаю. — Всё нормально, не станет, я собралась и полностью себя контролирую. — Гермиона, я всё равно поймаю. И прежде чем она ответила, мир резко дёрнул её вперёд, внутренности неприятно скрутило знакомым ощущением, собственное дыхание предательски сбилось, пространство потеряло направление, а спустя мгновение земля слишком резко вернулась под ноги. Гермиона покачнулась, но чья-то ладонь уже уверенно держала её чуть выше локтя. Невилл. Именно в это короткое мгновение, пока мир ещё окончательно не перестал вращаться вокруг собственной оси, Гермиона в очередной раз поняла, насколько богата, потому что все эти годы в глубине души она знала — если равновесие всё-таки подведёт, её поймают. Штаб располагался в одном из старых зданий Министерства, выведенных из общей системы ещё в первые годы войны. Гермиона уже бывала здесь несколько раз раньше, но всякий раз испытывала одинаково неприятное чувство — для неё штаб был своего рода музеем человеческой усталости. Длинный коридор впереди был заставлен ящиками с документами и свёртками карт, а по стенам тянулись защитные чары настолько сложного плетения, что у Гермионы физически чесались пальцы от желания прямо сейчас разобрать их структуру. — Гермиона. Невилл, — коротко бросил кто-то из сотрудников. — Доброе утро! — автоматически ответил Невилл, оглядываясь по сторонам. Голос профессора Макгонагалл привлёк их внимание, и они, переглянувшись между собой, неуверенно двинулись в её сторону. Кабинет был невзрачным, как и многое в штабе, но Гермионе это даже нравилось — никакой вычурности и излишнего пафоса, придающих разговорам чересчур много надуманного и слишком мало содержательного. Скромность, по мнению Гермионы Грейнджер, украшала не только людей, но и места. На удивление, Кингсли, войдя в кабинет, не сразу уселся во главе стола на единственное приличное кресло в комнате, а прошёл к дальней стене, где была закреплена карта Британии, отмеченная десятками медленно пульсирующих точек. Гермиона почувствовала едва заметное движение рядом — Невилл неуловимо подобрался. — Что это? — Последние подтверждённые перемещения Пожирателей, — ответил Кингсли, проводя ладонью над картой. Несколько точек тут же вспыхнули ярче остальных. — Или тех, кого мы считаем Пожирателями. — «Считаем»? — сразу уловила Гермиона — Мы что, попали на лекцию по дипломатии? — После смерти Волан-де-Морта многие начали очень активно вспоминать, что никогда не разделяли его взглядов и действовали под Империусом. — Какая неожиданность. Не сомневаюсь, что очень скоро выяснится: идейных Пожирателей вообще не существовало, и мы последние годы сражались исключительно с теми, кого заставили. Макгонагалл коротко посмотрела на неё поверх очков, и хоть в этом взгляде не было осуждения, Гермиона все равно инстинктивно нахмурилась. — Сейчас проблема не в них, — тихо сказала профессор. — А в тех, кто как раз-таки не побежал просить прощения. — Они ушли в подполье? — Невилл говорил спокойно, но Гермиона слишком хорошо знала его, чтобы не заметить напряжения в голосе. — Намного хуже, — ответил Кингсли. — Они ушли в свои дома. Гермиона несколько секунд безуспешно пыталась подобрать этим словам какое-нибудь менее тревожное значение, но сознание уже услужливо складывало всё в единственную возможную картину. — Вы говорите про родовые поместья? — Да. — Но это бессмысленно, — нахмурилась она, потому что пазл в голове никак не хотел складываться до конца. — Министерство умеет обходить защитные контуры домов, даже сложные. За эти годы мы научились. — Вы правы, мисс Грейнджер, научились, — спокойно ответил Кингсли. — Тогда в чём проблема? — В том, мисс Грейнджер, — Макгонагалл медленно сложила руки перед собой — каждое её движение по-прежнему отдавало гранитной строгостью Хогвартса, — что последние годы войны заставили нас сделать неприятное открытие — мы крайне мало знаем о старой родовой магии. