Глава 5

Что Гермиона Грейнджер знала об отношениях? Значительно меньше, чем ей всегда казалось. Когда-то давно ей представлялось, что близость между людьми строилась примерно по тем же законам, что и всё остальное в мире: внимание, терпение, способность разговаривать прежде, чем становилось слишком поздно, и, желательно, отсутствие привычки добровольно бросаться навстречу смертельно опасным обстоятельствам чаще двух раз в учебный год. С Роном у них никогда не получалось органично. Бывало хорошо, и даже страстно, но периодически настолько плохо, что Гермиона была уверена — ещё немного, и они окончательно разойдутся в разные стороны просто потому, что два человека не могут слишком долго любить друг друга не тем способом. Именно с такими мыслями она проснулась на следующее утро. Вчерашний день никуда не делся, а просто перетёк в сегодняшний вместе с неприятной ломотой в мышцах и ощущением, что собственное сознание всё ещё двигалось чуть медленнее необходимого. Солнечный свет резал глаза, а весь остальной дом казался пугающе беззвучным. И именно поэтому Гермиона почти сразу насторожилась. Она медленно села. Голова больше не раскалывалась. Судя по всему, организм нехотя решил ей простить вчерашнюю перегрузку. В эту же злосчастную секунду где-то за стеной послышался женский смех, а за ним приглушенный мужской голос. И примерно через десять стуков собственного сердца в мозг Гермионы Грейнджер без предупреждения попала информация, которой человеку совершенно не обязательно обладать даже после многих лет дружбы. Господи, только не это. Она резко натянула одеяло выше в надежде, что плотная ткань может защищать от вещей значительно страшнее родовой магии. Ведь, воистину, есть в жизни то, к чему невозможно подготовиться заранее. Например, слишком отчётливое понимание того, что Гарри с Джинни — вопреки пережитому кошмару, страху и неделям глухой обороны на расстоянии вытянутой руки — каким-то непостижимым образом ухитрялись снова собирать себя в единое целое. В последнее время они балансировали на грани: то сходились, помня, что завтрашний день им никто не гарантировал, то вдруг принимались обходить друг друга по дуге, боясь лишний раз коснуться. Но сейчас их сближение отзывалось в соседней комнате лихорадочными стонами. Любовь во время войны выглядела значительно более отчаянной. И в тот самый миг, когда Гермиона безоговорочно решила, что останется под одеялом навсегда, дверь приоткрылась. — Грейнджер. Она подскочила на кровати, путаясь в постельном белье. Малфой стоял в дверях её комнаты в простой серой футболке, слегка помятой после сна, отчего весь его тщательно выстроенный холод неожиданно давал трещину, выпуская наружу что-то гораздо более приземлённое. Влажные после душа волосы, которые он явно даже не пытался причесать, торчали в разные стороны. А ещё оставшаяся после воды прохлада необъяснимым образом делала его менее недосягаемым и значительно более опасным для душевного равновесия Гермионы. Он лениво утёр шею полотенцем, принесённым с собой, и на этом будничном движении Гермиона вдруг споткнулась, на долю секунды напрочь позабыв, что собиралась сказать. — Что ты тут делаешь? Уходи немедленно! — шикнула она. — Удивительно. — Драко лениво облокотился о дверной косяк, и по его губам скользнула откровенно издевательская ухмылка. — Ты столько лет выживала рядом с Пожирателями Смерти и чудовищами, а окончательно добила тебя одна старая винодельня и плохая звукоизоляция. За стеной в этот самый момент раздался очередной выразительный стон, и Гермиона в отчаянии зажмурилась. — Господи боже. — Думаю, тут он не поможет. — Знаешь, что действительно удивительно? То, насколько сильно тебе не хватает чувства самосохранения, — Гермиона ярилась, поэтому речь выходила рваной. — Ты стоишь в чужой комнате и… — Я же тебе уже говорил — у меня с ним давно проблемы, — бесцеремонно перебил Драко. — А вот почему у тебя проблемы с чужим сексом? — Нет у меня никаких проблем с… — Щеки Гермионы вспыхнули, и она не закончила предложение. — И когда ты стала такой ханжой, Грейнджер? — В глазах Малфоя всего на секунду вспыхнуло что-то, чему было сложно дать определение. — Ничего я не ханжа! Она плотнее натянула одеяло, скорее назло ему, чем по какой-либо другой причине. Но Драко даже не попытался уйти. Он застыл в проёме с выражением спокойного превосходства, которое всегда вызывало в Гермионе острое желание швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым. — Знаю, — ухмылка исчезла с его лица. Он осёкся, упрямо поджав губы, будто понял, что сказал чуть больше, чем планировал. — В любом случае, — произнёс Малфой уже значительно тише, отступая к двери, — выглядишь лучше, чем вчера. И ушёл, лишив Гермиону привычной роскоши оставить последнее слово за собой.