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но тут же осеклась, ведь спорить было не с чем. Иногда проклятья, летящие от чистокровных волшебников, повергали в ужас не только своими последствиями, но и тем, что их никак не удавалось раскрыть, да и поиски последнего крестража доказали очевидное — на разгадку некоторых тайн уходят годы, которые при желании оставшиеся Пожиратели могут использовать для наращивания сил. — Чистокровные семьи столетиями строили защиту своих домов не только вокруг заклинаний, — продолжил Кингсли, — но ещё и вокруг принадлежности. — Кровь, — тихо сказала Гермиона, машинально перебирая в памяти всё, что успела прочитать за свою жизнь о древней родовой магии, и с каждой новой деталью всё больше надеясь, что ошиблась в своих догадках. — Кровь. — Магическое наследование, — добавил Невилл, проведя языком по пересохшим губам. Гермиона мысленно упрекнула себя за то, что вспомнила об этом только сейчас — семья Лонгботтомов была одной из Священных Двадцати Восьми и, несмотря на то, что отношения Невилла с собственным наследием складывались довольно-таки своеобразно, в родовой магии он понимал значительно больше многих. — Да. — Но это невозможно полностью скрыть. Такие системы должны оставлять следы, — возмущение накапливалось внутри Гермионы и начинало клокотать где-то под ребрами. — Должны, — согласился Кингсли. — И оставляют. — Тогда почему никто не нашёл их раньше? Гермиона знала, что задала неудобный вопрос, поэтому её нисколько не удивило, что на этот раз министр ответил не сразу. — Думаю, вам известно, что какое-то время Министерство предпочитало делать вид, что некоторые проблемы исчезнут сами. Она несколько секунд пристально разглядывала Кингсли, пытаясь понять, считает ли он собственные слова оправданием или обвинением, но так и не смогла определить. — Ну конечно. — И что же теперь? — Невилл, кажется, хотел сгладить углы этого разговора, становившиеся всё более острыми. — Теперь у нас есть подтверждение, что в нескольких поместьях укрываются оставшиеся Пожиратели. Они восстанавливают связи, — продолжил Кингсли. — Собирают старые артефакты, перебирают документы и магические архивы, ищут сторонников. — Но зачем им это? Волан-де-Морт мёртв, у них больше нет предводителя, — спросил Невилл. — Думаю, проигравшие в войне редко считают себя проигравшими, мистер Лонгботтом. — Хорошо, — наконец сказала Гермиона, пряча свою злость под замок. Себе она уже пообещала, что разобьёт парочку тарелок, как только вернется в убежище. Нет, три. Решено, она разобьёт три. — Тогда я всё ещё не понимаю, зачем здесь мы. В этот момент Кингсли потяжелел, превратившись в монумент дурных вестей. — Потому что существует тот, кто понимает устройство этой магии значительно лучше нас. Гермиона почувствовала, как что-то неприятно сжалось в животе, и бабочка снова затрепетала, пуская беспокойство по венам. — И кто же это? — её голос прозвучал жалобно. Кингсли, конечно же, ответил не сразу. Плохие новости всегда предварительно выдерживают в тишине, давая им возможность настояться до необходимой концентрации. Макгонагалл поспешно перевела взгляд на стену. Невилл едва заметно переступил с ноги на ногу, и вместе с ним зашевелилось что-то ещё в этом кабинете. Дурное предчувствие? — Последние два года мы сотрудничали со специалистом по родовой магии, — наконец произнёс Кингсли. — Звучит как попытка начать разговор издалека. — Гермиона, — Невилл то ли пытался отвлечь подругу, то ли воззвать её к голосу разума. Ах, как самонадеянно. — Нет, серьёзно. Если это кто-то вроде Булстроуда-старшего, — я предупреждаю заранее — я не готова работать с человеком, который однажды предложил запретить магглорождённым использовать библиотеку Министерства. — Это не Булстроуд. — Тогда кто же? Кингсли медленно выдохнул, безмолвно признавая собственное бессилие. — Драко Малфой. Мир не рухнул, что, пожалуй, выглядело оскорбительным, потому что Гермиона совершенно отчётливо почувствовала, как что-то внутри неё всё-таки разбилось. — Простите? — вопрос прозвучал удивительно спокойно. Она решила, что обязательно восхититься этим в себе, но немного позже. — Драко Малфой уже два года занимается анализом родовой