***

Гермиона собиралась злиться на Драко ещё как минимум несколько часов. Но дни теперь разгонялись слишком быстро, а текущие задачи требовали включённости гораздо раньше, чем разум успевал переварить очередную порцию малфоевского нахальства. К тому моменту, когда она наконец спустилась вниз, жизнь на винодельне била ключом. Джинни стояла возле старого кухонного стола с кружкой в руках, и Гермиона почти сразу заметила две вещи. Во-первых, Гарри находился рядом. Не просто рядом. Рядом. Во-вторых, оба прекрасно понимали, что их точно будут комментировать. И именно поэтому упорно делали вид, что ничего особенного не происходит. Получалось из рук вон плохо. Особенно у Гарри, который при виде Гермионы умудрился поперхнуться яичницей и густо покраснел. — Доброе утро, — произнесла Гермиона максимально буднично, стараясь не улыбаться. — Доброе, — быстро ответил Гарри, едва не подпрыгнув на месте. Джинни сделала слишком большой и неестественно громкий глоток чая. — Ты выглядишь лучше, — осторожно заметил Невилл, двигая в сторону Гермионы дымящуюся чашку кофе. — О…Спасибо. — Значительно лучше, — в тон ему добавил Дин, пряча ухмылку в кулак. — Спасибо. — Настолько лучше, что я начинаю подозревать существование тайных лечебных ритуалов. — Лаванда с филигранной тщательностью размазывала джем по подгоревшему тосту. — Или магии раннего пробуждения, — раздался хриплый баритон Драко. Гермиона медленно закрыла глаза, мысленно проклиная Малфоя, его мокрые волосы и всю магическую систему образования, которая не научила её мгновенно трансфигурироваться в чайную ложку от стыда. — Малфой! — от прежней дружелюбности Гарри не осталось и следа. — Поттер, я ничего такого не сказал. — Уверен? — Более чем! Не многовато ли драмы для того, кто последние десять минут не может посмотреть собственной девушке в глаза? — Малфой, — голос Гарри прозвучал значительно спокойнее необходимого. — Что? — Драко выглядел совершенно невинно, что само по себе уже являлось достаточным основанием не доверять ему ни в чём. — Поттер, если ты рассчитывал пережить совместное проживание с пятью людьми после войны и при этом сохранить хоть какую-то иллюзию личного пространства, мне искренне жаль разрушать твои ожидания. — Я тебя сейчас убью, — очень устало сообщил Гарри. Гермиона перевела взгляд на Джинни, и от увиденного по телу разлилось тепло. Это движение, которым Гарри совершенно неосознанно подвинул Джинни кружку ближе, даже не посмотрев. И то, как Джинни точно так же автоматически поправила ворот его рубашки, прежде чем поняла, что делает. И то, как оба тут же сделали вид, что ничего не произошло. — Мерлин, — пробормотала Гермиона раньше, чем успела себя остановить. — О, нет, Грейнджер, — Драко лениво отпил кофе, смерив её насмешливым взглядом поверх края чашки, — только не говори, что тебе неловко. — Мне не неловко! — Ложь, произнесённая столь безупречным тоном, вполне могла бы сойти за правду, если бы кончики её ушей предательски не полыхнули пунцовым. — Да-да, я вижу. — Ты ведёшь себя как пятнадцатилетний идиот. — Ошибаешься. Я веду себя как нормальный человек, который вынужден завтракать за одним столом с жертвами крайне неудачного заклятия коллективного смущения. — И как же мы жили до твоего появления, Малфой, — прошипела Гермиона, и решив про себя, что хоть кому-то нужно быть взрослым в этой комнате, решила сменить тему. — Нам нужно поговорить про руны. В дверях появился Рон, всклокоченный после сна. — Почему вы все выглядите так, будто кто-то умер? — вяло пробормотал он, подавляя зевок. — Вчера ночью я отправил материалы Министерству, — негромко произнёс Драко, и Гермиона отметила про себя, что его голос снова изменился. Ушла утренняя насмешливость, осталась только собранность. — Кингсли подтвердил получение, и сейчас они перепроверяют расчёты. — Какие расчёты? — Рон нахмурился. — Мы нашли решение. — Гермиона кашлянула, пытаясь протолкнуть тревогу вглубь себя. — Руническую связку придётся наносить напрямую. — Что значит напрямую? — На кожу. — Эм, хорошо. — Нет, Уизли, совсем не хорошо. — Драко смотрел на Рона с презрительной жалостью. — Почему нет? — Потому что родовая магия Ноттов работает глубже, чем мы предполагали. Контур придётся вживлять в человека. Гермиона перевела взгляд на Гарри, предполагая, что же происходило сейчас у него в голове. Вероятно, сначала смысл услышанного привычно пытался найти себе место среди десятков других вещей, среди которых, наверняка, были вчерашние разговоры, а потом всё наконец выстраивалось в нужную последовательность. — Вживлять? Как это? Гермиона шумно выдохнула. Ещё вчера ночью, когда они обсуждали это вдвоём возле старого стола, заваленного свитками и заметками, где карандаш Малфоя лежал между древними записями настолько неуместно, что оставался единственной нормальной вещью во всей комнате, ей казалось что сказать это вслух при всех не составит труда. Теперь же слова намертво застряли в горле. — Это как клеймо, — собранно сказал Малфой, перехватив инициативу прежде, чем Гермиона успела выдавить из себя хоть слово. — Только магическое. Ей пришлось приложить усилие, чтобы не сказать ему «спасибо» вслух. В личном рейтинге странностей Гермионы благодарность Драко Малфою сейчас уверенно занимала первое место. — Сколько нужно человек? — спросил Гарри. — Четверо. Слово осязаемо повисло между ними и успело вобрать в себя значительно больше веса, чем должно было помещаться всего в семь букв. Рон медленно провёл ладонью по лицу. — И как именно это работает? — спросил он наконец. — Мы наносим руны, заходим внутрь, и что потом? — Руна начинает фиксировать расхождения, — ответила Гермиона, испытывая благодарность хотя бы за то, что разговор пока двигался в сторону логики. Логика всегда представлялась ей значительно безопаснее эмоций. — Если пространство начнёт искажать восприятие, контур заметит несоответствие, но у каждого сигналы будут свои, чтобы не перегрузить восприятие. — А если защита поместья окажется сильнее? — Тогда мы оказываемся внутри дома семейства Ноттов без возможности понять, что именно с нами происходит, — бросил Малфой. — Что, учитывая их привычку превращать собственное имущество в психологический эксперимент с элементами насилия, крайне нежелательно. Тишина тяжелым покрывалом опустилась на комнату. — Значит, нужно понять, кто идет? — Лаванда с излишней аккуратностью положила чайную ложку на стол. — Да, нам ещё нужно дождаться финального ответа руководства, но я, в любом случае, пойду. — Гермиона слегка кивнула, больше самой себе, чем кому-то на этой кухне. — Когда это ты всё успела за нас решить? — в словах Рона сквозило чистое недовольство. — Грейнджер идёт, — отрезал Драко. — С чего бы вдруг? Это не тебе решать, Малфой, — вспыхнул Рон. Гермиона на секунду запнулась, пытаясь угадать, чего в его голосе сейчас больше: искреннего страха за неё или нахлынувшей ревности к тому, как уверенно Драко встал на её сторону. — С того, что половину конструкции собирала она. Если руны начнут вести себя иначе, скорректировать их сможет только человек, который понимает принцип построения. — Я точно пойду. А ты, Гермиона, — Гарри опёрся ладонями о край стола, — вчера еле стояла на ногах. — О, ну а ты три месяца назад вышел на задание с температурой тридцать восемь. — Не передёргивай, это совсем другое. — Он даже бровью не повёл. Гермиона почувствовала, как на неё накатывает раздражение. Больше всего на свете её бесила эта дурная привычка Гарри — думать о себе как о расходном материале. — Гарри, ты не можешь каждый раз решать, что твоя жизнь стоит меньше, чем чья-либо ещё. — Я пойду, — вдруг произнесла Джинни. Гарри дёрнулся, и кружка возле его руки опасно качнулась. — Нет, — его голос сорвался, потеряв всю прежнюю уверенность. — Ни за что. — Перестань решать за меня, — в глазах Джинни читалось упрямство, которое Гарри Поттер не смог бы переломить ни одним заклинанием. — Ты не имеешь на это права. Мы либо проходим через это вместе, либо никак. Для Гарри Джинни всё ещё иногда оставалась девочкой, за которой нужно было приглядывать. Для неё самой Гарри всё ещё оставался мальчиком в слишком большой школьной форме. И поэтому в определённых обстоятельствах они продолжали причинять друг другу боль значительно чаще, чем хотели. — Ты не идёшь, — отрезал Гарри. — Назови мне хоть одну разумную причину, почему нет? — Потому что это опасно — единственная и очень разумная причина. — Что за двойные стандарты? Мы обсуждаем задание, на которое ты собираешься идти. — Она скрестила руки на груди, не сводя с него глаз. — Джинни… — Нет, Гарри, это не честно. Ты не можешь одновременно требовать от меня быть рядом и делать вид, что я должна стоять в стороне каждый раз, когда становится страшно или опасно. — Вообще-то, Джинни права, — неожиданно подал голос Рон, который до этого момента молча изучал дно своей кружки. Гарри изумлённо поднял голову, не веря собственным ушам. — Ты это сейчас серьёзно? Принимаешь её сторону? — Абсолютно. — Рон пожал плечами с самым невозмутимым видом. — Рон, — Джинни сощурилась. Она знала своего брата слишком хорошо и почуяла подвох гораздо раньше всех остальных на этой кухне. — Но вся её правильная логика вообще ничего не меняет в реальности, — как ни в чём не бывало продолжил Уизли, разводя руками. — И что же именно не меняется? — уточнила Джинни удивительно спокойно. — Ты никуда не пойдешь. Будь ты хоть трижды права, я тебя из этого дома не выпущу. — Потрясающе! Просто потрясающе! — Она поставила кружку на стол, громко выдыхая. Джинни нелегко давалось то, что любящие люди иногда начинали путать заботу и право принимать решения вместо неё. — Джин… — Гарри попытался сделать шаг к ней, протягивая руку. — Нет, Гарри. — Просто послушай… — Нет, это вы послушайте, — перебила она, переводя ледяной взгляд с Гарри на брата. — Я