магии и старых защитных структур, — осторожно продолжил Кингсли, прекрасно понимая, что ступил на очень тонкий лёд. — Значительная часть информации, которой мы сейчас располагаем, получена благодаря… — Малфою? — Гермиона, — Невилл слегка коснулся руки подруги, но та раздражённо одернула её. — Нет, подожди, Невилл. Давай уточним. Малфою? Драко Малфою? Тому самому Малфою? — внутри Гермионы разгорался огонь такой силы, что казалось, будто в комнате тоже поднялась температура. Под воротом свитера стало мучительно жарко, и Гермиона резким движением отбросила с лица кудри, ощущая, как неприятное тепло поднимается от груди выше, к шее, скулам, и наверняка окрашивает в пунцовый её щеки, но, чего уж там скрывать, ей было всё равно. Драко Малфой был для неё не просто человеком. Он воплощал собой целый пласт унижения, страха, ярости, школьного прошлого и всего того, что она давно аккуратно разложила по своим внутренним ящикам, а сейчас один звук его имени всё это высыпал обратно. — Боюсь, других у нас нет, — сухо заметила Макгонагалл. — Великолепно, просто замечательно! — Мисс Грейнджер… — Кингсли поднял руки перед собой в примирительном жесте, но Гермиону было уже не остановить. — Нет, министр, правда, прекрасно. Может быть, ещё пригласим Беллатрису Лестрейндж, если выяснится, что она прекрасно разбиралась в нумерологии? — Беллатриса Лестрейндж мертва. — Что ж, как удачно, что мы можем узнать у Драко Малфоя, нельзя ли её воскресить посредством парочки древних семейных ритуалов, — Гермиона была в ярости. — Боюсь, Грейнджер, даже моя фамилия не настолько всемогуща. Она узнала голос раньше, чем успела разобрать слова. Раньше всей той взрослой и рассудительной Гермионы Грейнджер, которая столько лет убеждала себя, что некоторые вещи остались далеко позади. Она обернулась слишком резко, и мир неприятно пошатнулся — то ли последствия порт-ключа всё ещё напоминали о себе, то ли существовали вещи значительно хуже пространственной магии. Драко Малфой невозмутимо стоял в дверном проёме. Можно было подумать, будто он не вошёл в комнату только что, а находился в ней уже достаточно давно, и это остальные, как это часто бывает, непозволительно долго его не замечали. Первое, что бросилось Гермионе в глаза — он был удивительно узнаваем и неузнаваем одновременно. В Хогвартсе он существовал вызывающе уверенно, видимо, полагая, что замок вместе с его лестницами, привидениями, библиотекой и многовековой историей заранее входил в состав фамильного наследства Малфоев. Теперь в нём что-то изменилось. Он стал значительно выше, но при этом подростковая худоба, делающая школьного Малфоя похожим на свою собственной тень, исчезла. Светлые волосы были короче прежнего и лежали гораздо небрежнее, маггловские джинсы, черная водолазка — никаких баснословно дорогих мантий, фамильных украшений и прочих ненавистных Гермионе атрибутов высшего магического света. И всё-таки некоторые вещи переживают даже войну. Осанка. Особенная малфоевская собранность, въевшаяся в хребет с раннего детства, и призванная никогда не позволить миру увидеть его согнувшимся. Отметив именно это свойство, Гермиона почувствовала себя неловко в собственном аляповатом свитере, в котором уснула вчера, не раздевшись, и отчего-то слишком остро вспомнилась зубная паста так некстати закончившаяся утром, но она быстро отогнала от себя эти мысли. — Что ж, радостно слышать, что ты наконец научился реалистично оценивать собственные возможности, Малфой. Невилл, все это время стоящий рядом с ней, едва заметно изменил положение корпуса, вероятно, насторожившись. — Малфой. — Лонгботтом. — Драко тут же перевёл взгляд обратно на Гермиону, слегка прищурившись. — В отличие от тебя, Грейнджер, мне в этом помог опыт. А ты, насколько вижу, всё ещё предпочитаешь слепую веру в собственную непогрешимость. — И это говорит мне тот, кто в шестнадцать лет считал себя интеллектуальным центром мироздания лишь на том основании, что его предки достаточно давно удачно женились друг на друге. — Гермиона могла поклясться, что после её