правильно понимаю происходящее? Вы сейчас стоите здесь и совершенно серьёзно обсуждаете, кто пойдёт на опасное задание вместо меня, потому что решили, что сами способны справиться лучше? — Джинни, дело вообще не в этом, — хмуро буркнул Рон, упрямо сжав челюсти. — Правда, Рон? — Ага. — Отлично. Тогда объясни мне свою логику, Рональд, сейчас же! — Это слишком опасно, а ты моя сестра. Я уже потерял Фреда и не позволю ничему подобному произойти вновь. С этого момента разговор окончательно перестал обещать что-либо хорошее. — Если ты не заметил, — прошептала Джинни, и её губы едва заметно дрогнули, — я его тоже потеряла. Он был и моим братом. Рон едва заметно дёрнулся, но этого хватило, чтобы Гермиона поняла: попало. — Я просто пытаюсь тебя защитить, — с детской беспомощностью выдавил он, глядя куда-то в сторону. — А я тебя об этом не просила. — Как трогательно. — Драко стоял чуть в стороне, прислонившись бедром к старому кухонному шкафу. Последние несколько минут он наблюдал за происходящим со смесью раздражения и замешательства. — Чего тебе надо, Малфой?! — резко бросил Рон. — Ничего, но если вы собираетесь продолжать в том же духе, предлагаю сразу начать тянуть имена из шляпы. И, кстати, зарезервируйте мне заранее место, я всё-таки вырос среди таких домов и знаю их лучше всех. — Я пойду, — неожиданно встрял Невилл. — Я шесть лет ждал, пока кто-то другой сделает что-то за меня. Хватит! Если там сидят очередные чёртовы Пожиратели Смерти, решившие, что имеют право ломать людям жизни, я хочу быть рядом, когда им надерут задницы. — Мерлин тебя побери, Лонгботтом, — утомлённо пробормотал Рон, качая головой. — Меня тоже впишите, — вдруг сказал Дин. — Дин, ну куда ты-то лезешь?! — Нет, серьёзно! — Томас примирительно поднял ладони. — Я в этих ваших рунах понимаю примерно столько же, сколько Малфой в маггловских розетках, но, если вопрос стоит в том, чтобы снова зайти в какое-нибудь проклятое место, — я в деле. — Чёрт возьми, — выругался Гарри. Он стоял возле дверного проема, так сильно ухватившись за деревянную поверхность рамы, что побелели пальцы, и смотрел куда-то мимо всех присутствующих. — Вы вообще себя слышите? Мы говорим про чёртовых ублюдков. Про Пожирателей смерти, которым нечего терять. Гарри начал хаотично расхаживать по кухне, в надежде, что движение поможет удерживать мысли хоть в каком-то порядке. Не помогло, и внутри всё клокотало от бессилия. — Сначала идёшь ты, потом идёт Гермиона, потом Джинни, потом кто-то ещё, и мы опять делаем то же самое. Постоянно! Каждый грёбаный раз! Снова и снова! И почему-то до сих пор продолжаем вести себя так, будто это нормально. Будто мы так и должны жить! — Гарри… — тихо позвала Гермиона. — Чёрт возьми. Чёрт бы всё это побрал! Старая кружка громко ударилась о стену, и раздался неприятный звук раскалывающегося стекла. Лаванда вздрогнула, и чайная ложка выскользнула из её пальцев, звякнув о край стола. Невилл замер, всё ещё удерживая ладонь на спинке стула, за который собирался сесть секунду назад. Осколки посуды разлетелись по полу неровным светлым веером, докатившись почти до противоположной стены, а тёмный кофе брызнул по краю старого шкафа и деревянному полу возле Дина, который машинально отступил на шаг назад. Гарри Поттер рваным движением взъерошил волосы и быстро вышел за дверь, потому что кухня внезапно стала слишком маленькой для всего, что он пытался удержать внутри.

***

Гермиона нашла Гарри далеко не сразу. Сначала обошла гостиную, где Лаванда уже слишком энергично что-то объясняла Дину. Как часто повышенная громкость разговора обладала способностью отменять тяжесть последних нескольких минут? Потом заглянула в спальню, где оставленный впопыхах блокнот Гарри так и остался лежать на подоконнике, ожидая, что его хозяин вернётся с минуты на минуту. Снаружи оказалось холоднее, чем Гермиона рассчитывала, и она сильнее натянула рукава старой кофты, пытаясь сохранить остатки тепла. Старую винодельню окружали голые полосы земли и редкие деревья. Здесь никогда ничего не разрушалось и не оставляло после себя шрамов на камнях, но всё насквозь пропиталось чужой непроходящей болью. Гарри сидел возле старого деревянного забора, отделявшего виноградник от дороги. Чуть дальше она круто уходила вниз, растворяясь в узкой лесной полосе, и Гермиона сразу вспомнила Хогвартс. Память проснулась вместе с холодным воздухом и изгибом тропы. Глубоко внутри вдруг шевельнулось давно забытое ощущение дороги к дому Хагрида, той самой, по которой они когда-то спускались бесконечными осенними вечерами, когда ветер пробирался под мантии, а ботинки вязли в размокшей земле, но впереди всегда ждал свет окон, жёлтый и тёплый, размытый дождём или ранними сумерками. На минуту Гермионе почудилось, что стоит спуститься по склону чуть ниже, и из-за деревьев покажется знакомая покосившаяся изгородь, тыквы у хижины и огромная фигура Хагрида, машущего им