слов что-то едва заметно дрогнуло в уголке его рта. Мерлин, неужели он собирался улыбнуться? — Хм, ну, ты в шестнадцать вообще считала, что мир можно исправить достаточным количеством книг и организованности. — Малфой издевательски возвращал ей старый, давно не закрытый спор, и Гермиона, конечно же, не могла его не подхватить. — И была абсолютно права. — Нет. — Да. — Грейнджер, ты стоишь посреди ведомства, которое долгие годы успешно игнорировало взрывопотама в комнате. Того самого, которого мы сейчас так усердно собираемся препарировать. Она почувствовала, как раздражение, до этого аккуратно сдерживаемое, наконец перевешивает здравый смысл. — Так, всё, достаточно! Я не буду с ним работать, — безапелляционно заявила Гермиона, разворачиваясь к Кингсли и Макгонаггл. — Мисс Грейнджер, позвольте хотя бы объяснить… — Что именно вы хотите мне объяснить? Как Министерство два года сотрудничало с человеком, чья семья добровольно впустила Волан-де-Морта в собственный дом, а потом и в Хогвартс? Теперь мы все внезапно должны сделать вид, будто этого не было? Или я обязана слепо доверять человеку, который семь лет моей жизни называл меня грязнокровкой? На последних словах внутри неприятно кольнуло что-то настолько старое, что Гермиона разозлилась на собственную память за её склонность хранить вещи, которые давно следовало бы выбросить. Как всё-таки странно она устроена изнутри: можно потерять родителей, друзей и даже прежнюю наивную версию самой себя, но одно единственное слово может пережить внутри всё остальное. Макгонагалл молчала, Драко тоже, и это был ушат холодной воды, который вылили на Гермиону. Потому что школьный Малфой уже начал бы усмехаться и обязательно вставил бы что-нибудь настолько высокомерное, что Гермиона моментально почувствовала бы себя правой. Взрослый Малфой — нет. И поэтому ей стало настолько неуютно, что логика наконец сумела пробиться сквозь все слои раздражения. — Хорошо, допустим, — произнесла она уже спокойнее, и Невилл едва заметно повернул голову в её сторону. Вероятно, он хорошо усвоил, что если голос Гермионы Грейнджер вдруг становится тише, значит, кому-то сейчас станет значительно тяжелее жить. — Допустим, последние два года Министерство сотрудничало с Малфоем. Предположим, он действительно разбирается в родовой магии. Примем даже, что по какой-то причине я готова временно забыть о существовании здравого смысла. Поясните, наконец, в чём наша задача? — В ближайшие недели мы начнём работу по зачистке оставшихся очагов сопротивления, — начал Кингсли. — Часть поместий уже удалось установить. Часть — нет. Мы не можем отправлять людей вслепую, родовая магия защищает эти места иначе, и мы не всегда можем понять, как именно. Недостаточно просто разрушить контур или снять стандартные охранные заклинания — некоторые поместья столетиями перестраивали собственную защиту. — И Малфой знает, как эти защитные чары обходить? — Гермиона сознательно игнорировала тот факт, что говорит о присутствующем в комнате человеке в третьем лице. — Мистер Малфой знает, как подобное понимать, а значит, можно будет найти решение, — поправил Кингсли. Она недоверчиво задержала на нём взгляд, пытаясь понять, сколько ещё подобных уточнений скрывается за этим равнодушным тоном, и сколько неприятных выводов им ещё предстоит сделать. — И поэтому мы должны работать вместе? — Да, вы абсолютно верно уловили суть. — И где же, позвольте спросить? Кингсли помедлил лишь долю секунды. — В вашем убежище. Мы хотим создать рабочую группу. — Может быть, тогда наложим на убежище Адское Пламя? Ну, чтобы не тратить время и сразу перейти к закономерному финалу, — Невилл выглядел безрадостно, впрочем, и звучал также. — Первые несколько дней вы будете изучать архивы и старые защитные контуры, — продолжил Кингсли, делая вид, что его вообще никто не перебивал. — Работать придётся быстро. Мы будем передавать информацию по мере её поступления. Как только появится подтверждённая цель и будет готов план по снятию защиты — Орден отправит подкрепление. — А мы? — Вы пойдёте вместе с ними. На короткое, постыдное мгновение Гермионе показалось, что она ослышалась. В глубине души она надеялась на какую-то версию этого разговора, в которой после её вопроса им бы просто разрешили жить новую жизнь, где главная проблема — это не вовремя закончившийся тюбик зубной пасты. Внутри поднялось совершенно нелепое желание возразить Кингсли или Макгонагалл, а лучше — самому устройству этого мира. Разве их долг не выплачен сполна? Или это и есть та самая жестокая изнанка взросления, в которой ты вынужден обнаружить: миру плевать, сколько именно ты потерял, особенно если у тебя всё еще есть, что взять? Перед глазами Гермионы отчётливо всплыл образ Гарри, сидевшего на полу возле Джинни в неровном свете керосиновой лампы, его лицо — не лицо человека, победившего величайшего тёмного волшебника столетия, а лицо парня двадцати лет, который впервые за бесконечно долгое время позволил себе посмотреть на девушку, которую любит, не как на потенциальную потерю. И сейчас Гермионе было больно от воспоминания о той осторожной надежде, проступившей в нём вчера. — И как, по-вашему, мы с Невиллом должны привести его в убежище? — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки и продолжила. — Никто не готов к этому. И если вы думаете, что все просто примут Малфоя… значит, вы либо забыли, что сделала война с людьми, либо никогда по-настоящему этого не понимали. Впервые за весь разговор Драко пошевелился, всего в пару шагов оказавшись возле Гермионы. Расстояние между ними сократилось до чего-то мучительно близкого и слишком живого после многих лет войны. От него пахло холодным воздухом улицы и ещё чем-то неуловимо знакомым, тело Гермионы отреагировало быстрее мыслей — каким-то совершенно предательским ощущением узнавания, от которого ей немедленно захотелось отступить на шаг назад. Исключительно из принципа, конечно. — Ты права, Грейнджер, — произнёс Малфой с непоколебимой уверенностью. — Прошу прощения? — брови Гермионы неконтролируемо взлетели вверх. — Люди не готовы. — Серые глаза были поразительно невозмутимы.— Поттер, вероятно, посмотрит на меня, пытаясь решить, достаточно ли прошло времени, чтобы ударить человека и при этом не разочаровать общественность. Уизли, пожалуй, попытается ударить без дополнительных размышлений. Браун будет смотреть так, будто я лично изобрёл войну. Томас — молчать. — И тебя всё это не смущает? — Скажем так, меня это устраивает. Казалось, что вся эта ситуация скорее забавляет Малфоя. — Какая неожиданно низкая планка требований к социальной жизни. — Чтож, война хорошо помогает скорректировать ожидания. — И ты просто собираешься прийти? — спросила она уже без прежней колкости. — В место, где половина людей имеет полное право тебя ненавидеть? — Да. — И всё? — А что ещё, Грейнджер? — Драко вопросительно приподнял брови, предоставляя ей возможность самой продолжить мысль. — Ну не знаю. Мог бы хотя бы попробовать проявить инстинкт самосохранения. — Боюсь, — ей показалось, что голос его стал ниже и тяжелее, — с ним у меня проблемы значительно дольше, чем тебе кажется. Гермиона совершенно некстати поймала себя на том, что рассматривает лицо Малфоя с раздражающей внимательностью (отличный материал для исследований, Гермиона, просто великолепный), пытаясь найти в нём точку, где заканчивается тот мальчишка из Хогвартса и начинается этот незнакомый мужчина, спокойно стоящий перед ней теперь. На линии подбородка виднелся едва заметный светлый шрам, которого раньше не было, а под глазами залегли тени — вероятно, он слишком давно привык спать вполглаза — и всё это составляло нового Драко Малфоя. — Что ж, пойдемте, я дам всё необходимое и новый порт-ключ, — заключил Кингсли, торопливо направляясь к двери, видимо, опасаясь, что кто-нибудь в этой комнате в любой момент ещё может передумать. — Мисс Грейнджер, — голос Макгонагалл прозвучал неожиданно мягко, но Гермиона всё равно повернулась не сразу. — На пару слов. Ей захотелось отказаться, и просто остаться стоять там, где она стоит, но Гермиона подавила