рукой в знак приветствия. — Ты замёрзнешь. — Гермиона опустилась рядом с Гарри, и старая деревянная доска жалобно скрипнула под её весом. — Наплевать. Некоторое время они молчали, но сегодня это не ощущалось неловко. Честно говоря, молчать с Гарри Поттером Гермионе всегда было комфортно. — Помнишь третий курс? — неожиданно спросил он, глядя на кромку леса. — Эм, что именно? — Как ты вмазала Малфою. — Гарри, Мерлина ради. — Нет, серьёзно. Иногда мне кажется, что это до сих пор один из лучших дней моей жизни. Гермиона хмыкнула и шутливо пихнула Гарри в бок. Ветер медленно прошёлся по сухой траве вдоль дороги, где-то в чаще крикнула птица. Вокруг раздавались обычные звуки живого мира, которому не было никакого дела до их разбитых жизней. Земля продолжала вращаться, плевать она хотела на человеческие драмы. — Ты испугался. Гермиона даже не повернула головы — она и так всё знала. — Не только из-за рун, — Гарри крутил в руках волшебную палочку, сосредоточенно рассматривая каждую потёртость на ней. — Меня…накрывает, и я не понимаю, что со мной творится. Гермиона почувствовала, как тревога неприятно затрепетала за грудиной. — О чём ты? — Бывают моменты… — Он зажмурился и шумно выдохнул. — Моменты, когда мне кажется, что внутри моей собственной головы существует то, до чего я не могу добраться. Я стою перед закрытой дверью и знаю, что она должна открываться, но совершенно не помню как. — Это может быть перегрузка, — сказала Гермиона осторожно, ненавидя собственный голос, звучащий слишком правильного, будто она зачитывала диагноз из колдомедицинского справочника. — Гарри, ты пережил… — Нет, я хорошо знаю себя. Я знаю, как выглядит нарушенный сон, и как чувствует себя человек после войны. И прекрасно знаю, что такое паника. Я… знаю себя, — он ещё пристальнее начал разглядывать собственные руки, — но иногда я помню разговор, а потом внезапно начинаю сомневаться в самом воспоминании, что-то внутри постоянно сдвигается на полдюйма в сторону. — Ты пережил вещи, которые не должен был переживать вообще ни один человек. И если иногда тебе кажется, что внутри всё перемешалось… Гарри… — её голос дрогнул впервые за весь разговор. — Это не делает тебя сломанным. Ветер снова прошёлся по дороге, поднимая сухую пыль возле старого покосившегося сарая, и внезапная мысль заставила Гермиону поёжиться — они удивительно давно сидят вот так, рядом с чем-то плохим, пытаясь сообразить, как с этим жить дальше. Сначала это был тролль в женском туалете, потом Тайная комната, Сириус Блэк, Турнир Трех волшебников, следом война. Теперь другие сражения. Беда вокруг них никогда не заканчивалась, а человеческое несчастье всегда находило новые лица. Гермиона никогда прежде по-настоящему не задавалась вопросом, сколько вообще способен вынести человек, прежде чем внутри него что-то начинало непоправимо ломаться. Существовал ли предел? Какая-то невидимая граница, после которой становилось слишком много боли, к которой невозможно привыкнуть независимо от количества прожитых лет. Или люди просто продолжали идти дальше? Как всегда шли до них. Ведь войны существовали всегда. До них были другие поколения и другие семьи. Такие же дети когда-то выходили из своих домов в полной уверенности, что впереди их ждёт обычная жизнь. А потом они внезапно обнаруживали себя в эпицентре катастрофы и годами пытались понять, в какой именно момент всё пошло не так. И если так было всегда, если боль точно такая же неотъемлемая часть жизни, как любовь или дружба, тогда почему смириться с ней до сих пор кажется невыполнимой задачей? Почему человек никогда не учился? Почему чужое горе всегда выглядело менее страшным? Раньше Гермиона думала, что знания — это щит. Прочитай, узнай, подготовься, и ты сможешь выдержать абсолютно всё. Война эту веру растоптала. О страданиях можно знать всё, но так и не научиться держать удар. Понимание чужой смертности не спасает от удушья, когда хоронишь своих. Осознание несправедливости происходящего не мешает тебе яростно, до темноты в глазах, требовать от этого мира невозможного милосердия. Вся человеческая история состояла из людей, слишком искренне веривших, что их детям достанется мир лучше прежнего. Люди строили дома, заводили семьи, хоронили друзей, переживали войны, клялись больше никогда не повторять старых ошибок, а потом проходило несколько лет, десятилетий или столетий, и кто-то снова сидел рядом с кем-то любимым, пытаясь понять, почему человечество из века в век удерживало воду в ладонях и каждый раз удивлялось, обнаруживая пустые руки. Гермионе казалось предательством то, с какой дикой силой ей порой хотелось самой обычной, мирной жизни. За то, что они уцелели, нужно было платить, и этот счёт до сих пор не был закрыт. Стоило на секунду расслабиться и почувствовать себя хорошо, как в груди селилась удушливая вина: вы недосмотрели, вы опять сделали недостаточно. И Гермиона не сомневалась: если однажды их действительно будут судить за это — за попытку стать людьми после того, как слишком долго приходилось быть оружием, — какая-то часть её сама согласится с обвинением. — А помнишь как было на четвёртом курсе? — неожиданно спросил Гарри. Гермиона вздрогнула, насилу выныривая из омута собственных мыслей. — Почему именно на четвёртом? — Понятия не имею, просто иногда мне кажется, что тогда всё ещё можно было исправить. — Гарри, не надо, — её голос дрогнул от жалости к нему. — Нет, послушай. Гермиона покорно замолчала, уступая тому, что должно прозвучать. — Тогда всё ещё казалось временным. Я думал, что если очень постараться, сделать всё правильно… — Гарри горько усмехнулся. — Гермиона, я ведь правда верил, что однажды это закончится. А теперь думаю, что если через десять лет мы всё ещё будем искать Пожирателей? Что, если это… никогда не закончится? Гермиона положила руку в утешительном жесте на запястье Гарри, останавливая нервные постукивания палочки по ладони. Под пальцами ощущалось тепло его тела, и контрастная уличная прохлада принесла с собой другое воспоминание. Вокзал в Хогсмиде. Они впервые сошли с поезда, и впереди лежала жизнь настолько огромная и непонятная, что её даже невозможно было бояться по-настоящему. Гермиона почувствовала, как к горлу подкатывает тяжёлый ком от осознания, которому она долго не решалась дать имя. Правда была жестокой в своей простоте: какая-то часть их самих так никогда и не уехала с того перрона. Настоящие они, ещё целые и не знавшие войны, навсегда остались стоять там, среди детского гомона и неподъёмных сундуков. Человек шёл вперёд и неизбежно оставлял что-то позади, пока в один прекрасный день не обнаруживал, что зеркало показывает ему незнакомца. Кого-то, кого одиннадцатилетний ты испугался бы до смерти. И Гермионе, куда чаще, чем хотелось бы, чудилось, будто где-то в параллельной реальности всё ещё живут другие они. Те, у кого никто не отнимал детство. Сейчас же, сидя у забора со своим лучшим другом, она всем сердцем желала лишь одного — как-то его утешить. — Мы уже победили, Гарри. Но когда налетевший ветер заставил её поёжиться, Гермиона запнулась и вопреки всей своей логике тихо добавила: — Ведь победили?

***

Когда Гермиона вернулась в дом, её оглушил резкий металлический стук. Повторившись дважды, он сменился ворчанием: — Чёртова жестянка. Мерлин бы тебя побрал. Драко сидел на полу в тупике коридора, возле старого радиатора прямо на деревянном полу. Футболка слегка задралась на пояснице, оголяя полоску кожи над джинсами, рядом валялась отвёртка, найденная где-то в глубинах винодельни, и, по совершенно необъяснимой причине, лист пергамента с какими-то расчётами. — Ты что…пытаешься починить батарею? — Гермиона остановилась, не веря собственным глазам. — Я пытаюсь понять, — Драко раздражённо зыркнул на радиатор, — почему магглы добровольно согласились существовать в системе, где металлическая труба внезапно начинает издавать звуки умирающего гиппогрифа. — Она воздушится. — Она что? — Воздух внутри скопился, — пояснила она, подходя ближе. — Восхитительно. Ну, значит, магглы построили систему отопления, способную сдохнуть из-за воздуха. — Дай сюда. — Грейнджер, я почти разобрался, у меня всё под контролем. — Думаю, ты почти сломал её, подвинься, пока ты тут всё не затопил. Гермиона опустилась на пол рядом с Драко, чувствуя, как холод дерева пробирается сквозь ткань джинсов, наклонилась к старому радиатору и осторожно подкрутила небольшой металлический клапан сбоку. Внутри что-то коротко зашипело, булькнуло, а потом наступила тишина. Малфой сверлил несчастный радиатор оскорблённым взглядом. — Ненавижу маггловские вещи, — мрачно сообщил он. — Брось, ты просто ненавидишь проигрывать. — Это тоже. Гермиона улыбнулась. От Драко уютно пахло пылью и нагретым весенним солнцем, успевшим впитаться в одежду за время бесконечных выходов наружу, а ещё чем-то пряным, ставшим удивительно знакомым. Малфой сидел слишком близко, и она смогла заметить переливающееся серебро в глазах, цеплявшее свет из окна. — Грейнджер. — А? — Ты ужасно делаешь вид, что не пытаешься о чём-то спросить. — Да ничего такого. — Она нервно провела пальцами по шву джинсов, пытаясь унять внезапный внутренний зуд. Это было глупо до безумия. После всего, что они перенесли, странно было тушеваться перед Малфоем. Но одно дело — спорить о рунах, и совсем другое — лезть к нему в душу. С ним вообще всё всегда было в разы сложнее, чем с кем-либо ещё. — Что стало с твоими родителями? Его лицо на мгновение ожесточилось, но он тут же взял себя в руки, возвращая обратно безупречное спокойствие. — Мама уехала. Министерство предложило сделку. — Сделку? — Я помогаю им разгребать послевоенную грязь. В обмен она получила возможность исчезнуть достаточно далеко, чтобы фамилия перестала работать против неё. — Драко смотрел перед собой, медленно перекатывая отвёртку между