в себе этот непонятный порыв и всё-таки подошла. — Вы и мистер Лонгботтом, — продолжила профессор, аккуратно подбирая и смакуя слова, — в последние годы были теми самыми людьми в Ордене, рядом с которыми остальные учились не разваливаться окончательно. Все уже давно привыкли обращаться к вам, когда становилось совсем плохо. — Это и есть та причина, по которой именно мы должны привести Малфоя в убежище? — Гарри Поттер ведёт людей за собой, но вы двое удерживаете их рядом друг с другом. Это вещи разного порядка, и сейчас Магической Британии очень нужны именно ваши таланты. Гермиона вздохнула, опуская взгляд на потёртый деревянный пол кабинета. Из глубины поднялась древняя, въевшаяся в кости усталость. Причудливая всё-таки штука преданность: однажды ты несколько раз выдерживаешь больше положенного, и с этого момента мир почему-то решает, что ты способен выдерживать это всегда. — Мы попробуем, профессор. Макгонагалл только коротко кивнула ей, по-военному сдержанно и по-матерински тепло. И, покидая кабинет, Гермиона думала о том, как сильно ей нужно чьё-то позволение хотя бы раз в жизни побыть слабой и не справиться с грузом навалившихся бед. Невилл ждал её в коридоре. Конечно, ждал. Гермиона остановилась рядом и опёрлась плечом о стену, позволяя себе просто стоять неподвижно и пялиться в окно. За мутным стеклом Лондон выглядел неприветливо серым — город тоже не выспался и теперь хмурился из-за допущенной оплошности. — Ну? — Невилл стоял, сунув руки в карманы старой куртки, и смотрел на Гермиону абсолютно спокойно. Он давно понял очень взрослую вещь: некоторые события не становятся легче от того, что ты начинаешь переживать о них раньше времени. — Ну что? — По шкале от одного до «я лично подожгу Министерство и Орден», насколько всё плохо? — Семь с половиной. — О-о, серьёзная заявка, — голос Невилла прозвучал немного хрипло, как бывало всегда, когда он выбирал не говорить чего-то вслух, и Гермиона подняла на друга усталый взгляд. — Невилл. — М-м? — Это же… Малфой. — Она нервно дернула плечами в попытке избавиться от холодка в позвоночнике. — Поверь, я заметил. — Нет, Невилл, ты не понимаешь… — Гермиона… — Нет, правда. Что мы вообще должны делать? — Поразительно, откуда за тотальной усталостью, в ней ещё находилось столько негодования. — Привести его в убежище? Сказать всем: «Доброе утро, кстати, помните человека, который был частью всего самого ужасного в нашей юности? Так вот, теперь он будет жить с нами и спасать Магическую Британию»? — Как-то у тебя сложно получилось. — Так это и есть самая что ни на есть настоящая сложность. Это же Драко, мать его, Малфой, — Гермиона скривила лицо, будто съела Берти Боттс со вкусом ушной серы. — Рон его точно убьёт. — Не убьёт. — Невилл, — она укоризненно посмотрела на друга, складывая руки на груди, хотя сама не смогла бы объяснить, что именно пыталась показать этим жестом. — Хорошо, может, просто немного попытается проклясть. — А Гарри… — Готов поклясться жизнью каждого побега в моих теплицах, Гарри удивит тебя. — С чего ты взял? — Гермиона нахмурилась. — Потому что Гарри Поттер умеет ненавидеть, но умеет и останавливаться в своей ненависти. — Но есть ещё и другие люди. — Остальные будут смотреть на нас. На нас, Гермиона, — Невилл наконец повернулся к ней, уставший и невероятно правый. — Они правда смотрят на нас, уже давно. Если мы будем вести себя так, будто рядом ходит бомба замедленного действия, они тоже будут. Если мы дадим ему шанс — возможно, дадут и они. Гермиона знала, что всё именно так, и от этого возникали совершенно противоречивые желания — обнять друга и тут же начать отчаянно дискутировать. — Ты очень мудрый, Невилл. — Спасибо, Гермиона, я польщён. Буду считать, что это тянет, если не на «Превосходно», то уж точно на «Выше ожидаемого». — Раздражающе мудрый, — она состроила рожицу и тут же улыбнулась. — Это возраст. — Нам двадцать. Напряжение последних минут наконец отпустило, и губы Невилла тронула мягкая улыбка. — Вот именно, Гермиона. Нам почему-то всё ещё только двадцать.