пальцами. Нарцисса Малфой всегда существовала в памяти Гермионы отдельными яркими фрагментами: бледные тонкие пальцы на фарфоровой чашке, шёлк дорогого платья и этот её вечный, ледяной, оценивающий взгляд. Женщина, которая казалась ожившей статуей. И почему-то только сейчас, глядя на Драко в пустом коридоре винодельни, Гермиона вдруг осознала то, что всё это время лежало на поверхности. Ей даже стало стыдно за свою прежнюю невнимательность. Драко любил мать совершенно отчаянно. Мальчик, выросший в фамильном склепе, где постепенно исчезало всё человеческое, удерживал внутри себя единственного близкого, которого ещё мог потерять. Женщину, ради которой он сейчас и согласился стать разменной монетой для Министерства. В памяти тут же всплыло выражение лица Малфоя пару дней назад, когда почтовая птица опоздала на сутки. Вспомнился его панический ответ на то письмо. Вещи, мимо которых она тогда прошла, даже не задумавшись. Господи, да ей стоило выдать медаль за феноменальную слепоту. — А твой отец? — тихо спросила Гермиона. Про Люциуса Малфоя давно ничего не было слышно. Отвёртка в руках Драко перестала двигаться. — Сначала Министерство хотело разбирательства и показательные процессы. Потом кто-то решил, что будет проще отдать Люциуса дементорам. Гермиона почувствовала, как по спине пробежала колючая волна страха. — Прости, я не знала. — Знаю. Она почувствовала настоящий холод, абсолютно не связанный со старой батареей. Драко Малфой совершенно не умел позволять людям видеть себя сломанным. — Ты думаешь, что мне тяжело говорить про него, — обронил он, по-прежнему не глядя на Гермиону. — А разве нет? Мне кажется, нам всем сложно говорить про тех, кого мы потеряли. Уголок его рта едва заметно дёрнулся в каком-то подобии ухмылки. — Грейнджер, — очень спокойно сказал он, — я вырос рядом с человеком, который сначала научил меня пытать домовых эльфов, потом — правильно держать палочку, а значительно позже совершенно случайно продемонстрировал крайне поучительный пример того, как именно не стоит жить. — Но… — Гермиона инстинктивно подалась вперёд, но вовремя осеклась. — Пожалуйста, не надо пытаться делать из этого что-то красивое. — Я и не пытаюсь. — Пытаешься, я же вижу. Люди очень любят истории про искупление, Грейнджер. Особенно когда человек умирает достаточно трагично. Но как думаешь, можно ли сильно любить человека и одновременно понимать, что он заслужил почти всё, что с ним произошло? Гермиона не знала. Она отвела взгляд, уставившись на старый радиатор, который хранил на себе следы времени: потемневшую у креплений краску и крошечный пузырёк облупившейся эмали, который она почему-то начала поддевать ногтем. Раз. Потом ещё. И ещё. Глупая, въевшаяся привычка: когда мысли в голове начинали орать слишком громко, тело всегда спешило занять руки хоть какой-то чепухой. — Я стёрла память своим родителям. — Грейнджер… — Я была уверена, что поступаю правильно, — произнесла Гермиона, всё ещё не поднимая головы. — Тогда это казалось единственным безопасным вариантом. Крошечный кусочек старой краски наконец отломился и остался под ногтем — совершенно бессмысленная победа. — А потом выяснилось, что некоторые решения не перестают причинять боль только потому, что оказались правильными. Она подняла голову и почти сразу об этом пожалела. Драко смотрел на неё совершенно неподвижно. И, Господи, лучше бы язвил. Значительно проще было существовать рядом с Малфоем, который отпускал отвратительные комментарии про маггловские батареи или привычку Гермионы исправлять всё живое вокруг себя. Но было невыносимо трудно находиться рядом с человеком, который смотрел на неё с какой-то бережной, затаённой болью. Откуда в нём взялось это понимание, она не имела ни малейшего понятия, и это пугало. Эта неизвестность заставила её судорожно выстроить внутренние стены обратно. — Не смотри на меня так. Он очень медленно перевёл взгляд на стену, и это движение выглядело чистой воды уступкой. А уж в чём Гермиона была стопроцентно уверена, так это в том, что Драко Малфой в принципе не умел уступать без боя. — Что ж. Мы оба принимали отвратительные решения из крайне благородных побуждений, — произнёс он наконец очень ровно. — Поздравляю, у нас появился один общий жизненный опыт. — Это не смешно, Малфой. — Нет, — тихо согласился он. — Ни черта не смешно. Негромкий хлопок раздался где-то за окнами винодельни, и Гермиона сразу же встрепенулась. За последние годы существовало слишком мало вещей, способных заставить людей из Ордена прибывать без предупреждения. Драко вскочил на ноги первым, и Гермиона даже не успела заметить, когда вместо отвертки в его руке появилась волшебная палочка. Во дворе уже были слышны голоса Рона и Дина, старая винодельня пропитывалась новостями. И только выйдя наружу, стало поняла почему — Кингсли прислал людей. Чуть впереди остальных держался собранный и по-прежнему слегка отстранённый Энтони Голдстейн. Очки поблёскивали на весеннем солнце, а из-за отросших, давно не видевших ножниц волос отчетливо виднелся тонкий шрам, пересекавший лицо от уха до подбородка. Эрни Макмиллан изменился значительно сильнее. Гермиона помнила мальчишку, который слишком громко говорил, легко увлекался чужими идеями и умел бесить и располагать к себе одновременно. Но от него прежнего ничего не осталось. У мужчины, стоявшего сейчас на старой дороге, плечи стали заметно шире, а лицо — суше и жёстче, война напрочь стёрла с него фирменную пуффендуйскую доверчивость. Ханна Аббот держалась чуть позади парней. Сперва Гермионе показалось, что время пощадило её больше остальных. Светлые волосы были собраны в косу, под глазами легли почти незаметные тени усталости, но на левой руке, держащей тканевый мешок, отсутствовали три пальца. Когда они успели настолько повзрослеть? И когда это стало выглядеть настолько несправедливо? — Грейнджер, — Энтони улыбнулся первым, и от этого шрам на его щеке слегка натянулся, — выглядишь так, будто последние трое суток опять добровольно пыталась умереть ради науки. — Приятно знать, что ты ни капельки не изменился, — Гермиона говорила абсолютно искренне. — Значит, угадал. — Это было статистически вероятно. — Господи, — тихо и на редкость уныло пробормотал Рон. — Умников теперь двое. Эрни обменялся крепким рукопожатием с Гарри и Роном. Ханна тепло обняла Джинни, коротко кивнула Дину, а затем и Гермионе. И только Драко каким-то совершенно непостижимым образом умудрялся оставаться невидимкой — он стоял внутри их общего круга и одновременно за его пределами. Бывших Пожирателей Смерти люди узнавали слишком быстро, даже когда те больше не носили уродливых масок. Макмиллан посмотрел прямо на Драко. — Малфой. И на этом всё. Эрни не протянул руки и даже не кивнул толком, просто застыл, обозначив дистанцию. Очень взрослая разновидность презрения. — Макмиллан. Драко совершенно неподвижно стоял рядом с Гермионой, вероятно, слишком давно привыкнув к вещам подобного рода. — Так, Грейнджер, — Энтони подскочил к Гермионе, прижимая её к себе, — мне сказали, что ты здесь возглавляешь локальную исследовательскую катастрофу. — Тебе нагло соврали. — Хорошо, катастрофу международного уровня. — Мерлинова борода, Энтони, я ничего не возглавляю! — Гермиона в сердцах хлопнула себя ладонями по бёдрам. — Ты даже ругаешься точь-в-точь как в Хогвартсе! Грейнджер, — Энтони посмотрел на неё поверх очков, — ты в пятнадцать лет добровольно носила по коридорам учебник по арифмантике размером с небольшого грифона. Не лишай меня последних жизненных иллюзий. — Враки, это была совершенно нормальная книга. — Конечно-конечно! — Голдстейн замахал руками, притворно уступая в споре. — Она действительно не была такой большой, как ты говоришь, — насупилась Гермиона, недовольно отворачиваясь в сторону. — Мерлин, — Энтони улыбнулся чуть шире, и в этот миг её прошило странное осознание: она уже вечность не пересекалась с людьми из своего довоенного прошлого. Прямо перед ней сейчас стоял живой осколок того, мирного времени. — Вот ты точно вообще не изменилась! — Это абсолютная неправда, изменилась, да ещё как. — Да? — Он наклонился чуть ближе, будто действительно собирался внимательно изучить доказательства. — Всё ещё споришь раньше, чем дослушиваешь. Энтони привычным жестом хлопнул её по плечу. Ему не требовалось просить разрешения на эту простую школьную близость. Драко шевельнулся в паре шагов от Гермионы, и она не сразу сообразила, что пошло не так. Вроде бы всё оставалось прежним: та же идеальная осанка, те же светлые волосы, которые трепал ветер. Но серебро в его глазах застыло, став абсолютно чужим. Этот пустой, ледяной взгляд обдал её таким холодом, что по спине побежали мурашки. Энтони продолжал что-то говорить ей о Кингсли, но внимание Гермионы было рассеяно — она наблюдала за тем как Драко, больше не смотря в её сторону, лениво поправил рукав футболки, коротко кивнул кому-то из ребят на очередную реплику, которую, кажется, даже не дослушал до конца, а потом развернулся и зашагал в дом, слегка опустив голову. Когда-то давно Гермиона верила, что отношения между людьми строятся по тем же законам, что и всё остальное в мире. Нужно лишь запастись вниманием и терпением. Найти правильные слова и совершить правильные поступки. Добавить ко всему этому любовь в нужной пропорции. И всё обязательно получится, как сложное зелье или точный арифмантический расчет. Только вот жизнь чихать хотела на логику. Люди уходили не потому, что их недостаточно любили. Иногда причиняли друг другу боль не потому, что хотели. Иной раз внутри у человека скапливалось столько уродливого и тяжёлого, что он просто терял веру в своё право прийти с этим к кому-то другому. И, Господи, что Гермиона Грейнджер смыслила в отношениях? Ровно столько, чтобы сдаться и признать: вся её хвалёная логика в них была абсолютно бесполезна.